стены в золоте (но комната пахнет тобой) // walls gold-plated (but the room feels like you)

soundtrack: boy — odesza

В его квартире тихо. Тихо не в смысле отсутствия звука. Пищит сигнализация, включается и выключается кондиционер. Гудит холодильник, и сам Чонгук шумит, разговаривая по телефону, перекладывая бумаги и барабаня пальцами по столу. Из динамика телефона слышен голос, перебивающий щелканье его пальцев, печатающих письмо на ноутбуке. — Я уже несколько недель слежу за ними, — говорит Юнги. — Мы до сих пор не знаем, кто там всем заправлял, но клуб точно закрыли. Не видел там никакого подозрительного движения, пока они не начали показывать это в новостях. — У меня есть кое-какие соображения, — задумчиво говорит Чонгук, закончив печатать. Он откидывается на спинку кресла и закидывает ноги на стол, скрестив лодыжки и заложив руки за голову. — Если ты не знаешь хозяина, при этом у них было такое финансирование, я думаю, их мог поддерживать какой-нибудь крупный криминальный авторитет. — Если бы это было так, ты бы уже давно был блядским трупом, — фыркает Юнги. — Скорее всего, это была просто уличная банда с небольшими деньгами для начала. Подобрали несколько шлюх с улицы, хорошенько их отмыли, а потом начали проделывать эти трюки с богатеями. Чонгук съеживается от такого подбора слов. — Откуда они взяли столько денег, чтобы переделать под клуб целый склад? Он огромный. — Может, он был не такой уж и шикарный. Ты когда-нибудь видел его днем? Там, наверное, кроме дыма и зеркал ничего не было, — говорит Юнги. — Хотя, может, ты и прав. Полиция явно не нашла твоего имени в их базе данных, иначе они бы уже выдернули тебя в наручниках с твоего шикарного золотого унитаза. — Или полиции платят за бездействие, — бормочет Чонгук. — Знаешь что? — говорит Юнги. — Ты можешь быть пиздецки прав. Не буду спорить, кто из мудаков там за что отвечает. Пока мы тут болтаем, сеульская полиция и мафия могут сидеть за одним столом, по кругу надрачивая друг другу. — Я не в тюрьме, так что мне жаловаться не на что. — Ты слышал, они арестовали всех их парней во время облавы, — осторожно говорит Юнги. — Я видел в новостях. — Твой парень тоже мог быть там, если бы ты не вытащил его оттуда, — говорит Юнги. — Я знаю, — соглашается Чонгук. — Они оба могли. — И Хосок, — добавляет Юнги. — Несмотря на то, что ты чертов слепой идиот, которого развели и обчистили, я думаю, что ты сделал довольно хорошую вещь. — Я сделал то, что сделали бы многие, имея те же возможности, которые есть у меня, — говорит Чонгук. — Не то чтобы я чем-то отличался от остальной тамошней клиентуры. Юнги задумчиво хмыкает, а потом вздыхает. — Кстати, о Хосоке. Ты слышал о нем что-нибудь в последнее время? — Нет, с тех пор как я вытащил его из тюрьмы под залог, — говорит Чонгук. — А что? — Он заходил ко мне на прошлой неделе, спрашивал насчет работы, — отвечает Юнги. — Я его отправил. Сказал ему, что у меня для него ничего нет. Я имею в виду, что я мог бы воспользоваться его помощью, но, насколько я понял, он вроде как твой маленький благотворительный проект или что-то в этом роде. Чонгук тяжело вздыхает. — Какого черта он пришел к тебе просить работу? — Не спрашивай меня, Чон. Я не собираюсь притворяться, что знаю, что в голове у этого пацана, — говорит Юнги. — Кроме травки. Большого количества травки. Чонгук закатывает глаза, пусть Юнги и не видит этого жеста. — Это ты ему продаешь? — Нет, — говорит Юнги. — Я всего один раз дал ему в обмен на помощь с доставкой в кафе. Они зашивались, а он хорошо работает. — Тогда найди ему там работу, — ворчит Чонгук. — Они не могут позволить себе еще одного сотрудника, — говорит Юнги. — Они больше зарабатывают на моих платежах за аренду, чем на продаже их дерьмовой еды. — Им нужно вложить немного больше денег в рекламу, — размышляет Чонгук. — Мы уходим