Чёрная калла

      Они шли с Хосоком вдоль одной из главных улиц, разговаривая о всяких делах, которыми им предстояло заняться в ближайшее время. Чимин поздоровался со своей знакомой, которая помахала ему рукой, пока они проходили мимо цветочной лавки. Та из милости захотела подарить несколько свежих веточек альстромерии, от чего Чимин не мог отказаться, поэтому с краснеющими щеками принял простой душистый букет и поторопился за авариэлем.       Хосок казался счастливым, на самом деле. Он сочувствовал Чимину, когда тот скучал по Юнги, когда по его лицу текли редкие слезы из-за разлуки и от мыслей о том, как он там. Чон откинул свои предубеждения, в которых могли быть запечатлены лишь взаимоотношения между эльфами, и Юнги для него казался очень хорошим и правильным для Чимина человеком. Чувствовалось, что Юнги любил, как и Чимин, и Хосок видел ту боль в глазах, когда им пришлось расстаться.       Когда портал закрылся, Чимин почувствовал, что отверстие, через которое они могли держать друг друга за руки, было заложено новыми кирпичами. Будто их окончательно разделило, заточило каждого в своих мирах. И только мысли друг о друге, связь с душой и теплые воспоминания держали их над землей.       Чимин казался абсолютно здоровым все это время, в какой-то степени счастливым. Он был измотан, как эльф, который ждал любимого с войны или как отец, который волновался за свое родное дитя. Хоть это не одно и то же, но Чимин выглядел так. Глаза его были усталыми, но в них плескалось блестящее счастье, он улыбался, думая о том, как они встретятся. Чимин вытащил Хосока на прогулку по городу ради этого, чтобы выбрать что-нибудь для Мина, когда тот сможет посетить их. Чимин знал, что Юнги не заставит себя долго ждать.       Чимин не был болезненно бледным или не способным передвигаться, видеть и дышать. Он был нормальным. Хоть его душа была в теле мужчины из параллельного мира, Чимин не чувствовал себя хуже. Ничего не могло произойти такого, чтобы он оказался на грани смерти. Не должно было произойти.       Вдруг Чимин остановился, на мгновение почувствовав, как в его груди завязывается тугой узел. Дыхание сразу сбилось, как и его движения, в момент ставшие такими тяжелыми и неестественными. — Хосок, подожди, — Чимин тяжело выдохнул, когда они уже выходили на другую узкую улицу, прямиком к дому Лина, который недавно просил их зайти. Паку стало не по себе.       Хосок насторожился, обернувшись на своего брата, который бегал глазами по дороге, своим рукам, ничего не понимая, — Ты устал? Тебе плохо? — Нет, не должно быть. Такое лёгкое, — он посмеялся, прищурившись, не поднимая взгляда на Хосока, — чувство недомогания. Видимо, я уже давно не ел. — Чимин, ты стал пренебрежительно относиться к своему здоровью, думаешь, Юнги понравится, когда он увидит тебя в таком виде? — Хосок потихоньку двинулся дальше, придерживая Чимина под локоть. — Лин тебя сейчас накормит и даст тебе полежать.       Чимин кивнул. Это было не чувство недомогания. Эта была самая настоящая звенящая в ушах боль, сбивающая дыхание. Ему больно. Чимин не хотел говорить Хосоку об этом, потому что считал, что хорошее отношение к его любимому человеку быстро поменяется и, что было неизбежно, Юнги возненавидят. Чимин еле шёл за Хосоком, и его маска упадка сил стремительно крошилась, как глиняная старая ваза, ударившаяся о землю. Чимин отчаянно тянул момент и рассчитывал, что обрушится уставшим на кровать в гостевой комнате у Лина, не привлекая к себе лишнего внимания. Но все шло совсем не так, как ему хотелось. — Мне с каждым разом все тяжелее идти с тобой, — заметил Хосок, не поворачивая головы. Он лишь удобнее подхватил Чимина под мышки и спокойно шел дальше, думая, что торопливость будет исчерпывать силы Пака с большей скоростью.       Чимин ничего не успел ответить. Ему хотелось кричать. Хотелось рвать и метать. Но вместо этого он заткнул себя ладонью, слегка согнувшись. Тело внезапно взяли непонятные адские судороги, дыхание прервалось и перед глазами распространилась чернота, не дающая ни единого шанса на дальнейшие действия.       А потом он закричал, хватаясь за грудь. Цветы упали на землю, и нежные бутоны рассыпались из-за удара. Перед глазами будто вся жизнь пролетает, и он не успевает зацепиться за такое родное лицо своего любимого человека, как падает в чернеющую пустоту, в глубокую пропасть. Он не чувствует сопротивления воздуха, будто бы им решили пренебречь, и эти тучные сгустки хватались за его изнеможенное тело, желая забрать к себе.

