Аварийный выдох

— Ты убил его? Этот вопрос сорвался с уст Олеся как-то сам собой, когда они стояли на краю утеса и смотрели на бушующее море. Вот-вот должен был начаться настоящий снегопад, в очередной раз сменяющий уже порядком притоптанный ботинками, прижатый плюсовой температурой к земле снег на новый, свежий, хрустящий и чертовски трудно преодолимый. — Убил кого? Ефимова? — беззаботно отозвался Ларс, закуривая. — Странно, что тебя этот вопрос начал волновать только сейчас. Неделя прошла. — Просто подумал, а не всплывет ли он однажды здесь, — тихо отозвался мальчик, кутаясь в излюбленный проеденный молью, но до безумия теплый свитер и огромный рыбацкий плащ. Было тепло хотя бы от того, что Ларс все еще рядом с ним и, кажется, и думать забыл о своем бывшем любовнике. Олесь не знал, почему чувствовал именно это и почему так сильно, ведь, по правде говоря, он знал странного белоглазого демона всего ничего. Ну, пару месяцев, не больше. Хотя… все же месяц. Мальчик сбился со счета дней, а календаря под рукой не было. — Не всплывет. Я его оставил в живых, — честно признался Ларс, свободной рукой обнимая Олеся за плечи. — Подумывал, конечно, но незачем. Пусть ловит своего Молчанова сам, а я с ним давно поквитался. — Не боишься, что у него, если он всё же восстановится в должности, возрастут аппетиты, и он решит тебя сдать? Мужчина острозубо улыбнулся, выдыхая изо рта клубы белого сигаретного дыма. — Он прекрасно знает, что я с ним сделаю, если он сдаст меня. Не рискнет. Такие, как он, трусоваты. — А я думал, что ты сейчас скажешь что-то про своих союзников… — рассеяно обронил Олесь, плотнее прижимаясь к теплому надежному боку. — Что ему отомстят, и так далее. — Увы… — Ларс сделал глубокую затяжку, не отводя взгляда от затянутого свинцовыми тучами горизонта. — Увы, я за свою жизнь многим дорогу перешел. Никто не вступится. Единственные мои союзники — это ты и дед. — Тогда почему тебя не уберут? — поинтересовался мальчик, хотя лично для него ответ был очевиден — боятся. Но Ларс на это только улыбнулся и потрепал парня по отросшей шевелюре. — Я отошел от дел. — Когда? — Когда умер Макс. Я сдался ментам, признался во всех преступлениях, и мне дали пожизненное, а это, я тебе скажу, тот еще «курорт». Туда добровольно никто не пойдет. А я пошел. Олесь почувствовал, как неприятный мороз пробежал по коже, и прижался к Ларсу еще сильнее, пытаясь перехватить безумный пустой взгляд. — А потом сбежал? Зачем? — Я решил, что у меня теперь снова есть смысл жизни. Ты. Они постояли молча еще с минуту и вернулись в протопленный дом. Чайник как раз закипел, и Ларс заварил две кружки чая с сушеной клюквой и брусникой, и подтащил кресла поближе к печке. — Теперь ты расскажи мне про своих родителей, — нарушая царствующее безмолвие, попросил вдруг мужчина тихим заинтересованным голосом, когда они вдвоем уселись греться рядом с огнем. — Родителей? — нахмурился Олесь, натягивая рукава свитера на ладони, чтобы можно было обхватить горячую кружку руками. — Ну, папа много работал, приходил поздно, распускал волосы, они у него были длинные и почему-то из всего запомнились лучше всего, и ложился спать. Он говорил мне: «Спи, Леська, завтра поговорим», а на утро, когда я просыпался, он уже уходил на работу. Я, правда, совсем не помню, чем он занимался, но его никогда не было дома… Ларс задумчиво покосился на танцующие языки пламени и подкинул еще дров. Они помолчали, переваривая информацию, и Олесь многое хотел бы рассказать, да вот только то, что для него — важные кусочки разорванной жизни, для Ларса — всего лишь печальная история и неинтересные факты. Действительно, зачем ему знать, что отец любил приносить домой живые цветы и ставить их в огромную вазу на подоконнике. Не жалел же на них денег! Еще врал, что нарвал в саду, а ведь Олесь хоть был маленький, но не глупый. Знал, что такой букет в саду не нарежешь, такое только покупать надо за большие деньги. Отец любил цветы. И матери раньше их часто дарил. Таскал в дом охапками. Одни завяли — он другие несет. — И как он умер? — Заболел, — тихо