от темы. Чонгук прочищает горло. — Согласен. Я поговорю с Хосоком. — У него телефон отключен, — говорит Юнги. — Поэтому он приходил сам. Чонгук опускает ноги на пол. Он даже не может заставить себя раздраженно вздохнуть. — Где он живет теперь? — Я пришлю тебе адрес, — отвечает Юнги. — Но, эй. — Что? — Не усыновляй пацана, окей? Он не гребаный бродячий кот. — Я не собираюсь никого «усыновлять», — ворчит Чонгук. Хриплый смех Юнги раздается на том конце линии. — Не обижайся, старик, но у тебя уже сложилась репутация. — Пошел ты, — отрезает Чонгук. — Угу, и тебя туда же, приятель. Без голоса из динамика в его квартире снова становится тихо. Конечно, с улицы все еще доносятся едва слышные звуки автомобильных гудков, а ноутбук время от времени оповещает о новой почте. И если Чонгук прислушается, то услышит даже звук собственного дыхания. Так что никакой тишины ни по определению, ни буквально. И все-таки тихо, ведь Тэхена здесь нет. Есть воображаемые следы от ожогов в форме их тел в его кабинете. Есть нераспечатанная бутылка «Мерло» на кухонном столе. Есть место на диване, где Тэхен сворачивался калачиком, чтобы посмотреть телевизор, есть кровать, которая слишком велика для одного, но прекрасно подходит для двоих. Есть ванная, где они вместе принимали душ. Гардеробная, где Тэхен выбирал одежду для Чонгука. Зеркало, у которого Тэхен делал макияж и впервые позволил Чонгуку немного заглянуть в его настоящую жизнь. Гулкое эхо того, чего никогда не было на самом деле. Чонгук идет на кухню и открывает холодильник в поисках какой-нибудь еды. Там лежат несколько контейнеров, которые пора отправить в мусорное ведро, а еще остатки от вчерашнего обеда с Сокджином. Он вытаскивает их, засовывает в микроволновку и ждет, прислонившись к барной стойке. Прямо напротив него стоит бутылка вина из Apollo’s, мозолит глаза. Чонгук игнорирует ее в течение нескольких минут. Он даже подумывает подарить ее соседу или, может быть, отдать Сокджину. Сокджин любит вино. Он сойдет с ума, если Чонгук принесет ему такой хороший подарок. Но потом Чонгук вспоминает о следующем разе, и та его часть, где он все еще дурак и идиот, пересекает кухню, берет бутылку и прячет ее в кладовке за полкой, заставленной консервными банками. В его квартире тихо, несмотря на писк микроволновки и шарканье его кожаных туфель по кафельному полу. Несмотря на звуки открывающихся и закрывающихся шкафчиков и звон посуды, когда он накладывает себе еду в тарелку. Но как все-таки тихо, ведь Тэхена здесь больше нет, а когда-то, много дней назад, он был. ⬗ Когда Чонгук находит Хосока слоняющимся у полуразрушенного жилого комплекса в компании каких-то оборванцев, его не удивляет, что парень не узнает его машину. Чонгук купил ее не так давно, совершенно новую, прямо из салона. Это был крутой апгрейд после арендованного Хендая, на котором он ездил, пока его старый Порше был в мастерской. После ремонта Чонгук около недели катался на своей старой машине. Несмотря на свежую покраску и новое лобовое стекло, заменившее треснувшее, Чонгук не мог отделаться от картинки, где тело проламывает бампер и перелетает через капот машины, приземляясь на тротуар с глухим ударом. Плоть заглушает хруст костей в черепе, шее, ребрах и конечностях. Красная кровь расплывается по асфальту. Поэтому он пошел и купил себе Порше 911 Turbo с откидной крышей — гладкий, красивый черный автомобиль со спортивным красным кожаным салоном. Юнги (поскольку они вдруг решили, что для них это нормально — время от времени болтать по телефону, и иногда Чонгуку заскакивать в «Счастливого кота» съесть посредственный обед и перекинуться парой слов) называет ее ребутмобилем. Чонгук никогда не считал это смешным. Сегодня хороший день — теплый, как отголосок летней жары, но свежий, как напоминание о ранней осени. Чонгук сидит в своей машине с