Аварийный выдох

На улице, прямо под самыми окнами, залаяла бродячая собака, а вскоре послышался рокот мотора… Олесь вскочил на ноги и, путаясь в пледе, кинулся к окну, жадно всматриваясь в скользящий по дороге желтый свет фар, разгоняющий мрак, с тоской осознавая, что вот этот медленно переваливающийся по ямам «БМВ» — чужой. Совсем чужой автомобиль. Страх ледяной рукой сжал горло, и отчаяние снова выползло из затянутого паутиной угла. Будто в поисках поддержки, он оглянулся на лежащего на кровати Ларса, но ответом ему послужило безмолвствование. — Боже, Ларс, я не знаю, что делать, — зажимая рот рукой, пытаясь приглушить рвущиеся наружу слова, прошептал Олесь. — Очнись, пожалуйста… На подкашивающихся ногах он вернулся к кровати и сел на край, не отрывая гипнотизирующего взгляда от бледного лица мужчины. — Пожалуйста, Ларс, мне страшно… — мальчик схватился рукой за свой ошейник и подполз ближе, накрыл исполосованную белыми шрамами ладонь своей ладонью и с силой сжал пальцы. Он хотел его разбудить. Он просто больше не мог оставаться в одиночестве. — Умоляю, проснись! — истерически всхлипнул Олесь, крепко зажмурившись. — Мне нужна помощь! Совет… Ларс его не слышал. Он не был в коме, но… — Пожалуйста! Ты же такой живучий, ты же всё можешь! Папа ушел почти сутки назад и до сих пор не вернулся. А если с ним что-то случилось?.. Я такой идиот! Почему я не настоял, почему я не убедил его взять пистолет?! В эгоистичном стремлении быть услышанным, Олесь еще сильнее сжал пальцы, впиваясь ногтями в ладонь Ларса. Он так хотел разбудить, так злился… — А еще я очень голоден, хочу спать и мне холодно, — пожаловался мальчик уже шепотом, рассматривая следы-полумесяцы от своих ногтей на бледной коже. — Но я защищаю тебя. Видишь, я бы не бросил! Никогда, Ларс! Он был уже готов подтянуть колени к груди, обхватить их руками и совсем по-детски зарыдать, но пальцы мужчины вдруг погладили его ладонь, отвечая лаской на грубость. Дыхание перехватило, Олесь склонился над ним, пытаясь в тусклом лунном мерцании рассмотреть жизнь в осунувшемся лице. Черные ресницы Ларса дрогнули, и медленно-медленно, нехотя, голубые глаза открылись. — Л-ларс! — слабо прошептал мальчик, мимолетно касаясь поцелуем иссушенных губ. — Я позову врача! — Нет, — пальцы Ларса, сжавшие тисками тонкое запястье, показались невероятно сильными, пусть голос и был едва слышен. Впрочем, понадобилось всего пара секунд, чтобы проскользивший по комнате взгляд, профессионально отслеживающий обстановку, стал осознанным и… опасным. — Дай сюда, — он протянул руку ладонью вверх, и Олесь без лишних слов вложил в нее пистолет. — Макс… — Слышал, — хрипло отозвался мужчина, проверяя магазин. — Что мне делать? Ларс, что делать?! — Ко мне. Властно хлопнув ладонью по матрасу рядом с собой, он посмотрел на Олеся так… зло, что мальчик отпрянул. — Какого хера?! — потратив последнюю каплю терпения, завопил он на весь дом. — Я… Да я…! Что за «ко мне»?! Я тебе не собака! — Что вы тут устроили?! — громким злым шепотом прорычал вбежавший в комнату спустя всего десяток секунд доктор. Он, не обращая внимания на пистолет, деловито поправил капельницу, поднял край простыни, глянул на повязку. — Вам и так сказочно повезло, что ранение скользящее, а вы… Задыхающийся от обиды и несправедливости Олесь даже не слушал, да и ничего сказать не мог. Он отошел к окну, не желая смотреть на Ларса. Да чтоб он еще раз… Да чтоб… — Молодой человек, можете… Олесь