kill your freedoms

Эмоции, что всегда удавалось контролировать превосходно, сейчас выбивают из привычной колеи и оставляют неприятный осадок где-то внутри, похожий на разочарование в самом себе. Многие бы сказали, что это пренеприятное чувство, но у таких людей, как Чонгук, оно не вызывает апатии или прокрастинации, наоборот, — рождает непреодолимое желание действовать, чтобы от этого ощущения, съедающего душу заживо, избавиться. Ситуация, что сложилась впоследствии его последних решений, не типична даже для него — человека, чья жизнь состоит из неожиданностей и неприятных сюрпризов. В момент душевной слабости он все-таки позволил себе усомниться в правильности своего приказа, но внутренний голос, что всегда был искажен эмоциями злости и желанием мести, живо напомнил, для каких целей Гук поступил так, казалось бы, подло. Это только на первый взгляд, на деле же у медали две стороны. По мнению альфы, все выглядело предельно справедливо. Да, методы он использовал не самые честные, и, по правде сказать, — его просто вынудили слегка поступиться принципами, но, как писал Достаевский, цель тогда оправдывает средство, когда цель — спасение души, и Чонгук, в целом, был с этим согласен. Этого было достаточно, чтобы хотя бы на время усыпить просыпающуюся совесть. В третьем часу ночи альфа услышал ругань, что доносилась с первого этажа особняка, он сразу подскочил, хотя уже через мгновение догадался, кто позволяет себе врываться в дом одного из самых влиятельных людей города. Только его младший брат. В дверь комнаты робко постучали, а через мгновение в проеме показалась светлая макушка Ханбина, паренька, что смотрит за домом. — Господин, ваш брат очень просит, чтобы вы спустились. — глаза у Ханбина полуприкрытые, сам он заспанный и немного дезориентированный. — Я сказал, что вы уже спите, но Чимин-щи настаивал. Чонгук устало вздыхает, зачесывая пятерней растрепанные волосы. В нем бурлят одновременно и злость и волнение. Последнее он тотчас в себе погасил, злость тоже постарался, но в этом не преуспел. Чимин уже не маленький мальчик, чтобы устраивать истерики посреди ночи, заявляясь домой, чтобы завязать ссору и, как бы Чонгуку ни было унизительно это признавать, в конце концов доказать свое правоту, ведь альфа знает, какие аргументы приведет брат, как и знает, что останется не правым в глазах младшего, и никакие доводы его не убедят. Чонгук накидывает на себя халат и уже направляется к двери, как она снова распахивается, но на пороге на этот раз стоит сам омега, возмущенно вылупив глаза на старшего брата. — Спишь? — Чимин высокомерно тянет, приподняв бровь вопросительно, на его лице читается явная злость, которую тот тоже тщетно пытается обуздать, — Как мило. А мне вот не спится. И знаешь почему? Весь вид омеги говорит о его враждебном настрое. Но Чонгук не считает, что должен отчитываться перед младшим. Альфа сурово сводит губы в линию, а взгляд его не предвещает ничего хорошего. То, что дико раздражает его в Чимине, так это то, как он ведет себя, когда злится. Омега разом забывает о приличиях, не боится сказать явно лишнего, не боится задеть, — наоборот, он хочет сделать больно. Это отличает его от старшего брата — Чонгук не тот человек, что в порыве гнева может случайно обидеть человека. Если альфа говорит, то только то, в чем действительно уверен. Чимин же может позволить себе вспылить, после чего, как правило, жалеет о словах и поступках. — Чимин, попытайся понять. — начинает альфа, глядя, как брат проходит в его комнату. — А потому, — омега продолжает, игнорируя слова альфы, — потому что я не могу заснуть, зная, что мой родной брат — самый лицемерный из живущих в городе людей. Чонгук замирает, перекатывая новое слово на языке. «Лицемерный» — его так никто никогда не смел называть, а тут надо же какая честь, Чимин не поскупился. Разве может родной брат разбрасываться такими словами? Даже