опущенным верхом, наблюдая, как Хосок время от времени поглядывает в его сторону, и гадает, сколько времени понадобится парню, чтобы понять, что это он. С тех пор, как все рухнуло, Хосок выглядел потрепанным. Чонгук уже давно привык к тому, что его телефон звонит глубокой ночью, а на другом конце линии раздается испуганный дрожащий голос, умоляющий его сказать, что все будет хорошо. Даже Сокджин понял это, видя, каким иногда Чонгук приходит на работу по утрам, и спрашивает его, была ли это еще одна из тех ночей. Чонгук разделил бы ужас Хосоковых ночных кошмаров, если бы это было возможно. Он и предвидеть не мог, как сильно изменится его жизнь за последние несколько месяцев. Чонгук думал, что вернется к прежней жизни, которая у него была до Lux, с добавлением того, что он напивался до беспамятства в течение первой недели и параноидально оглядывался всякий раз, когда он оставался один в гараже, или в вестибюле офиса, или даже у себя дома. Но все сильно изменилось, потому что теперь он взвалил на себя все бремя беспокойства о двадцатилетнем мальчишке. Он заплатил за прием психотерапевта, на который этот идиот так и не явился, вытащил его из тюрьмы, когда его поймали за глупым дерьмом, абсолютно таким же, какое он делает прямо сейчас. Чонгук наблюдает, как любопытство Хосока, наконец, разгорается, и тот начинает подбираться ближе к машине, щурясь от заходящего солнца. Чонгук терпеливо ждет, постукивая рукой по пульту в такт песне, звучащей из стереосистемы. Когда Хосок подходит ближе, его глаза загораются, узнав Чонгука, и он с улыбкой вскидывает руки. — Привет, старик! — кричит он с расстояния нескольких метров, переходя с неуверенного шага на легкий бег. Он присвистывает в сторону машины и перегибается через пассажирскую дверцу, осматривая салон. — Классная тачка, чувак. Пиздецки классная. Чонгук закатывает глаза под своими рэй-бенами. — Залезай. Хосок с радостью соглашается, перекидывает ногу через дверцу и прыгает на пассажирское сиденье. — Я имел в виду через дверь, — ворчит Чонгук. — Для этого и нужны кабриолеты, — щебечет Хосок, пристегиваясь и регулируя сиденье, пока не устраивается удобнее. Чонгук отъезжает и направляется обратно через реку в сторону Каннама. — Поедим чего-нибудь? Я умираю с голоду, — громко говорит Хосок, перекрикивая шум ветра. Он исследует все кнопки и отсеки в пределах досягаемости, переключает радио и проверяет звуковую систему. — Туда и едем, — отвечает Чонгук. Хосок, наконец, удобно откидывается на сиденье и смотрит на проплывающие мимо здания. Когда они притормаживают на светофоре, он спрашивает: — Как ты нашел меня? — Юнги сказал мне, — отвечает Чонгук. — Ты должен был быть в Кванджу. — Это долгая история, — говорит Хосок, смущенно улыбаясь. Чонгук снимает очки и бросает на Хосока испепеляющий взгляд. — У меня есть время. Это отрезвляет Хосока на остаток поездки. Когда они подъезжают к парковщику, Хосок оглядывается и откашливается. — Как-то странно находиться по эту сторону дела, — замечает он, когда они выходят из машины. Чонгук просто жестом приглашает его следовать за ним в ресторан. Как только они усаживаются за стол, Чонгук обращает все свое внимание на Хосока, который крутит в руках салфетницу. — Ты должен был держаться подальше от неприятностей, — упрекает его Чонгук. Хосок ставит салфетницу на стол и, скривившись, потирает шею. — Ладно, я реально пытался! Никто не хочет меня нанимать. Даже Юнги не захотел, чтобы я работал на него. Я не закончил школу, и мой единственный опыт работы — это долбаный нелегальный клуб, который закрыли за торговлю людьми. Уж точно не напишешь такое в резюме. — У тебя и резюме-то нет. — Ладно, но если бы оно у меня было, то в нем бы ничего не было! — скулит Хосок, сползая по сиденью и по-детски надувая губы. — Почему ты не остался с семьей? — Я пытался, — говорит