Ересь

      Эротизация насилия — в чистом виде, думает Крис, косясь на полуголого Стэна. Эванс знает, как это работает. Возьми стандартного голливудского красавчика (ну, можно не совсем стандартного, для разнообразия), раздень его, можно слегка, сбрызни маслом, кровью — по вкусу, дай ему тело, вылепленное по лекалам мастеров итальянского Возрождения, выгни ему болезненно шею, выдели светом и напряжением каждый мускул, каждую вену на руках — и готово: его можно резать и жечь, и это будет выглядеть горячо, а не мучительно. Возьми плохого парня, дай ему трагедию, дай ему разбитое сердце, заверни в красивое лицо — готово, вы восхитительны, вы создали нового кумира. Заставь его посмотреть в камеру взглядом невинного агнца, принужденного к злу, и вот он уже двигает с первого плана сочувствия канонного героя. Это работает. Хиддлстон — лучшее тому подтверждение. Импровизированная армия Локи полнится новобранцами с устрашающей скоростью. Крис смотрит на Себастиана, распятого в кресле, слышит очень достоверный, до костного мозга пробирающий, крик боли, и думает, что видит немного больше. Или немного не то. Агнец в Зимнем Солдате, обернутый в черную кожу и оружейные ремни не просит сочувствия. Он требует мести. Агнец гневается, и боль отзывается в нем не столько страхом, сколько яростью. Он — воплощение насилия, как идеи, во всем его разнообразии: он одновременно жертва и убийца, тот, кто принимает страдание и тот же, кто его приносит, носитель боли с функцией ее накопления и раздачи, ходячая дуальность, вынос мозга, блядь. Себастиан играет Солдата так, что Крис не сочувствует ему, вообще ни разу. Все хуже — он готов идти убивать вместе с ним. Плечом к плечу. Как Стив Роджерс со своим Баки Барнсом. Себастиан Стэн открывает Крису все новые грани его персонажа. Абзац просто, такое ощущение, что сам Эванс своего героя не знает вовсе, зато знает Стэн. Иногда кажется, что тот знает вообще все. Блядский цыганский колдун с обдолбанным взглядом и блядским же, сука, ртом. Криса дергает, рвет лоскутами — в сторону. На площадку, под камеру, в очередной дубль, который он испортит, потому что Стэн выгибается в кресле золотисто-черной литой дугой, и кричаще мычит от боли, сквозь капу и стиснутые челюсти. Мозг входит в диссонанс с самим собой, потому что глаза видят концентрированный воплощенный секс, а уши слышат боль и страх. Крис не знает, что хуже. Его растаскивает между своим возбуждением и мукой Солдата. Это почти забавно, потому что выбор — несостоятелен. Никакой муки здесь нет, Себастиан просто талантлив. А возбуждение — есть, пожалуйста, прямо сейчас и здесь, и сильное, ошпаривает изнутри, как глоток кипятка. Завтра у них первая съемка драки на мосту, а через неделю Стэн уезжает на месяц и вернется к самому концу съемок. К тому моменту половина каста уже разъедется по домам. Крис, скривившись, невольно наблюдает, как Фрэнк дурашливо, с пискляво-девчачьим «ты вот тут недостаточно блестишь» прыскает на Стэна приторно пахнущим маслом из ядерно-розового распылителя с изображением свинки Пеппы. Себастиан хохочет, фыркает, прямо как кот, и отбивается от атаки с помощью мокрого полотенца. Крис ненавидит клубничную карамель, которой пахнет масло, и это хотя бы на градус снижает его желание облизать Стэна с головы до ног. И он мелочно и грандиозно завидует Грилло, не только потому что вот так выглядеть в его возрасте, мужииик, кому ты продал душу за это, но еще и потому что Фрэнк совершенно без палева шлепает Себастиана по заднице и тот отвечает наигранным, громким, женским, мать его, стоном, смеется заливисто и швыряет полотенце точно в ухмыляющуюся фрэнкову морду. Крису завидно, так едко, и сильно, его изнутри выгладывает это чувство, до дырок, до пульсирующих прорех. С ним Стэн