в порыве злости, ярости, они должны стоять друг за друга. Только альфа не поймет никак, что Чимин как раз душу брата спасти пытается. Только сожалея о своих проступках, мы можем их исправить. И Чимин заставит альфу пожалеть. — Знаешь, что заставило меня сорваться в особняк посреди ночи, братец? — выплевывает каждое слово Чимин, подходя к Гуку ближе, так чтобы почти в плотную оказаться. Ему хочется видеть все, что мелькнет в глазах старшего, в то же время он делает ставки. Чего же будет больше в его глазах: сожаления, стыда, боли? А может одна лишь жестокость на пару с равнодушием. По мнению омеги, брат давно с этими двумя заигрывается, уже, кажется, вжился в образ сурового предводителя преступников, неужели забыл, кем сам являлся? Чимин пришел, чтобы напомнить, — Я узнал, совершенно случайно, что на базе, где ты пытал некоего Мин Юнги, сейчас находится беззащитный омега, которого твои вышибалы приволокли туда, пока он был в отключке. — обманчиво-спокойно произносит Чимин, внимательно вглядываясь в глаза напротив. Чонгука взгляд не выражает ничего, что могло бы сказать омеге о том, что тот сожалеет. Он эти глаза лучше своих знает, как они счастьем могут искриться, а как — искренней ненавистью, и сейчас пытается понять, докопаться, может, это все случайность дикая, и брат сейчас возмутится, скажет, что произошла ошибка, что он и не думал похищать беззащитного человека. Но в глазах его видит только непоколебимую уверенность, такую, что как монолитные недвижимые стены. — Я уже говорил тебе много раз, Чимин, не лезь не в свое дело. Я дал тебе возможность отойти от дел картеля, ты согласился с этим, теперь ты тайно допытываешь моих людей, собираешь информацию у меня за спиной. Чего ты добиваешься этим? Ты же знаешь, что я действую в интересах семьи. — Альфа повышает голос на последних словах, заставляя Чимина вздрогнуть. Омега не робкого десятка: то, что он пережил закалило и характер и волю, но перед братом всегда можно быть слабым, беззащитным, зная, что он не причинит вреда. Поэтому он быстро взял в руки свою секундную растерянность. Альфа может кричать, сколько ему захочется, известно, что человек повышает голос от бессилия. Чонгук не понимает, он искренне считает себя правым — Чимин видит эту мнимую правоту, а сделать ничего не может — если альфа решил что-то, то никто не может его в этом переубедить. Чонгук ведь не забыл, как они, будучи детьми тысячу раз оказывались обменной монетой для тех, кто играл по-крупному. Ким Ёнсу, тот, что сейчас Фатум возглавляет, совершал одну ошибку за другой и только поэтому они с Гуком живы. Но брат — не старик-Ёнсу, который обезумел от желания власти, а потому всем должно быть в опасности, потому что Чон Чонгук ошибок не совершает. Пока что. От этого Чимин и старается уберечь брата, все детство видя перед собой пример человека, что лишил их с Гуком всего: от своей алчности Ёнсу потерял рассудок, без разбору убивая и сильных и слабых, идя по головам, он обезумел от страха потерять свое величие, но сам приблизил свой конец. Омега для своего брата такой же судьбы не хочет. У Чимина в голове не укладывается: как мог Чонгук похитить чужого брата, омегу, когда у самого такой есть. Неужели у него в голове ничего не щелкнуло от осознания, что такие действия в конце концов приведут к тому, что альфа сам превратится в тех, кого всю жизнь ненавидел. Омега думал, что знает брата хорошо, однако он не мог себе представить, что вся эта грязная неправильная жизнь настолько взяла контроль над его сознанием, что он не понимает, где настоящее зло. А зло там, где сильный обижает слабого. Они не для того всем своим врагам противостояли, чтобы стать самим на них похожими. И Мин Юнги… Парень, которого похитили ведь его брат или его омега — не важно — дорогой ему человек, что не был никак связан с делами картелей, теперь является предметом низкого шантажа. Да