он, выглядя все более и более жалким по мере того, как тикают секунды. — Я чувствовал себя обузой. Им живется не особо легче, чем мне. — Значит, ты уехал, чтобы ночевать по чьим-то углам, — констатирует Чонгук. — Эй, старик, — говорит Хосок, выпрямляясь в кресле. — Система работает против меня. Я не родился богатым, как ты. — Бедность не означает, что ты должен становиться наркоманом. — Это травка, чувак. Ты говоришь, как будто это героин, или кокаин, или какое-то другое тяжелое дерьмо. Чонгук вздыхает и закатывает глаза к потолку. — Я чувствую себя чертовым родителем. — Я не просил тебя помогать мне, — ворчит Хосок, отводя глаза. — Значит, ты предпочитаешь, чтобы я позволил тебе сидеть в тюрьме? — вопросом отвечает Чонгук. Хосок тяжело вздыхает и, кажется, успокаивается. Он изучает что-то на стене за плечом Чонгука, и его глаза, кажется, теряют фокус, уголки рта расплываются в хмурой гримасе. Чонгук не может не замечать темные круги под его глазами, бледные щеки и немытые волосы. Хосок в ужасном состоянии, и Чонгук мало что может с этим поделать, кроме того, что он уже сделал. Чонгук наклоняется ближе, приглушая голос, чтобы никто не мог подслушать. — Хосок, — начинает он. — Я не знаю, как тебе помочь. Ты должен поговорить с кем-то, кто знает. Хосок смахивает с лица затравленное выражение и подмигивает Чонгуку, криво улыбаясь. — Я в порядке, — говорит он не слишком уверенно. — Я просто… я стараюсь, ладно? Я реально стараюсь. Я никогда много не зарабатывал, но теперь я получаю ровно ничего, и это пиздец какой отстой, чувак. Я не знаю, что делать. — Почему ты пропустил прием у психотерапевта? — спрашивает Чонгук. — Не мог заснуть ночью перед этим, — признается Хосок. — В конце концов, я отрубился и проспал будильник. Чонгук поднимает голову. — А что с деньгами, которые я тебе дал? — Я несколько месяцев платил за мамин дом, — отвечает Хосок. Это звучит искренне, но если раньше Чонгук думал, что знает все о лжецах, то теперь его уверенность испарилась как дым. Но Хосок всегда был с ним почти по-дурацки честен. Официантка подходит, чтобы принять заказ, и Чонгук на время прекращает разговор. Он дает Хосоку насладиться хорошей едой и мысленно перебирает варианты, пока не понимает, что, наконец, нашел решение. Вряд ли оно кому-то понравится, но, по крайней мере, этого хватит, чтобы Хосок не обивал пороги каких-то случайных людей. — Пойдем заберем твои вещи, — говорит Чонгук. Хосок, похоже, даже не собирается ни о чем спрашивать, просто кивает и продолжает есть. Вернувшись туда, где он подобрал Хосока, Чонгук ждет в машине, пока Хосок идет собирать свои вещи. Он делает это уже не в первый раз и, похоже, не в последний. Когда Хосок, наконец, выходит из дома, он останавливается попрощаться с компанией парней, торчащих там с одним косяком на всех. Он машет им через плечо, спускается по тротуару и бросает сумку на заднее сиденье Порше. Он даже не спрашивает Чонгука, куда они направляются, когда они берут курс на Итэвон. Как только они подъезжают к «Счастливому Коту», Хосок выпрыгивает из машины и перекидывает сумку через плечо. — Угости сигареткой? — спрашивает Хосок, когда они направляются к лестнице в переулке. — Я бросил несколько недель назад, — говорит Чонгук. — Оу, черт… — стонет Хосок. — Значит, не покурить мне больше твоих пиздатых сигарет. — Мои соболезнования, — ровным голосом произносит Чонгук, поднимаясь вслед за Хосоком по лестнице. Юнги, одним словом, в бешенстве. — Ты, блять, издеваешься надо мной, Чон? Какого хрена я тебе вещал про бродячих кошек? — орет он, указывая в сторону Хосока и пристально глядя на Чонгука, в ожидании ответа. — Ему нужно безопасное место, — говорит Чонгук. — Он найдет работу и будет платить аренду, если нет — выгонишь его. — Забирай его обратно себе, пусть селится в одну из тысячи твоих чертовых гостевых