***

      Чимин не чувствовал своего тела. Он, как оказалось, был прикован к кровати больше недели, и это он узнал лишь из разговоров Лина и Хосока, которые ни на шаг не отходили от него. Он провел несколько часов у Лина, пока был без сознания, и лишь тогда, когда мужчины поняли, что никакие травы не способны привести его в чувство, он был перенесен в свой дом и уложен на диван на веранде, так как никто не мог зайти в его личную комнату из-за глупых, но все-таки давно закоренелых устоев.       Чимин был окружен заботой и никогда не оставался один. Лин всегда находился рядом и, казалось, что он никогда больше не отойдет от этой кровати. Он промывал глаза Чимину, убирал лишнюю слюну, делал массаж немеющих конечностей, клал ему на лоб теплые компрессы, смоченные в лечебных отварах.       Для него время тянулось со скоростью умирающей улитки, и это было чертовски трудно пережить. Он просто лежал, зная, что даже не в состоянии открыть глаза, поднять руки или что-то в этом роде. Внутри все горело, мысли вихрем кружились в его голове. Пустые слезы скатывались по щекам, потому что Чимин чертовски скучал, волновался, боялся. Он забывал в такие моменты о том, что его тело подвержено такой несладкой участи, как смерть. Он забывал о том, как ему больно и тяжело. Может, это было не совсем правильным, но эльф готов был пережить это ради любимого человека. Он совсем не держал зла на него, он понимал, что это просто нельзя было обойти стороной, он был готов. В его голосе точно бы не звучало такой агрессии, как у Лина. В его движениях не было бы резкости, как у Хосока. Пак Чимин любил. Был готов на все. И прямо сейчас он совсем забывает о том, что произошло, и будто в бреду вторит одно и то же — он хочет услышать, что с Юнги все хорошо. — Чимин? — испуганно прошептал Лин, оборачиваясь на юношу, который начал дрожать и хмуриться в попытках сделать хоть малейшее движение, — Господи, ты очнулся! Чимин… — мужчина уселся напротив него и взял крепко за худую руку. — Сесть… — еле пробормотал Пак, видимо, пересиливая себя. Его голос был ужасным — хриплым и некрасивым. Он всегда говорил плавно, внушая умиротворение. Но сейчас этого нет, лишь отголоски нежности проскакивают пустыми нотами в этом разочарованном болезненном стоне. Лин заметался глазами по комнате, а потом быстро подхватил того за спину и усадил, немного заваливая на себя. Чимин приоткрыл тусклые глаза и огляделся, но мало что увидел — было больно пересекать взглядом всю комнату, свет резал глаза.       Лин гладил того по спине и как ребенка прижимал к своей груди, даже не давая Хосоку сделать что-нибудь, потому что его доверие было слишком хрупким к любому. Теперь оно оборвалось совсем. Хосок был братом Чимина, мужчина это прекрасно помнил и он должен был понимать, что это невозможно — оградить эльфа от родственников, даже не кровных.       Странное предчувствие настигло Лина, когда Чимин совсем притих и задержал дыхание. Его глаза моментально округлились, когда он увидел, что Чиминово лицо застыло, что руки опустились и болтались невольно. И высший эльф уже начал бить тревогу в своей голове, что-то бормотать и испуганно глядеть на выпавшего из мира сего авариэля. Но Чимин наклонился и закашлял. Из его горла вытекло много крови вместе с застоявшимся сгустком, который мешал ему больше всего. — А-мин! — завопил Лин, и из его глаз прыснули слезы. Уложив свою руку на щеке юноши, эльф стал вглядываться в его безжизненные большие, когда-то весёлые и красивые глаза, — Что он сделал с тобой… — Кто? — устало прошептал Чимин, наблюдая, как красиво сползают белые волосы Лина с его напряжённых плеч. — Этот… человек, Чимин, — вздохнул он, и Пак, кажется, понимал, что его любимое имя старший произнесет с ненавистью, — Юнги.       Чимин хотел отрицать это все, и он точно будет делать это, потому что Юнги здесь не виноват. Он ни в чем не виноват. Это просто невозможно. — Лин, ты ошибаешься, — выдыхает устало юноша, поворачивая голову на Хосока. Он хотел найти в его выражении лица хоть долю поддержки его убеждений, но, видимо, тот считал, что Лин был прав, — это не Юнги. — Это он! Он просто убивает тебя! — Нет, нет, — Чимин улёгся обратно, зажмурившись, — он любит меня. Он не виноват ни в чем, ты просто… — ему было чертовски тяжело, — У тебя нет права говорить о нем такие вещи. Это не он сделал меня таким, не он. — Ну, а кто тогда? — грубо спросил Хосок, — У кого твоя душа? Он клялся тебе, что сохранит ее, а на деле что? Ты просто бредишь, Чимин. Хватит защищать его. Юнги виноват в том, что теперь ты умираешь. — Нет! — Чимин разрыдался, с болезненным стоном отворачиваясь от них, — Я люблю его. Это мой человек, у вас нет права говорить о нем такие вещи и вешать на него обвинения. Моя душа… — вздохнул тот, — Да, она у него, но это не он сделал так, что теперь я… я в таком ужасном виде. — Чимин! — разозлился