ответил Олесь, на самом-то деле не желая касаться этой темы. Не потому, что до сих пор было больно, а потому, что до сих пор было стыдно, ведь он так и не осмелился спросить у бабки детали. — То ли от сифилиса, то ли от СПИДа, то ли от туберкулеза, то ли от рака. Я не знаю. Ларс серьезно кивнул и откинулся на спинку кресла, вытянул длинные ноги к огню. — А мама? — Я очень плохо ее помню. Она… пила. Но была очень красивая. — Ты не можешь этого знать. Она умерла, когда тебе было пять, — небрежно отмахнулся мужчина, глядя в потолок пустым взглядом. Олесь задумчиво кивнул, неопределенно пожал плечами и вдруг замер от муторного непонимания и хрупких догадок. — Постой-ка… Я не говорил тебе, когда она умерла. — Да нет, — Ларс глянул на него слегка насмешливо. — Говорил. Они снова помолчали, не зная что сказать еще. — Зачем тебе рука бабки? Вопрос сорвался с уст как-то сам собой. — На удачу, — безучастно пялясь в окно, рассеянно пробормотал Ларс. — Я… я, честно говоря, не знаю. После смерти Макса мозгами чуть-чуть двинулся. — Наркотики? Мужчина посмотрел на Олеся почти презрительно. — Это Макс был по наркотикам, а я даже траву и алкоголь презираю. Веришь или нет, но тогда, после визита мента, пил третий раз в жизни. Первый — по малолетству, второй — когда Макса не стало, третий — когда… — Ефимов дал тебе надежду? — подсказал мальчик. — Ефимов поставил меня перед выбором. Олесь не знал, что на это сказать, как на это реагировать. Он молчал, а вот Ларс, по своему обыкновению, заткнуться не мог. — Я пригвожден к трактирной стойке. Я пьян давно. Мне всё — равно… Этот стих Олесю был неожиданно знаком. Он пробормотал немного скомканное продолжение: — Вон счастие мое — на койке лишь для меня размещено. Ларс резко дернулся, выпрямился, весь подался вперед, вслушиваясь в слова. — Что? — недовольный такой реакцией на глупый стишок, фыркнул мальчик. — Это, вообще-то, Блок, — хрипло выдохнул мужчина, не сводя с него изучающего взгляда жутких глаз. — Ну и дерьмо писал твой Блок, — буркнул Олесь, отворачиваясь. — Чего ты так смотришь?! — Откуда ты этот стих знаешь? Голос Ларса стал настолько пугающе… ненормальным, что шутить или выебываться Бате сразу перехотелось. Хотелось ответить честно, и чтобы его наконец-то оставили в покое. — Прочитал в блокноте отца. Нашел недавно, когда уборку делал, в его личных вещах. Бабка-то всё скинула в кучу в кладовке, да так оно там и валялось, пока я не решил обои переклеить и не полез за стремянкой. — В каком блокноте? Олесь вспыхнул от гнева на прицепившегося к нему клещом мужчину. Блядь, ну какое ему дело до блокнота?! — Не знаю, личный, видимо, дневник! Там было вложено много листочков, и один из них с этим четверостишьем! Чего ты хочешь еще узнать? Цвет блокнота? Зеленый! В клетку или в линейку? В линейку! Ну знаю я стих Блока твоего ненаглядного, и что с того?.. Ларс с каждым его словом растягивал губы в неприятной улыбке все сильнее и сильнее, а вскоре и вовсе начал напоминать умалишенного Джокера «whysoserious». — Дай угадаю, стих был написан на салфетке. Сбоку еще нарисована ёлка? Олесь не помнил ёлку, но помнил точно, как держал в руках салфетку. Обыкновенную, белую, с тиснениями. — Д-да. — Я написал этот стих. — А Блок? — тупо переспросил мальчик понемногу начиная понимать то, что, по сути, было на поверхности всё это время. — Ну, переделал его стих. Мы сидели с Максом на конкурсе чтецов уже и не помню где. Выступал какой-то фрик, очень неумело читал Блока, и мне стало скучно, вот я и… — Бред. Моего отца звали Виктор, а не Максим. — Твоего отца звали много как… Ларс резко встал на ноги, прошелся к рассыпающемуся в труху шкафу и вытащил оттуда стопку… паспортов. — Виктор, Эммануэль, Джаспер, Отис, Себастиан… Но мать нарекла его Максом. Карелин Максим Сергеевич. Место рождения — прекрасный город Йошкар-Ола. Почти с ненавистью швырнув книжечки к ногам мальчика, Ларс отвернулся, закурил прямо в доме, пялясь пустым взглядом в крошечное окно. Олесь дрожащими пальцами взял верхний паспорт и медленно открыл его. С нечеткой фотографии на