комнат, — рявкает Юнги. — Подождем, пока журналисты узнают об этом? — говорит Чонгук. — «Генеральный директор Bangtan ширяется с двадцатилетним наркоманом с криминальным прошлым». — Ширяется? — Повторяет за ним Юнги. — Сколько тебе лет, мать твою? Кто, блять, вообще так сейчас говорит? — Это, блять, не важно, — ворчит Чонгук. — Слушай, ты возьмешь его или нет? — Он на испытательном сроке, а почти все, что происходит под этой крышей, незаконно. Включая этот блядский кошмар на кухне снизу. — Это временно, — говорит Чонгук. — Пока он не встанет на ноги. Я бы предпочел, чтобы он был здесь с тобой, чем шлялся хрен знает с кем по улицам. — Ты за него не отвечаешь, Чон, — предупреждает Юнги. — Отвечаю, — возражает Чонгук. Юнги вздыхает и плюхается в кресло за столом, пощипывая себя за переносицу. — Я понимаю, что ты добрый самаритянин и считаешь своим благородным долгом позаботиться об этом ребенке. Я понимаю это, ладно? Но вот чего я не понимаю, так это почему ты считаешь, что в принципе должен обо всех заботиться. У тебя что, комплекс богатого спасателя или что-то в этом роде? — Пошел ты, — рычит Чонгук. — Я, блять, щас серьезно, — говорит Юнги. — В чем твой хренов интерес, Чон? Тэхена здесь больше нет, чтобы ты мог нежить, нянчить и осыпать его подарками, так что, тебе нужно новое доброе дело? Челюсти Чонгука сжимаются при одном упоминании этого имени, и он вдыхает, стараясь успокоиться. — Эм, — раздается робкий голос Хосока, — ребята? — Что? — рявкает Юнги. — Я, наверное, могу просто пойти и перекантоваться у друга. Это не так уж и важно, правда… — Нет, — твердо говорит Юнги. Он смотрит на Чонгука тяжелым взглядом и говорит Хосоку: — Ты остаешься здесь. — О… ладно, — заикается Хосок. — Только, Чонгук, — говорит ему Юнги, склонив голову и прищурив глаза, — больше никаких гребаных бродяг. Найди себе новое хобби. Прежде чем Юнги поворачивается и уходит, Чонгук успевает показать ему средний палец. ⬗ Все это время (а с того дня прошло уже две недели) от Юнги и Хосока не было ничего слышно, так что Чонгук предполагает, что у них все более или менее хорошо. Юнги не должен был выгнать Хосока на улицу, но, если вдруг это случилось, Хосок переживет. Так что Чонгук отбросил этот источник беспокойства, хотя он все еще готов к ночным звонкам. Стук в дверь кабинета отвлекает его внимание от отчетов, которые он просматривал. — Войдите. Сокджин входит с пакетом еды и пересекает кабинет, чтобы положить его на стол. Он распаковывает контейнеры, раскладывает еду на два заказа и кладет перед Чонгуком пару палочек и несколько салфеток. Сокджин придвигает стул к столу Чонгука и начинает ковырять свою порцию. Чонгук наблюдает, приподняв бровь, удивляясь нехарактерной для Сокджина тишине, а затем открывает свой контейнер. — Я тут подумал, — наконец, говорит Сокджин. — С этого всегда стоит начинать, — невозмутимо произносит Чонгук. — Я думаю, тебе пора в отпуск, — говорит Сокджин, указывая на Чонгука кончиком своей палочки. — Нет. — Послушай меня, — продолжает Сокджин. — Ты уже много лет не брал настоящего отпуска. За весь этот год ты болел всего два раза, и один из них был после того, как на тебя буквально напали. И через три дня ты уже вернулся в офис. Чонгук жует свою еду, внешне игнорируя Сокджина и лишь переворачивая страницы отчета, лежащего перед ним на столе. Ему довольно долго удавалось не появляться в офисе, и его разбитое лицо практически зажило, но Сокджин постучался в дверь его квартиры уже на второй день после того, как Чонгук не явился на работу. Чонгук даже не уверен, поверил ли Сокджин его рассказу о нападении или тот просто смирился с тем, что никогда не узнает правды. — Ты переутомлен, — говорит Сокджин, — устал. Выжат как лимон. Чонгук поднимает глаза на Сокджина и предупреждающе смотрит на него. Сокджин отмахивается от этого взгляда