только отмахнулся от него и, обняв себя за плечи, выскочил в коридор. Он хотел бы убежать и дальше, но остановился как вкопанный, услышав слова врача: — Необходима срочная госпитализация. Иначе он умрет. Умрет? Ларс? Тот самый, за которым Олесь чувствовал себя как за банальной и заезженной «каменной стеной»? Не-ет, такие, как Ларс, если и умирают, то по своей собственной инициативе, обдолбавшись кокаином или пустив себе пулю в висок, не потому что пути назад нет, а потому что слишком много всего позади. Потому что надоело. Черт, да такие люди, что даже имен не имеют, руководят самой смертью, зовут на безумный танец и крутят ею так, что она, изможденная, распаленная, забывает о них, ночует в чужих постелях, а утром сбегает еще до рассвета. Такие, как Ларс… — Вы слышите меня? Седовласый старик в домашнем халате и тапочках с протертыми до дыр стельками, заглянул в лицо Олеся выцветшими глазами. — Ему нужно… — Но… — Никто ничего не узнает, даю слово. Врач положил руку на худое мальчишеское лицо и с силой сжал. — Ваш отец когда вернется? — Я вообще не знаю, вернется он или нет! — слишком резко ответил Олесь, вскинув голову и, стараясь, чтобы слова звучали не слишком пафосно, добавил: — Теперь, пока Ларс не очнется, все вопросы решать придется со мной.

***

В больничной палате было тесно. Так тесно, что создавалось впечатление, будто раньше эта крохотная комнатка была чуланом или какой-то подсобкой. В ней было темно и пусто. Из мебели — высокая кровать, тумбочка со всякими медицинскими штучками, какие-то аппараты с огромным количеством трубочек и проводков да высоченный шкаф, набитый хламом. Олесю казалось, что он сходит с ума в этой комнате. Особенно страшно, когда он вдруг оказывался в темноте, будто вне гравитации. В такие моменты он желал лишь одного — найти рукой руку Ларса, потому что иначе казалось, что с каждой секундой безмолвствующая смерть приближается к ним шаг за шагом. И тогда он начинал говорить. Говорил сквозь вакуум, рассматривая мертвецки бледное лицо Ларса в болезненном освещении медицинской аппаратуры, читал по губам его молчание, вслушивался в едва слышное дыхание жизни. Лишь бы только старуха с косой отступила. Он нашел для себя какое-никакое решение в первый же день. Подчинившись природному любопытству, распахнул дверцы шкафа и из множества никому ненужных пыльных книг на одном из неприметных бурых корешков рассмотрел наполовину стертые золотые буквы, ранее складывающиеся в слова «Серебряный век. Поэзия». Кажется, Ларс однажды назвал Блока Царем Серебряного века? Теперь он читал стихи вслух. Читал всё подряд: Ахматову, Цветаеву, Пастернака, Есенина, но чаще других — Блока. Вообще-то Олесь не любил поэзию. Ни одного стиха не знал наизусть. Разве что «Я помню чудное мгновение…», а дальше не помнил. Но Ларс же любил Блока, да?.. Вообще он потерял счет времени. Сколько они пробыли в этой палате? Сколько слов сказали друг другу за это время?.. — Живые спят. Мертвец встает из гроба, и в банк идет, и в суд идет, в сенат… Чем ночь белее, тем чернее злоба, и перья торжествующе скрипят… — с выражением прочел мальчик, стараясь не обращать внимание на ноющую боль в спине. Стих ему не нравился, но он продолжал тем не менее. Аппаратура тихо пищала, капля за каплей тянулся по трубочкам в вены Ларса препарат, а Олесь, непонятно зачем и для кого, читал. — В зал многолюдный и многоколонный спешит мертвец. На нем — изящный фрак. Его дарят улыбкой