него взирал родной отец. Только светловолосый и совсем молодой… Мальчик уронил книжечку и обхватил себя руками за плечи, пытаясь собраться с мыслями, чтобы ответить хоть что-то, но вместо разумных вопросов он прохрипел: — Так он… твой любовник. Ты… — Олесь чувствовал, как задыхается от переизбытка эмоций. Нет. Всё это не может быть правдой. — …Отец мертв. — Я тоже так думал, пока ты не сказал про его дневник. Он бы никогда… — Ларс тяжело опустился в кресло и подпер голову кулаком, безучастно глядя в пустоту. — Он бы никогда не оставил его. Он бы уничтожил, но не… Олесь, он бы никогда, понимаешь? — Нет. Мальчик покачал головой, судорожно пытаясь вспомнить, что там было в том дневнике. Вырезки из газет, записи, сделанные небрежной рукой отца, фотографии, трамвайные билетики. Ничего важного. Мусор, который обычно собирают девочки-подростки. — Там компромат на меня. Он бы не оставил его. Он бы унес его с собой в могилу. Тогда… — Ларс запустил пальцы в свои кудрявые волосы и тяжело вздохнул. — Или его убили, или он и правда жив. — Ты с ума сошел?! — нервно буркнул Олесь. — Я был на похоронах! — И?.. Тебе было восемь. — Но там была бабка! Она точно узнала бы его или… — Он не общался с матерью Светланы. Она его за всю жизнь пару раз видела! — Ларс будто от нечего делать крутил в руках паспорт. — Я знаю, что ты хочешь спросить. Откуда мне вообще это известно. Но, чтоб ты знал, я общался с ним до самого конца. А потом уехал на месяц, и, когда вернулся… — он замолчал, будто пытался восстановить металл в голосе, не выдать дрожь. — Я увидел только могилу. Мне даже было не у кого спросить, от чего он умер. Врачи сказали, осложнение от СПИДа, но у него не было СПИДа. Он не блядовал и не кололся. Олесь и сам не понял, почему вообще так разозлился на эти слова, но колючий гнев всколыхнулся в душе, и мальчик буквально заорал: — Не смей так говорить о нем! Блядовал… сука, это ты его… ты… — Я? — Ларс жестоко усмехнулся и, мерзостно растягивая слова, издевательски процедил: — А знаешь ли, мальчик, что этот твой фетиш на удушение у тебя от отца? Видел бы ты, как он кончал, когда я засовывал свой член ему в глотку, перекрывая воздух. Олесь задохнулся, будто это ему что-то всунули в рот. Возмущение, обида, страх, злость, растерянность смешались воедино, создавая убийственный сплав. — Не говори так, — чувствуя, как подкатывают неконтролируемые слезы, прошептал мальчик. — О, я еще и не такое скажу! Он был просто шлюхой… Чертовски красивой шлюхой. — Заткнись! — Олесь закрыл уши руками и уперся локтями в колени. Ларс говорил все это, потому что ему и самому было плохо, но это было очень безответственно и глупо — выливать грязь на парня, который не меньше его потрясен внезапным открытием. — Заткнись, не… — Да-а, твоя мать была далеко не красавицей, — продолжал издеваться Ларс, скалясь подобно шакалу. — Кто вообще тебе этот бред рассказал? Вот отец у тебя был ходячий секс, а мать — бледная моль. Когда мамка и папка появлялись где-то на людях, при взгляде на твоего отца у мужской половины затвердевали члены, а у женской — соски. Ларс, кажется, и вовсе забыл, где находится. Он все бормотал и бормотал, глубже зарываясь в покрытые пушистой плесенью воспоминания. — Мы с Максом колесили по миру, промышляя всяким мелким воровством, спали в ворованных машинах и трахались как кролики под звездами, а потом нас занесло в твой родной город, где мой любовничек поимел одну из малолетних шлюх на какой-то школьной дискотеке, которая каким-то чудом понесла от него. Аборт религиозная мать ей делать запретила, а Максик решил поиграть в дочки-матери, вот ты и появился на свет у двух недорослей… Ему было семнадцать… — Хватит! — Олесь взвился на ноги, отшвырнув от себя чашку с недопитым медовым чаем. Та врезалась в стену и осыпалась кусками битой керамики. — Не хочу больше слушать эту грязь! Отец старался ради меня… И, не оглядываясь, он бросился в спальню вверх по лестнице, но жестокие слова все равно догнали его. — Твой отец был наркоманом и шлюхой. И уже на грани слышимости: — Но я любил его больше жизни.