взмахом руки. — Всем нужно время, чтобы прийти в себя. Ты ничем не отличаешься. Более или менее похожей на отпуск была та поездка в Токио несколько месяцев назад. Но и она была по работе. Чонгук не подает виду, что испытывает тупую боль, когда Сокджин упоминает об этой поездке. Он откусывает еще кусочек и продолжает читать отчет, но не может закончить ни одной фразы, потому что его мысли внезапно оказываются далеко, за миллионы миль в космосе. — Я вижу, у тебя все идет не особенно гладко с тех пор, — говорит Сокджин, его голос глохнет на последних словах. — С каких тех пор? — спрашивает Чонгук. — Ну знаешь, с тех пор, как ты расстался со своим парнем, — бормочет Сокджин. Чонгук выглядит так, как будто его прошиб холодный пот, и чувствует внезапный порыв направить разговор в другое русло. Парень. Чонгук готов рассмеяться. Если бы только Сокджин знал, какая хреновая это шутка. Он даже не слушает остальную часть бессвязной речи Сокджина, потому что теперь он завис на слове парень и нахмурился от необъяснимого горького привкуса во рту. — Но это к делу не относится. И, так как ты очень давно не брал отпуск, я нашел идеальное решение, как это можно исправить. Сокджин листает на своем планшете фотографии частного островного курорта на Бора-Бора. Он действительно сделал все возможное, чтобы Чонгук купился на сверкающий белый песок, бирюзовую воду, пляжную виллу и пятизвездочные апартаменты. — Сокджин, — говорит Чонгук прямо посреди его речи. Сокджин на мгновение замолкает, держа палец над фотографией красивого кораллового рифа. — Да? — Почему ты думаешь, что я хочу провести неделю в тропическом раю в одиночестве? Сокджин опускает планшет на колени, и его рот кривится в задумчивости. — Ничего страшного, если ты поедешь в отпуск один. Многие так делают. — Мне тридцать один, — говорит Чонгук. — Я не восьмидесятилетний пенсионер. Сокджин с побежденным выражением лица прячет планшет и поворачивается к Чонгуку. Он смотрит на него, как будто запоминая его лицо для портрета маслом, а затем хмурится. — Просто скажи честно. Это из-за Тэхена? Чонгук чуть не ударяется головой о стол. Он отодвигает тарелку с едой, стоящую перед ним, и откатывается вместе с креслом к дальнему краю стола. — Убирайся из моего кабинета, Сокджин, — рычит он. — Это был честный вопрос, — защищается Сокджин. — Он был первым человеком за многие годы, с которым ты встречался, и совершенно очевидно, что ты по-настоящему любил его. Я просто думаю, может быть, тебе стоит поговорить об этом. Я здесь, и я весь внимание! — Сокджин. — Да, босс? — Ты уволен. Убирайся. Сокджин делает глубокий вдох и встает. — Хорошо. Мы поговорим об этом, когда ты будешь готов. Но я все равно забронирую для тебя номер на этом курорте. — В этом нет необходимости, поскольку ты больше не работаешь на меня. — Увидимся после двух часов, босс. Чонгук стонет. Он заканчивает свой обед и возвращается к работе, утопая в ней до тех пор, пока его офисный телефон не начинает трезвонить. — Чон Чонгук. — Пришел посетитель, назначенный на два часа. — А, Сокджин, — протяжно отвечает Чонгук. — Так приятно видеть, что ты заканчиваешь свой последний рабочий день с нами. Я обязательно включу это в твое рекомендательное письмо. Сокджин тихо фыркает. — Это было бы очень любезно с вашей стороны, сэр. Чонгук с грохотом бросает трубку и быстро приводит в порядок свой стол. Он сворачивает все окна на своем мониторе и готовится к встрече. Люди, которые включены в список ожидания, чтобы встретиться с ним лично, обычно имеют вескую причину или, по крайней мере, причину, которая кажется им достаточно уважительной. Мгновение спустя Сокджин стучит в дверь и придерживает ее для кого-то. В комнату входит женщина, ее темные волосы собраны в высокий гладкий хвост, юбка-карандаш облегает ноги. Он сразу же узнает ярко-красную помаду и