благосклонной хозяйка — дура и супруг — дурак… Ему вдруг показалось, что стало холоднее. Он кинул быстрый взгляд на окно, за которым уже ночь давно вступила в свои права, и прислушался. Шуршали шины по растрескавшемуся иссушенному морозом асфальту, голые ветки клена с омерзительным цинизмом расцарапали когтями кузов автомобиля, но что за машина Олесь не смог бы определить даже если бы подошел к окну. Темно, да еще и разлапистая ель мешает… Заглушили мотор, захлопали дверями… Значит, не иномарка. Он ужасно боялся услышать этот тихий хлопок, с которым закрываются двери в новых машинах. Например, в «Хонде». Той, из которой стреляли в Ларса. Глупо, конечно, ведь сменить машину не сложно, но… Олесь погладил пальцами кобуру, спрятанную под курткой. Нет, если придут — он будет готов. Он надеялся, что будет готов. Закончив с одним стихом, он начал другой. Тому, невидимому пока гостю, понадобилось всего ничего — каких-то три четверостишья, чтобы зайти в больницу, каким-то чудом проскользнуть мимо дежурного, по коридору и налево, чтобы… — …На дне речном я встретил камень и схоронил свою любовь… — успел дочитать Олесь, услышав шаги за дверью. Голоса, тишина, секунда… — Река — девица. Звезды — очи. Она, как прежде, хороша! — раздался веселый и до боли знакомый голос. Слишком веселый… Неестественно веселый. Дверь резко распахнулась, и Макс, сияющий беззаботной улыбкой, в распахнутом пижонском пальто и блядских узких джинсах, появился на пороге. По-хозяйски осматривая взглядом мерцающих звездами глаз тесную убогую комнатушку, он, такой весь великолепный и гордый, протянул театрально: — …Но лунный блеск холодной ночи — ее остывшая душа! Олесь неторопливо отложил книгу в сторону, педантично заложив между страниц календарик в качестве закладки, медленно поднялся на ноги и сделал маленький шажок навстречу распахнувшему объятия отцу, а потом… Он сделал это прежде, чем вообще успел подумать. Пальцы сами сжались в кулак, и он, вспомнив свое дворовое, проведенное в бесконечных драках детство, четко поставленным ударом стер довольную улыбку со смазливого личика Макса. — За что?! — охнул отец, прижимая руку к скуле. — Ты где, сука, шлялся?! — рявкнул во весь голос Олесь, а потом, завыв, будто сирена, обуреваемый гневом, еще громче: — Под чем ты?! Он и сам бы не смог ответить, откуда в нем взялось столько ярости, но его голосом будто… будто говорил Ларс. Вот точно так же тогда, в «скорой», сам Макс перенял черты его характера, манеру поведения, тон, взгляд, опыт… Руки не слушались Олеся. Они сами вцепились в мягкие кудри на затылке отца, сами задрали ему голову, заставляя посмотреть в глаза. Непреодолимое первобытное желание подчинить своей воле захватило разум, и мальчик зарычал, крепче сжимая пальцами светлые пряди. Макс, пытаясь удержаться на ногах, схватил его за плечи и повис, едва ли не рухнув на пол. Иррационально, омерзительно, неправильно, но мальчика вдруг прострелило болезненное, будто электрический разряд, возбуждение, когда он увидел в повлажневших от слез глазах отца страх, а между пухлых розовых губ — проскользнувший юркий язычок. Точно током шандарахнуло — секунда, и прошло, только всё тело судорогой сводит. Он уже не помнил, зачем вообще это сделал, зачем схватил отца за волосы, зачем ударил. Знал только, что уже никогда не сможет забыть, как сладко причинять кому-то… боль. Испугавшись гадкого и вполне осознанного желания, он отпрянул, но пальцы запутались в светлых