***

Повалил снег такой силы, что, если вдруг кто решился бы высунуться на улицу в тот день, то мог бы лично убедиться, что уже через полметра ничего не было видно, лишь сплошная белая стена, упрямо пытающаяся выцарапать тебе глаза, придавить к земле морозным одеялом… Олесь сидел в комнате на втором этаже и смотрел в окно как какая-нибудь сопливая барышня. Он злился на весь мир и на одного придурка в частности. Не за то, что он вытащил его из родного болота, не за то, что до сих пор любит своего Макса (Олесь упрямо отказывался верить, что Макс — это его отец), не за то, что теперь он может бросить его ради любовника, нет. Олесь злился за жестокие слова, произнесенные с одной единственно целью — сделать больно. О, да, Ларс любил делать больно. Ларс мастерски умел это и наверняка, если бы Олесь хоть раз слышал термин «социопатия», он бы применил его, дабы блеснуть весьма сомнительными знаниями. Увы, но применил бы он его неправильно, ведь Ларс ранил своими словами намеренно, но только потому, что ему самому было чертовски больно. Сначала Олесь бесился. Он ходил из угла в угол, рычал вполголоса проклятья и в панике продумывал пути к отступлению. Как ему быть дальше? С позором вернуться в город, где его не ждут, а поджидают? Да и как уйти, когда вокруг километры непроходимого снега?! Но потом его отпустило, и он вспомнил, что если тот бред про паспорта правда, то у него, вообще-то, есть отец. Поверить в то, что отец жив… слишком тяжело. Он больше половины жизни прожил с четким осознанием, что сирота, что никому он не нужен и никто, вообще-то, не нужен ему. А если отец и правда в беде? Нужно спасать. А если отец и правда наркоман и шл… проститутка? Нужно вытягивать его из этого дерьма. А если Ларс теперь решит снова быть с Максом? Нужно… Олесь схватился за голову и глухо застонал, тяжело опускаясь на край кровати. Блять, подумать только, всего пару часов назад он был счастлив! Он стоял с Ларсом на краю утеса, прижимался к нему всем телом и размышлял об убийстве с такой легкостью, будто он уже является частью этого безумного белоглазого демона. О чем он только думал?! О его руках, способных поддержать, если вдруг Олесю вздумается упасть. О его губах, произносящих порой вещи, от которых кровь в жилах замерзает. О его члене, который уносит на седьмое небо от удовольствия. Крупные снежинки колотились в стекло с таким омерзительным шорохом, будто сотни тысяч легкокрылых суицидальных бабочек пытались ворваться в комнату. Сумеречная пурга разметалась на ошметки и выла одиноким волком, а Олесь чувствовал себя так, что и сам был бы не прочь взвыть. — Мальчик?.. Дверь тихонько приоткрылась, и в комнату сунулась виноватая морда Ларса. — Чего тебе? — хриплым от долгого молчания голосом сварливо пробурчал Батя, низко опуская голову и поглядывая на мужчину до краев полными обиды глазами. — Ты голодный? Я приготовил нам ужин. Олесь промолчал. С одной стороны, хотелось отказаться, гордо вздернуть нос и отвернуться, а еще лучше — лечь спать, пусть даже не было еще и пяти вечера, но с другой стороны, очень хотелось есть, да и помириться с Ларсом тоже… — Ты прости меня, — виноватая морда стала еще более несчастной. Мужчина змеей проскользнул в комнату и прижался спиной к стене, устало сгорбив плечи. — Я наговорил тебе гадостей. — Да уж! — фыркнул Олесь, потупившись. — Ты… — Я знаю, что поступил омерзительно. Но возьми во внимание, что раньше, с Максом, я в упор не замечал, что веду себя неподобающе! — горячо воскликнул Ларс, всерьез, кажется, думая, что это охуеть какой аргумент. И Батя хотел уже указать на это, возмутиться, но с каждой секундой Ларс становился все печальнее, а потом и вовсе пробормотал растерянно: — Наверное, из-за этого он меня бросил. — Бросил? — Олесь заинтересованно вскинул бровь, склонив голову к плечу. — Ты же говорил, что был с ним до самой смерти. Ну, то есть, до конца. Ларс кивнул, наконец-то поднимая глаза на мальчика. — Он любил цветы. Я носил ему цветы. Один букет вял — я тащил другой. И так на протяжении восьми лет. — Ты?.. Картинка сложилась. Все те букеты, которыми была заставлена их квартира, как в каком-нибудь цветочном ларьке, на самом деле подарки любовника отца? — Так мы идем ужинать? — заискивающе заглядывая в глаза мальчишки, поинтересовался Ларс, мягко улыбаясь. Олесь кивнул.