вот же оно — это низко, так поступать с людьми. С волками поведешься — по волчьи завоешь. Но разве смысл не в том, чтобы оставаться всегда собой и не позволять обстоятельствам над собой доминировать. Чонгук буравит брата тяжелым взглядом, а тот молчит некоторое время, что Гуку уже кажется, будто бы тот на попятную пошел. Читай — Чонгук подумал, что можно так просто договориться со своей совестью. Как бы не так. — А если меня в Фатум потащат, что будешь делать? — как пощечиной бьет и так невозмутимо, потому что точно знает — попадет прямо в цель. За омегой часто такое водится, он любит одним словом вспороть все нутро, он редко промахивается, когда бьет словами. Родные глаза вспыхивают пламенем, обещая все адские муки тому, кто их хозяина потревожить посмел. Чонгук цепко хватает брата, стискивая узкие плечи так, что и синяки оставить может, и не моргнет даже. — Я уничтожу каждого, кто решится. — обещает, и у Чимина нет сомнений, — альфа так и сделает. Но у него есть ответ на это. — Тогда Мин Юнги я не посмею помешать. И наконец-то оно — в глазах. Сожаление, понимание, ясность, свобода от затуманившего разум гнева, — все в одно мгновение, чтобы потом опустить веки, и губы поджать. В голове одно — не понял. Брат его не понял. И тут уж гадать, кто не понял, а кто остался не понят. *** Чонгук вышагивал по пыльному, покрытому песчинками извести и бетона полу заброшенной постройки на окраине города. В частях здания, где был риск получить по макушке обрушивающимся потолком, обычно держали особо непривлекательных для организации Кенас лиц, которые либо мешали преступной деятельности, либо знали того, кто мешает. Иными словами, постройка, в которой теперь держат омегу школьного возраста, являлась для картеля пыточно-допросной. И Чонгук правда понимал, что это полный пиздец. Сейчас, смотря на пыльную окрестность вокруг и страшное заброшенное здание, все-таки альфа признает, что немного перегнул. Нельзя похищать школьников и отправлять их в такое место, — это аморально, жестоко и просто не по-человечески. Именно поэтому, чуть выглянуло солнце, Чонгук сам направился в это место, чтобы лично побеседовать с омегой и после отпустить его. Ему нужно было от мальчика всего ничего — чтобы тот рассказал все, что знает о документах, украденных его братом, адрес, по которому они живут, и то, чем конкретно занимается Мин в картеле Фатум. Последнее просто не будет лишним, хоть и особой роли не играет. После этого, они свяжутся с братом мальчика и потребуют обменять нужную информацию на свободу омеги. Про себя Чонгук думает, что они в любом случае освободят мальчика, у них нет других вариантов — не убивать же они его будут в самом деле. У альфы еще не до конца мозг съехал. Но Мину об этом знать не обязательно. Пока его начищенные туфли касаются грязного бетона, альфа ловит себя на том, что чувствует такую секундную невесомость, которая бывает, когда пропустишь ступеньку, спускаясь по лестнице. Сердце пропустило удар, а дыхание начало учащаться. Он сам не заметил, как ускорил шаг, двигаясь к двери, за которой находится пленник. Альфа, практически добежавший до двери, остановился, накрыв ладонью ручку, и постарался выровнять сбившееся дыхание, но стоило ему сделать глубоки вдох, как рецепторов коснулся самый приятный запах, что ему когда-либо приходилось чувствовать. Будто в замедленной съемке он увидел перед собой призрак прошлого, что его сознание старалось отложить подальше, потому что болезненные воспоминания о потерянной семье никогда не было тепло и приятно вспоминать. Так каждый раз — стоит им нахлынуть, как перед глазами все расплывается красным цветом, а сердце наполняет злость и желание отомстить за смерть родителей. Сейчас, стоя перед закрытой дверью, альфе видится его детство — он не знает реально ли это воспоминание, или же это плод его воображения, что пытается провести ассоциации с этим