так свободно себя не ведет. Хотя, не на него тут перекладывать — Крис и сам бы не посмел, чувствует отчетливо: игривым легким шлепком не ограничился бы, или силу бы не рассчитал-то точно. Он почти ощущает это — как сладко было бы впаять тяжелый удар, с силой, с оттяжкой, до ожога в ладони, и на излете — сгрести пятерней, сжать упруго, потянуть, подцепив ненароком ремень под ягодицей, столкнуть тело со своим телом, и держать. Держать вот так, хозяйским захватом, с претензией, с полным, блядь, правом. Он хочет себе это право. Твою мать. — Я повторюсь, но. Ты пялишься, — тактично выдает кто-бы-вы-думали-ну-разумеется-Йоханссон. Призрак замка Моррисвиль с упругими сиськами. Ебать же тебя в три прогиба, думает Крис, почти даже не дернувшись. Ну вот кстати, почему бы ему не подумать о «ебать в три прогиба Скарлетт». Ну почему нет. Невинная фантазия на старую подругу, с невесомым налетом условного инцеста. Это такие мелочи. — Ты чудовище, Скарлетт, — вздыхает Эванс, обреченно глядя на Йоханссон. Та криво и кратко ухмыляется, но отвечает пугающе серьезно: — А ты идиот. Что у вас с ним происходит? С тобой что происходит? То ты косился на него, как на смертного врага, словно это он у тебя роль увел, а теперь ты сидишь тут, и сталкера изображаешь. Тебе уже давно не семнадцать. Разберись с этим дерьмом, Крис, пока вопросы не пошли, — она кивает сама себе, — что бы это ни было за дерьмо. Эванса подташнивает — чужая правота паршиво переваривается. Если заметила Скарлетт, может заметить Фрэнк, может заметить кто-то из техников или ассистентов, может заметить пресса. Скотт, мама. Себастиан. Мысль о том, что Стэн может узнать пугает так же, как информированность журналистов. Ему совершенно неохота отвечать на их кокетливые вопросы, мол, это у вас семейное? Каак, и вы тоже? А что насчет ваших сестер? Ему совершенно неохота наблюдать хорошо замаскированное презрение и разочарование в себастьяновом взгляде. Просто пиздец как неохота. Потому что Себастиану прилетит тоже, его изваляют в таком дерьме, что представить страшно, и пока они отыгрывают свою крепкую стопроцентно гетеронормативную мужскую дружбу за пределами съемочной площадки, все ок, все будет ок, но стоит перейти черту, считай, ты труп, они оба даже не вполовину Иен МакКеллан, а у Стэна и без того репутация… не без вопросов. Подставившись сам, Крис подставит и друга. Блядь, да друга ли? Кто он для Криса? А он сам для Себастиана кто? И надо бы послушаться мудрой женщины, и разобраться «со всем этим дерьмом», хотя бы даже ради собственного спокойствия. Потому что одно дело — дрочить на коллегу, потому что у того классная задница и совершенно невероятный рот, но совсем другое — дрочить и плакать от того, что этим потрясающим ртом коллега ласково улыбается не тебе. У Криса мандраж, дурацкий такой причем, как перед выпускным экзаменом, когда от твоего ответа зависит, или, по крайней мере, тебе кажется, что зависит, вся твоя дальнейшая жизнь. Он сидит в гримерке, ждет Меган, пытается читать статью о белых карликах, и мозг не улавливает ничего, кроме уведомления с предложением перевести телефон в режим энергосбережения. Самому бы перевестись. Эванс бросает статью, не дочитав даже до половины, закрывает слипающиеся глаза — опасная игра, он рискует заснуть мордой в стол. Лениво прикидывает, сколько Меган получит за фотографии его, пускающего слюни на упаковку очищающих салфеток. Он знает, ну, ладно, он почти знает, что Меган этого не сделает, но мысль уже в его голове, она уже там, и так просто от нее не избавиться. Любая мысль, как чертов Себастиан Стэн. Себастиан Стэн — все чертовы мысли. Уйди куда-нибудь из моей головы. Уйди уже. Через неделю. Через неделю Стэн уедет на целый месяц. Это такой прекрасный, прекрасный шанс