***

— Почему ты ничего не предпринимаешь? — В смысле? — Ну, чтобы спасти его. Ворочать языком после ошеломительного оргазма было сложно. Двигаться тем более. Олесь и сам не знал, зачем вообще спросил, ведь он и не думал об этом, ведь он просто лежал на кровати и пялился в потолок, прислушиваясь к стихающей вьюге за окном. — Я не уверен, что ему нужна помощь, — тихо ответил Ларс спустя минуту напряженного молчания. — Понимаешь ли, он всегда был немного… зависимым. Ему нравилось, что есть кто-то, кто готов его содержать только за его… кхм, красоту. — Он правда был так красив? — слова эти получились чуть сильнее притрушенные ревностью, чем планировалось, но назад уже вернуть ничего нельзя было. Ларс снова ненадолго замолчал, будто припоминая. Голос его сделался задумчивым и почти мечтательным, и в нем сквозила такая глубокая щемящая тоска, что у Олеся у самого сердце сжалось от боли. — Он взял всё самое лучшее от природы. Ты, наверное, не помнишь детали, ты был мал, но от природы у него светлые вьющиеся волосы и потрясающие кошачьи глаза. Такие прекрасные и томные… Опушенные длинными густыми ресницами на верхнем веке, и маленькими частыми — на нижнем, и всё это выглядело так завораживающе красиво, будто глаза его удивительные были подведены египетским кайаловым карандашом… Твои глаза от него. А вот цвет волос от мамки. Олесь повернулся на бок, чтобы лучше видеть мужчину, и тот, несмотря на свою отстраненность, тоже развернул к нему голову, ласково улыбнулся и потянулся поцелуем к подставленным губам. Крепкие руки огладили впалый мальчишеский живот, прошлись по ребрам к спине, а потом вниз по пояснице к обнаженным белым ягодицам. Туда, где все еще было чувствительным и растянутым… — Ларс, подожди… — зашептал мальчишка, выгибаясь, но не пытаясь остановить мужчину. — Ла-арс… — Ну что? Ты же хочешь. — Стой! — Олесь вцепился в его плечи, дурея от ощущения проникающих в саднящую дырочку пальцев. — Стой! Ох… Ты должен… мы должны… Свободная рука схватила мальчишку за шею и уткнула лицом в подушку, не позволяя договорить. Ларс слишком хорошо знал, что тот хочет сказать, но слушать и слышать его не желал. Он надавил сильнее, заставляя улечься грудью на кровать, а сам навалился сверху, прижимая истекающую головку к блестящей от остатков смазки и его собственного семени дырочки. Надавил пальцами на покрасневшие эластичные края, с удовольствием наблюдая, как складочки медленно растягиваются, обнажая нежные розовые стенки… Олесь дрожал всем телом, инстинктивно дергаясь, пытаясь вдохнуть воздух, но бедра его вскидывались вверх, призывно расставлялись шире, и между стройных белых ног уже уверенно стоял налившийся юношеский член. — Ты просто шикарен, мальчик! — восхищенно воскликнул Ларс, ударяя открытой ладонью по крепкой белой заднице. Олесь взвыл от нетерпения, подаваясь навстречу терзающим его задницу пальцам, сжимал в руках мокрую от слез и слюны подушку и безостановочно потирался членом о матрас, уже не соображая, что делает. Кислорода не хватало. Он путался в волокнах наволочки, проникая в легкие микродозами, не позволяющими отключиться, но позволяющими впасть в паническую агонию. Сил на то, чтобы как-то закончить свою мысль да и вообще вспомнить, что он там «должен», просто не было, и он лишь с остервенением рвал зубами подушку, требуя все больше и больше внимания к себе. — Какой же ты… — прохрипел Ларс, приставляя головку к пульсирующей розовой дырке и втискиваясь в горячее распаляющее тело. — Ты просто… прелесть. Такой горячий, такой… Олесь не понимал что этот псих вообще говорит. Он скулил как щенок, которому наступили на хвост, и молился, чтобы Ларс не сбился с ритма. Ему нужно было именно так. Нужно было чувствовать эту распирающую боль, плавиться под ласкающими руками, слышать прерывистое дыхание и биение черного сердца. Он знал, вернее, догадывался, что что-то там «должен», но не был уверен, что на самом деле хочет этого. Ведь это все просто исчезнет, ведь родной отец… хах, просто уведет у него Ларса. Наверное, потому что они всегда принадлежали друг другу, а Олесь… Олесь просто тень Макса. Мальчик глухо зарычал, грубее, чем следовало бы, насаживаясь на терзающий его член и кончая не столько от удовольствия, сколько от эмоционального напряжения. Он вытерпел безжалостное завершение, позволяя Ларсу вколачивать в себя остатки неуемной страсти, а потом просто отполз в сторону, подтягивая к себе поближе одеяло. Иррационально, глупо, несправедливо, но он чувствовал себя обманутым, изнасилованным и брошеным.