волосах Макса, будто в ловушку поймав его на месте преступления. — Отпусти! — в ужасе завопил отец, пытаясь отцепить от себя руку мальчишки. Он, кажется, тоже все понял. Увидел во взгляде то темное и нехорошее, что тенью следовало за Ларсом. Нет. То, что было тенью Ларса. Было Ларсом. Олесь стоял как оглушенный, молча позволяя распутывать прилипшие к мгновенно повлажневшей ладони пряди, и всё думал, думал… Так вот, что испытывает Ларс, глядя на Макса. Вот, как он это чувствует. Нет, бред, наверное. Не может же Олесь всерьез… — боже, даже подумать стыдно! — хотеть своего родного отца! Даже если это что-то с ним произошло из-за влияния Ларса! Даже на одну сотую секунды! Нет! Он не может реально возбудиться от одного лишь присутствия Макса! — Ты под феном? Или MDMA? — обреченно прошептал мальчик, опуская освобожденную руку. Он хотел бы спрятать оттопыривающий ширинку джинсов член, но тьма и так прекрасно с этой задачей справлялась. Нужно было спросить что-то еще, может… может, даже извиниться, но язык не поворачивался, да и что тут объяснять, когда он сам еще не разобрался? Макс пригладил спутанные пряди и гордо вскинул подбородок. Пусть даже отрицать или подтверждать не было вообще смысла, ведь зрачки почти полностью закрывали золотистую радужку, но он все равно выдохнул оскорбленно: — Ты мне еще морали тут почитай! — Я ждал тебя, вообще-то! — рявкнул Олесь, отступая на шаг назад, к кровати Ларса. — Я не знал, что делать! Отмахнувшись, как от назойливого насекомого, Макс суетливо обернулся, закрыл дверь, и только тогда произнес: — Всё нормально закончилось, так что не нуди! Мальчишка от такой наглости подавился воздухом, но сказать ничего не успел, Макс не позволил себя перебить. — Я договорился с Кутовским, что, если Ларсу станет хуже, он отвезет его сюда, в эту больницу. Я знаю здесь врача. Как видишь, всё обошлось, ментов еще не вызвали. — А ты где был?! Макс, не в силах усидеть на одном месте, принялся ходить из угла в угол. — Приехал в ТЦ, кое-как обменял шмотки, потом понял, что вдвоем мы с тобой не справимся, и поехал к нашему общему знакомому, — отец замер, прислушиваясь. — А вот и он идет. Дверь аккуратно открылась, и в тесную палату вместе с потоком хлынувшего из коридора тусклого больничного света вошел Ефимов. Рука его была перевязана и болталась на поддерживающем бандаже, но в целом он выглядел хорошо. — Зачем? — холодно поинтересовался Олесь, пальцами касаясь ледяной руки Ларса. Ефимов склонил голову к плечу и иронично улыбнулся, от чего его покрытое возрастными морщинами лицо стало будто моложе. — Потому что нам нужна помощь, — снова как само собой разумеющееся, отозвался Макс и, плавной, кошачьей походкой, приблизился к сыну. Это Олесь ненавидел, кажется, больше всего на свете. Под наркотой отец становился до неприличия соблазнительным, каким-то совершенно демоническим взглядом заманивая в свои сети неудачников-рыбаков. На него в такие моменты хотелось смотреть не отрываясь, чтобы не пропустить, как вьющиеся белокурые локоны, будто невесомые, взметнутся вверх и волной спадут на плечи, как заискрятся звезды в глубине янтарных глаз, как лукавая улыбка коснется изогнутых чувственных губ… А еще хотелось слушать, пусть даже голос был капельку капризный, неестественно мелодичный, будто потусторонние пальцы касались струн кельтской арфы. Макс завораживал, пленял, а потом… уничтожал, когда в голову несчастной жертвы приходило осознание, что… Что