перетряхнуть свои мозги и вернуть обратно без этой лишней светлоглазой детали, без этой проклятущей цыганской вирусни, отдающей контроль над разумом — другому человеку. Крис уже чувствует это освобождение, предвкушает его. Он почти чувствует эту потерю. Почти оплакивает ее. Это так глупо, господи, так невообразимо глупо, что едва не смешно. Но потом происходит то, что заставляет Эванса сомневаться не то что в своей адекватности, но во вменяемости в принципе. Меган, его гример, темноволосая и светлоглазая, и, при более удачных обстоятельствах она вполне могла бы быть сестрой Себастиана. У нее пухлые, красиво изогнутые губы, покрытые сейчас странного оттенка помадой, словно пыльной алой, темной и яркой одновременно, Крис не может придумать определение цвету, словно и не было у него долгих и мучительных уроков живописи. И вот — этот пиздец — это даже хуже самого наиполнейшего пиздеца, самого глубокого падения, грехопадения, и всего такого, где в конце от тебя остается только клякса на асфальте. А Себастиан все еще должен ему желание, они так и не обговорили ни условий ни рамок, и, ох, зря, обговорить стоило сразу, потому что картинка, вставшая с устрашающей четкостью, перед глазами, закрыв нахрен обзор… это просто…твою мать. Он видит вместо Меган — Стэна, в костюме Солдата, с его разрушительным взглядом, и его неприлично красивые губы выкрашены в этот цвет — как кровь под тонким слоем пепла. Господи. Господи боже. Что же это. Крису хочется скукожиться до размеров бейсбольного мяча, завернуться в самого себя, вовнутрь, куда-нибудь поглубже, пусть даже в собственную задницу, сколлапсировать и исчезнуть к чертям, с мягким, стеснительным «пуфф». Откуда же это вылезло, из какой хтонической глубины, из какого непроглядного фрейдова бессознательного всплыла эта ненормальная картинка — как окурок в унитазе, когда родители вернулись домой; как труп со дна твоего пруда, на берегу которого ты стоишь и клянешься, что никогда не видел этого человека — доказательство вины. Стыдное, как секс-игрушка, выпавшая из твоего чемодана в аэропорту. Меган мягко интересуется, что у Криса с лицом. Тот видит, как двигаются ее-не-ее губы. Приступ паники у меня с лицом, внутри себя орет Эванс, запоздало понимая, что несчастной девушке сейчас как раз работать с этим вот всем. Он ничего не может придумать в ответ, ни одного достойного объяснения, поэтому просто улыбается, напрягая для этого даже пальцы ног, той улыбкой, которую скармливает камерам и журналистам, и говорит, что просто задумался. Задумался он, как же, два раза. Меган еле слышно хмыкает и молчит, раскладывая по столу свои гримерские прибамбасы. Кожаная скрутка перед внутренним взором Эванса меняет содержание с кистей на скальпели. Крису хочется курить. Он надеется, что Меган будет молчать и дальше. Его уже не так уж пугает предстоящая съемка, его не пугает то, что Стив Роджерс, похоже, и правда был до одури влюблен в своего Баки, и Крис, сам не зная об этом, отыгрывал это именно так. Его не пугает даже то, что кто-то может что-то просечь. Все меркнет перед этой дикой, нелепой, идиотской, горячей, как весь ебаный ад, картинкой. Себастиан Стэн в своей черной порно-коже, в металлическом блеске, в ремнях, застежках и ножах — Венера в мехах — снимает намордник и под ним, на его губах — кровь и пепел. Себастиан Стэн, который должен Крису желание. Пока Эванс превращается из самого себя в Капитана, то, короткими перебежками, выведывает у гримера производителя и название помады, заплетая на автомате какую-то несостоятельную совершенно версию не то про племянницу подруги сестры, не то про проигранное Маки пари, он даже не пытается быть убедительным, ему все равно. Съемка сцены едва не убивает его. Кроме прочего, в самом прямом смысле — он отвлекается, оступается, путает верх и низ, и очень неудачно приземляется спиной на часть какой-то декорации. И, когда он приходит в себя, вокруг — шухер и ужас в глазах — куча народа с бутылками воды, вентиляторами, полотенцами, бинтами, и еще черти чем. Крису кажется, что в руках одного из техников он замечает газовый ключ. Ключ к ответу на вопрос «что же мне теперь делать». /нет/ Себастиан склонился прямо над ним — взгляд обеспокоенный и виноватый, он всматривается Крису в глаза, щелкает пальцами перед лицом, и Эванс очень старается не видеть того, чего нет, когда тот говорит: — С добрым утром, детка, — его взгляд, блядь, распластывает по асфальту, — это нечестно, Эванс, использовать меня как инструмент, чтобы отправить самого себя в нокаут. — У него очень виноватый голос, когда он спрашивает Криса о его самочувствии. Оно у него так себе, по ходу дела, потому что Эванс все равно видит окровавленный пепел у Стэна на губах — темным ровным контуром — хотя знает, что этого всего нет. Но он говорит, что все ок, нормально, ребята, не надо кипеша, работаем. Он поднимается, опираясь на стэново плечо, перегретое, под блестящим пластиком. Он терпит и улыбается, пока толпа гримеров приводит его в товарный вид, он убеждает Тони, что может продолжить, и за это время внимательный взгляд Зимнего Солдата парадоксально прогревает его до костей. Они отснимают сцену всю, с первых же дублей. Ощущение такое, что крисова травма сработала для всех волшебным пинком под зад. Крису хорошо, в нем две таблетки викодина и странное воодушевление. Тони дает ему выходной на завтра, тут же, не отходя от кассы, сразу после команды «снято», и выпинывает с площадки, со словами «ты молодец, погордиться собой можешь и по дороге». Эванс доползает до трейлера и валится спать, даже не раздевшись. Ближе к ночи его будит Себастиан, и не просто так, а стуком в дверь, деликатным, но неприлично долгим, словно все знает, ждет, пока Крис вынырнет из сна, напоминающего больше кислотный бэд-трип с отсылками в Страну Оз и к Люциферу Валентину. Насчет последнего — Крис на полном серьезе жалеет, что ему вообще об этом что-то известно. Себастиан приносит с собой пиво, мазь от ушибов и дотлевающий закат. И стоит на пороге, в каких-то разболтанных джинсах, в растянутой выцветшей футболке, он красивый до потери пульса, залитый со спины малиновым и золотым, и Крис думает, что его кожа должна быть на вкус очень сладкой. Крис так влюблен. Он такой идиот. Стэн перехватывает плывущий крисов взгляд, обламывает его жесткой линией нижней челюсти, встряхивает демонстративно шестериком пива и, видимо, устав ждать надлежащего приглашения, просачивается в трейлер, как к себе домой. Не вампир, — отстраненно думает Эванс, провожая взглядом влажную линию прилипшей к левой лопатке футболки. После часа полунепринужденной болтовни обо всем и ни о чем, после пары пива, Крис, обреченно и доверчиво, подставляет Стэну голую спину. И умирает. И умирает, и умирает, и умирает, с каждым прикосновением теплых, покрытых мазью пальцев к своей коже. Каждое легкое и бережное касание оказывается смертельным ударом. На одиннадцатом (да, он считает) он уже готов просить то ли пощады, то ли контрольного. Он готов завалиться на спину и раскинуть руки, а там — будь что будет. Он готов признаться Себастиану в любви и всех своих грехах. Он засыпает. За эту неделю до отъезда Стэна, они сближаются настолько, что вся крисова паника, в компании бесчисленных «что если», отползает, поджав полинявший хвост, в самый дальний и темный угол мозга, тот единственный, куда не достает свет себастьяновых глаз. Тот вечер, с пивом и мазью, словно сломал между ними какой-то барьер. Формат их общения не изменился ни капли, Стэн все так же называет Криса исключительно