***

— Нет, когда кидаешь, не думай о том, попадет он в цель или нет. Просто кидай со всей силы… Олесь покрепче сжал рукоять и швырнул, как ему и велели. Нож ударился в стену и упал на свежевыпавший снег к остальным таким же. — Расслабь кисть, — Ларс вложил в ладонь мальчишки очередной нож и легонько пальцами сжал тонкое белое запястье. — Вот так, расслабься. Ни у кого с первого раза ничего не получается. Кивнув, Олесь попробовал еще раз. Нихера. Нож опять ни на миллиметр не застрял в рассохшейся древесине. — А отец хорошо кидал? Вопрос вырвался сам собой. Олесь не планировал ничего спрашивать, тем более сейчас, когда они уже неделю ни словом не обмолвились о нем, притворяясь, будто ничего и не было. — Макс не умел кидать, драться, стрелять и воровать, — практически безразлично произнес Ларс, вкладывая очередной в протянутую мальчишескую ладонь. — Я не позволял ему лезть в эту грязь. — Как видишь, зря. Он по уши, кажется, вляпался и сам, — фыркнул Олесь и со всей дури метнул нож в стену их дома, переливая злость в физическую силу. Лезвие легко, как в масло, вошло в доску и задрожало с едва слышным комариным жужжанием. — Неплохо, — похвалил Ларс направляясь к дому и собирая с земли поблескивающие ножи. — Но что ты имел в виду? Олесь удивленно приподнял бровь и сунул руки в карманы, пытаясь согреть озябшие пальцы. — Как что? Ефимов сказал, отец у этого твоего Молчанова, с которым вы давние враги. Ты не подумал, зачем вообще ему папа? Твой любовник. — Я вообще старался об этом не думать, — бесцветным голосом буркнул Ларс, на миг прикрывая глаза рукой, будто у него очень болела голова. — Знаешь, Макс сделал свой выбор. Он еще тогда его сделал, когда предпочел твою мать мне. А теперь только подтвердил его, раз так ловко провел меня… — Блять, Ларс, не тупи! — шокировано выдохнул Олесь, хватая мужчину за локоть. — Не по доброй воле он там! Я думаю… нет, я, конечно, понятия не имею, какие терки у тебя были с Молчановым этим, но все-таки, может, он издевается над отцом, чтобы выместить свою злость? В конце концов, не зря же папа просил найти тебя! Ему нужна твоя помощь, понимаешь? Ларс только фыркнул на это и высвободил рукав своей куртки из цепких мальчишеских пальцев. — Он наркоман, Олесь. Всегда был. — Но… — Хватит, мальчик! — рявкнул Ларс, всерьез разозлившись. — Ты, кажется, не до конца понимаешь всю глубину проблемы. Твой отец много лет твердил мне, что сам справится, что я не нужен ему, что без меня ему будет лучше, а теперь вот вдруг с какого-то перепуга спустя десять лет он вдруг очнулся и решил просить у меня помощи. Ефимов же сказал, у него была ломка. Он просто словил неудачный приход. Мальчишка упрямо сжал зубы. — Сути дела это не меняет. Он нуждается в нас. Ларс глухо выматерился, возведя глаза к затянутому обложными снежными тучами небу, и вдруг согласно кивнул. — Хорошо, я узнаю всё, что смогу. И, если ему действительно нужна моя помощь, я помогу.