думать так о родном отце — неправильно. — Мне нужен Ларс! — выдохнул Олесь, испуганно уткнувшись глазами в пол. Макс был так близко. Смотрел понимающе и издевательски, будто говорил: «И ты туда же! Все мужики одинаковые, думаете членом!», но… — Тебе нужен Ларс, а мне нужен был покой, — тихо произнес отец, опускаясь на колени рядом с сыном и заглядывая ему в глаза. Олесь зажмурился, а потом, чтобы скрыть смущение, наполнил свой голос гневом: — И где же ты столько времени шатался, что успел обдолбаться?! — Имею право, — в этот раз спокойно и без истерик заявил Макс и, обернувшись на Ефимова, еще чуть тише произнес: — Пойми меня, мне вовсе не хотелось бросать тебя! Я и не думал всерьез, так… мечтал. Я пошел на парковку, забрал тряпки, сдал их в магазин, а когда уже ехал обратно, всё думал, думал… Мальчик медленно открыл глаза, уже зная, что услышит дальше. Он мельком глянул на застывшего посреди комнаты Ефимова, который тоже смотрел с интересом, будто Макс для него открывался с другой стороны. И действительно, голос отца был виноватый и чуточку пьяный, но связность речи ясно указывала на то, что действие наркотика почти закончилось, пусть даже зрачки были огромные и блестящие. — Сынок, много лет назад я совершил ошибку и поверил Молчанову. С тех пор я десять лет практически не видел солнечного света, ничего не решал и… — Макс замолчал, зубами вгрызаясь в нижнюю губу, пытаясь сдержать слезы. — Извини, что говорю это всё тебе. Я правда не хочу жаловаться, ведь это был мой выбор, но хочу, чтобы ты понял меня. Я решил, что мне надо побыть одному. Олесь внимательнее посмотрел на отца, зацепился взглядом за воротник его рубашки, тонкую белую шею… — Вот значит как?.. Побыть одному? — хмуро пробурчал он, касаясь пальцами фиолетового засоса на гладкой коже. — Снова трахаешься по клубам? Макс отстранился, избегая прикосновения, кинул беглый взгляд на Ефимова и слабо, будто извиняясь, улыбнулся. — Это… Это другое. Такой поворот событий возмутил Олеся еще сильнее. Другое?! Отец всё твердил, что ему надоело быть чьей-то секс-куклой, и вот он снова, если верить улыбке, лезет в постель с малознакомым мужиком, чтобы… — А как же жена?! — рявкнул он, уставившись на мента с такой ненавистью, что тот даже, кажется, отстранился. — Карьера?! Всё? Увидел смазливое личико, доступную дырку и?.. Резкая боль обожгла щеку, голова метнулась в сторону, и перед глазами вдруг все побелело на пару мгновений. Олесь прижал ладонь к горящей щеке и непонимающе, точно так же, как совсем недавно сам Макс, посмотрел на отца. — Не смей так говорить обо мне! — зашипел он, все еще стоя на коленях перед сыном, но теперь, опираясь руками по обе стороны кровати, он медленно-медленно приподнимался, приближался, угрожающе, как готовящийся к нападению мартовский кот. — Я тебе не доступная дырка!.. Мальчик вспыхнул от возмущения и стыда, открыл рот, чтобы ответить хоть что-нибудь, но не успел. Макс, всего секунду назад, кажется, готовый вцепиться зубами ему в горло, вдруг с невероятной легкостью разорвал зрительный контакт, опустил глаза вниз… Олесь проследил за его взглядом, обнаружив то, что смогло отвлечь отца от их очередной ссоры. — Ларс! — радостно выдохнул мальчишка. Рука Ларса крепко сжимала белое запястье Макса. — Я позову врача! — вызвался Ефимов, кидаясь прочь из палаты, кажется, желая убраться подальше от почти осязаемой, плотной, как густой ноябрьский туман, атмосферы предстоящего скандала.