невероятным запахом, что альфа продолжает ощущать. Пахнет домом, и Чонгук сидит у отца на коленях. Перед ними на столе стоит огромная дымящаяся чашка чая, по комнате витает запах меда и орехов. Вот Чонгук наклоняется к чаю, втягивая аромат бергамота и слегка прикрывает веки. Когда в следующий раз альфа открывает глаза, видение рассеивается, и Чонгук снова оказывается стоящим в нерешительности перед, теперь он это понял, новым этапом своей жизни, ведь за стенкой прямо сейчас находится его истинный омега. Тот, что предназначен ему судьбой, — а Чонгук просто взял и похитил его. Он жмурится от того, насколько ужасна ситуация, в которой он оказался. Его истинного вырубили по приказу альфы, притащили в это заброшенное темное здание, держали бедного мальчика целую ночь одного. От мысли, что омега провел ночь, лежа на бетонном полу, холодном и грязном, лицо альфы вытянулось, а глазах отпечаталось чувство сожаления, что затопило его осознанием. Он мигом рванул на себя дверь, встречаясь со своей судьбой. Благо, для мальчика нашли потрепанные одеяла и матрас, — почему-то это первое, на что обратил внимание альфа, ведь самого малыша было не видно под всеми постельными принадлежностями, если так можно их назвать. Запах стал сильнее, когда альфа вошел, и от осознания, что он вот так просто может вдыхать запах своего истинного, немного кружит голову. Он свободно дышит чем-то родным, понятным, будто с ним наконец заговорили на только ему знакомом языке. Альфа начал медленно приближаться к замотанному в одеялах мальчику, что замер в нерешимости и сам будто бы даже не дышал. Чонгук присаживается на корточки и тянет руку к сжавшемуся омеге, он старается запечатлеть в памяти каждую деталь происходящего. Протянув большую ладонь, альфа цепляет край одеяла и слегка тянет на себя, отмечая, как мальчик дернулся от его действий. Он убирает край одеяла, а когда хочет вернуть взгляд обратно, то натыкается на пару огромных миндальных глаз, что смотрят на него очень внимательно и с осторожностью. Чонгук буквально запнулся об этот взгляд, настолько он был пробивающий, словно сканирующий всю его суть. — Ты…мы истинные, кажется, — произносит Чонгук, сбившись на полуслове. Еще никогда он не чувствовал себя таким неуверенным и уязвимым. Лицо мальчика не выражало ничего. Кажется, он был просто сильно напуган всем происходящим, и Чонгук немного подвис, рассматривая лицо омеги. Его глаза, конечно, в первую очередь привлекали внимание, — большие и испуганные. У мальчика были очень тонкие черты лица, аккуратные высокие скулы, трогательная родинка на кончике носа, чувственные губы и тонкая лебединая шея. Он весь был похож на рассказ о любви, самой чистой и искренней, и альфа до сих пор не мог поверить, что такое создание он держал взаперти. Ему казалось, что не окажись этот мальчик его истинным, все существо Чонгука все равно тянулось бы к нему, звало и просило именно его, этого маленького омегу. Он ребенок по сути еще, в школу ходит, и к картелям точно отношения не имеет. Возникшая мысль на мгновение задержалась в голове, но затем просто исчезла, так и не дав альфе ее осмыслить — разве такой, как Чонгук заслуживает это чистое создание? Разве правильно будет портить его? — Меня зовут Чонгук. А тебя? — Снова альфа нарушил молчание, заглядывая в глаза напротив. Взгляд мальчика начал бегать в разные стороны, избегая прямого контакта глаз, и в итоге остановился где-то в районе туфель альфы. Чонгук уже думал, что омега не ответит, и ловил панику от того, что его истинный не хочет даже начать с ним разговор, но через какое-то время, омега все же отвечает надломленным голосом, и черт возьми, если это от того, что мальчик плакал, или замерз, или боится, то Чонгук не сможет простить себе эту ошибку. — Ким Тэхен. Мальчик поднимает взгляд, и Чонгук понимает, что, начиная с этой самой секунды, его мир никогда больше не станет прежним.