Лин, — Перестань. — Я… — тот захныкал, сжимая на себе рубашку, запачканную собственной кровью, — Я хочу его. Чтобы он пришел. — Я просто не могу допустить вашей встречи! — Не дал поговорить тому Лин, — Он просто ужасен, он не сдержал свое слово, он самая настоящая тварь, с которой тебя вообще не должно ничего связывать! — Это вы — твари, — отрезал Чимин, продолжая задыхаться своими собственными слезами, — уходите. Я не хочу слушать вас. Если вы ненавидите его, значит ненавидите и меня. Уходите. Вы сами знаете, чтобы мне стало лучше, мне нужно вернуть свою душу, но вы не хотите, чтобы Юнги приближался ко мне. — Ты назвал меня тварью? А ты тогда кто? Кто ты? Ты знаешь, что я переживаю сейчас, что мне пришлось и Хосоку сделать, чтобы ты сейчас мог просто говорить? — в голосе Лина звенела самая настоящая обида. Чимин лишь уткнулся в подушку и уже мечтал избавиться от этих мучений. — А ты знаешь, что переживаю я? — спустя секунду молчания прошептал Чимин, — Просто покиньте меня. Даже если мне станет хуже, я не хочу, чтобы твои руки касались меня. Ты не уважаешь меня, мой выбор и не хочешь поставить себя на мое место. — Чимин, ты не думаешь, что это перебор? — настороженно спросил Хосок, наблюдая, как дрожали плечи парня. — Если вы не уйдёте, я совершу самоубийство. Я разобью свою душу перед отцом, и виноваты будете вы.       Это было ужасно. Ужасно слышать от Чимина такие вещи. Лин не мог понять, как сильно повлиял на него этот человек, но он точно разрушил все его ожидания. Они с Хосоком оставили его одного на какое-то время. Но вечером, когда они возвращались, думая, что Чимин пришел в себя, то поняли, что дверь была заперта. Обе.       Сам Чимин через силу сменил свою одежду, умылся, а потом ушел к себе в комнату, чтобы выспаться на своём мягком футоне.       Он принял парней лишь через трое суток, понимая, что ему становится хуже, но все еще не отпускал ситуацию. Он почти не говорил с ними и резко отвечал на вопросы. Он не смотрел на них. Он был измотан. А-мин находился в своём воображаемом мире, представлял образ любимого и думал, как бы было сейчас тепло и уютно в его руках. Иногда он говорил вслух о том, как он скучает или любит. Лин начинал плакать и уходил в другую комнату, а Хосок терял свои убеждения насчет состоятельности Мина. — Чимин, — в одно солнечное утро, когда Лин уехал в другой город, чтобы, видимо, посоветоваться с более опытными лекарями, Хосок воспользовался возможностью поговорить о той душераздирающей теме вновь. — Здравствуй. Там светло, да? — он слегка повернул голову, но кроме потолка ничего не увидел. — Светло, но я завесил окно, чтобы тебе не резало глаза, — вздохнул тот. — Чимин, давай обсудим это еще раз, прошу тебя.       Пак опустился на спину. И, судя по его выражению лица, с каждым разом оно было все белее, или серее, в общем — состояние Чимина оставляло желать лучшего. Теперь даже такие вещи, как просто вздохнуть, казались ему чем-то невыносимо трудным, и всякий раз, когда тот начинал задыхаться, Хосоку приходилось укладывать его животом к себе на колено и в буквальном смысле выбивать сгустки крови, а потом делать массаж в области груди, пока Чимин сам не сделает вздох. Глаза Чимина были все такими же серыми, и взгляд, казалось, совсем расфокусирован. — О чем мы должны говорить с тобой? — еле прошептал Чимин, затаив дыхание. — О Юнги. — Если ты хочешь унизить его в очередной раз, то, прошу тебя, покинь меня, не заставляй меня мучиться, — он закашлял. — Нет, Чимин. Может, я продолжу таить на него обиду и слегка ненавидеть его за то, что он не смог предпринять какие-либо меры, чтобы спасти тебя, но я не могу отрицать твою любовь к нему. Но даже несмотря на это, даже не смотря на то, что я соглашаюсь с тобой и принимаю все твои убеждения, я не могу из принципов допустить еще одной вашей встречи. Это слишком губительно повлияло на тебя, — Хосок дрогнул, когда Чимин выдернул из его крыла золотое перо. Он смотрел на него завороженно, как на сокровище, но потом эта искра в его взгляде потухла. Для Чимина не было ничего лучше, чем его любимый человек.       А затем это перо выпало из его руки, медленно опустившись на прохладный пол. — Примерно так же я лечу вниз, и, заметь, у тебя есть крылья, но ты не пытаешься удержать меня на одной высоте, на которой еще можно было бы выкарабкаться. Теперь же, — Чимин закрыл глаза и свесил руку с кровати, — мое доверие принадлежит только одному человеку. И только он имеет возможность вытащить меня к свету. И я начну относиться к вам, как положено, только после нашей встречи. — Это было грубо с твоей стороны, — эльф поник и еще раз, видимо, теперь в последний за сегодняшний день, посмотрел на своего клятвенного брата. Он не ответил ему.       Когда прибыл Лин, Чимин предпочёл использовать все накопившиеся силы, чтобы скрыться в своей личной комнате.