***

— И где Макс? — голос Ларса был все еще слабым, пусть он изо всех сил и старался придать ему твердости. Олесь скинул на пол свой рюкзак и присел на край кровати, избегая смотреть в пронзительные голубые глаза. — Не знаю, может, квартиру снимает, а может, у Ефимова живет, отрабатывает его деньги, видимо, — с каждым словом яда в голосе было все больше, а последнее и вовсе прозвучало так гадко, что мальчика и самого передернуло от отвращения. — Извини. В любом случае, у меня в номере он не появлялся. — Ничего, — Ларс протянул руку и коснулся ледяными пальцами мальчишеской щеки, заставляя взглянуть на себя. Олесь посмотрел и… и будто провалился в бездонный колодец, где уже не было ни солнечного света, ни воздуха, потому что всё его существо затопила жгучая боль, граничащая с мазохистским удовольствием. На губах Ларса играла такая знакомая ироничная улыбка, что… захотелось тут же сказать какую-нибудь гадость, чтобы разрушить этот хрустальный момент. — Он уничтожает нас, — произнес он, надеясь, что это прозвучало не слишком драматично. — Его общество. Ты стал совсем другим. Я тебя не узнаю. Он был готов к тому, что Ларс просто посмеется над ним или же проигнорирует, но нет-нет-нет. В глазах мужчины заискрилась настоящая тревога. Он подался вперед, на миг поморщившись от боли в простреленном боку, и притянул Олеся к себе, заставляя улечься рядом. Мальчик, осторожно как никогда, положил голову на грудь Ларса, прислушиваясь к мерному биению родного сердца, и вдруг почувствовал такое успокоение, будто только и ждал этого момента. Можно было бы больше ничего и не говорить, но, ласково погладив мальчишку по спине, почесав за ушком, точно котика, Ларс прошептал: — Скоро всё это закончится, и мы куда-нибудь с тобой отправимся. Куда захочешь. Буду выполнять малейшую прихоть… Олесь напрягся после этих слов, отстранился, заглядывая в мечтательные посветлевшие глаза.  — И ты не будешь… — он запнулся, не сумев выговорить громкое и теплое «любить», предпочтя ему легкомысленное и острое: — …хотеть меня меньше, чем Макса? С ним ты так не церемонился. Ларс вздохнул, но не от досады, а так, будто родитель, удивляющийся наивности своего дитя. — Ты же сам это почувствовал, да? — Что почувствовал? — настороженно переспросил Олесь. — Его магию. Я видел, как ты теперь на него смотришь. С опаской. Будто боишься, что эта… кхм, искра опять вспыхнет. Смысла спорить не было. Мальчишка вновь положил голову на грудь Ларса и прикрыл глаза, предпочитая всё остальное выслушать в спасительной темноте. — Его всегда хотелось подчинить, сломить волю, заставить бояться, потому что он особенно красив в такие моменты, а тебя… — мужчина ухмыльнулся едва заметно, но Олесь почувствовал теплую улыбку в его голосе: — А с тобой хочется сотрудничать. Я знаю, ты боишься, что я с тобой, потому что ты похож на отца. Но честное слово, малыш, я люблю тебя именно потому, что ты на него не похож! Олесь еще крепче зажмурился, прекрасно понимая, что ускоренное сердцебиение, прерывистое дыхание и неестественную неподвижность скрыть ему не удастся, а значит Ларс будет прекрасно осведомлен, какое значение эти слова имеют для его юного любовника. Это слово на букву «Л». — Я, правда, иногда в погоне за впечатлениями забываю о еде, сне, прочих удобствах и в постели тоже порой перехожу черту, но я буду стараться исправляться. Правда, начать все равно придется с работы. — Ты знаешь, кто стрелял? — Ну, разумеется, я знаю, — пробормотал Ларс, плотнее прижимая к себе встрепенувшегося мальчишку. — Я как-никак убил Громова, его охрану, Молчанова, дружка этого придурка и… и еще нескольких уродов, на которых мне указал Макс. Олесь не стал уточнять, догадавшись, что все они так или иначе были связаны с десятью годами заключения и насилия, а детали… он и так узнал много лишнего. — И теперь у тебя много врагов? — Нет, — Ларс самодовольно хмыкнул, а потом, смеясь, добавил: — Теперь самое время вспомнить о друзьях. И семье.