по фамилии, а тот, в ответ зовет его «секси сибас» — прозвищем, которое Себастиан терпит только от автора — Маки, и не переносит ни от кого больше. Но Эвансу нравится наблюдать, как кривится красивый рот. Однажды это погубит его, конечно. Он рассказывает Стэну историю про ядовитую игуану, виновато-выжидающе таскавшуюся за укушенным ею хозяином, и тот отвечает, что рано мол еще, он Криса пока не кусал. Крис жалеет об этом. И, как полный придурок, хватается за это ускользающее неоднозначное «пока». Их отношения, боже, бред-то какой, развиваются устрашающе быстро. Крис не успевает, пытается, но нет: у него в руках — муляж руля, и «эй-эй-эй, там надо было повернуть направо», но ему прилетает пылью в лицо, ангельской, сука, и, нет, прости, это уже давно не Канзас. Вся эта ересь напоминает Эвансу какую-нибудь смертельную болезнь, вирус, с очень долгим инкубационным периодом, бессимптомным, тихушным, и стремительным развитием. И обрушивается осознание, что не помогут таблетки, химия, знахари, платные клиники в Эл-Эй с акциями на безоперационное удаление грыжи, аппендицита и геморроя, плюс бонус — увеличение члена по фотографии. Ему придется вырезать какой-нибудь очень важный орган, может быть даже два, и он заранее скучает по всему набору. Себастиан вплетается рунической вязью со своих колец прямо в сетку кровеносных сосудов. Они ближе сходятся на любви к космосу и старому Голливуду, едва не начинают спорить о теории струн, но быстро понимают, что ни один из них не знает об этом достаточно. Себастиан открывается все больше, и это как шаги к сокровищу — дорога из желтого кирпича, и Изумрудный город все ближе. Ты уже давно не в Канзасе, Элли. Забудь Канзас. Оставь Тотошку на ближайшей границе, вынюхивать наркотики и нелегальных мигрантов. Со Стэном, оказывается, можно говорить вообще о чем угодно, он охотно поддерживает почти любую тему: от политики и мазни Сая Твомбли до прокладывания Китайского Шелкового пути. Он любит говорить о музыке и не очень — о семье. О своих старых фильмах вспоминает со стиснутыми зубами. Крису не нравится это выражение на стэновом лице, и он избегает таких разговоров. Себастиан — сокровище, самое настоящее, у него изумительная улыбка, правда, крышеснос, но когда ты знаешь, что эта улыбка — лично для тебя, только для тебя — один на один — это вообще как божья благодать. И Эванса размазывает огромнейшей, чудовищной силы, нежностью, потому что каждый разговор с Себастианом, каждый пойманный взгляд, это как возвращение домой, в безопасность и тепло, в место, где можно снять настоебенивший костюм Кэпа, галстуки и рубашки, где можно зарасти бородой до состояния гризли и не пытаться казаться кем-то, кем ты, в лучшем случае, просто не являешься. За эту неделю большую часть сцен с Зимним Солдатом успешно снимают, Руссо обожают Стэна совсем уж беспардонно, и Крис радуется. Честно и откровенно — за него. Криса разрывает между своими чувствами и чувствами Стива, и то, что все это — к одному, по факту, человеку, упрощает дело ровно настолько же, насколько превращает в ад. Успокаивает разве что то, что у его героя все было намного запущеннее и страшнее. И Эванс очень, очень-очень, по-человечески, впервые — вот так, надеется, что у его персонажа однажды все будет хорошо. Перед своим отъездом Себастиан напоминает Крису о выигрыше, что-то вроде, если ты вдруг забыл, Эванс, то вот теперь я тебе напоминаю. Эванс вдруг не забыл, как бы ему забыть, если чертов тюбик помады — в ящике прикроватной тумбы в трейлере, а Стэн — вот он. Крис не знает только, как это озвучить, ни малейшего представления не имеет. Знаешь, Себ, я хочу накрасить тебе губы и одеть в костюм Солдата, чтобы потом всю жизнь дрочить на этот светлый образ. И смех и грех. И полный звиздец.