чувствует, как сжимается его грудь, а сердце замирает. — Господин Чон, это госпожа Квон. Я буду внизу, если вам что-нибудь понадобится, — говорит Сокджин, вежливо кланяясь, и уходит. Дверь со щелчком захлопывается за ним, и Чонгук остается в комнате с вошедшей женщиной. Квон Михен — до сих пор Чонгук не знал ее фамилии — стоит в дверях его кабинета, крепко сжимая сумочку своими маленькими руками и глядя на Чонгука глазами лани, как будто это он ошарашил ее каким-то образом, а не наоборот. — Гм, — бормочет она слегка дрожащим голосом. — Меня зовут Квон Михен. Не знаю, помните ли вы меня. — Что вы здесь делаете? — спрашивает Чонгук, с трудом контролируя свой голос. Михен неловко переминается с ноги на ногу. — Я просто хотела поговорить с вами. Это не займет много времени. Чонгук пристально смотрит на нее, но с притворной вежливостью указывает на один из стульев перед своим столом. — Садитесь. Она быстро пересекает комнату и присаживается на край одного из кресел, положив сумочку на колени и не сводя глаз с Чонгука. Она прочищает горло, делает глубокий вдох. Затем произносит твердым голосом: — Я знаю, что вы сделали. Чонгук уже мысленно прикидывает свой следующий шаг — сколько денег выделить на усиленную охрану офиса, как быстро он сможет переехать в другую квартиру, с кем из своих адвокатов он посоветуется в первую очередь. — И… я хотела рассказать вам, что сделала я, — продолжает она. Чонгук медленно постукивает средним пальцем по столу, выжидая. — Я работала в клубе с тех пор, как он открылся, — говорит она. — До этого много лет, с самого моего детства, моя мама работала на Пак Сангчоля. Я не знала его тогда, но моя мама всегда говорила мне, что он плохой человек. Ее глаза блестят, когда она говорит, а накрашенная верхняя губа дрожит. — Я не знаю всего, что произошло. Я всегда была слишком напугана, чтобы спросить. Но мой отец умер, когда мне было четырнадцать, и тогда моей маме пришлось бросить работу и начать работать на Пака. Она отдавала долг за то, о чем они с отцом никогда мне не говорили. Я не знаю, сколько мой отец был ему должен или что он сделал, чтобы быть в таком долгу. Я просто помню, как Пак пришел на похороны и затащил мою маму в комнату, чтобы поговорить с ней, прежде чем она даже успела вытереть глаза от слез над гробом моего отца. Женщина смахивает пальцем слезу в уголке глаза и шмыгает носом. — А потом моя мама заболела, и мне пришлось занять ее место, — говорит она. Она делает глубокий, дрожащий вдох и смотрит куда-то перед собой. — Я видела, как этот человек делал много ужасных вещей. Я помогала ему делать много ужасных вещей. Он практически не платил нам. Хостам вообще ничего, и он забирал большую часть чаевых. Мы начали объединяться, чтобы делить между собой то, что удавалось заработать за ночь. Обычно это была неплохая сумма, но на всех все равно не хватало. А иногда я возвращалась домой с пустыми руками, так как работала только за стойкой ресепшена. Я не делала никакой настоящей работы. Податливая часть Чонгука хочет верить всему, что говорит эта женщина. Но он также знает, как люди лгут, как люди говорят и делают все, что угодно, чтобы получить то, что они хотят. Эта его часть не доверяет ей — не полностью. Но он готов выслушать ее. — Повсюду ходили слухи, — продолжает она уже спокойнее. — Два хоста пропали без вести. Вы перестали появляться. Пак умер. Чонгук морщится от того, как легко было собрать все эти кусочки воедино. — И это не просто какие-то хосты, — говорит она, — а ваш любимый хост и его лучший друг. Единственные двое, кто вас когда-либо интересовал. — К чему вы клоните? — наконец спрашивает Чонгук. Его голос, кажется, пугает женщину, потому что она теряет часть своей уверенности и немного больше горбится в кресле. — Я стерла всю компьютерную систему, — говорит она. — Я удалила все, что смогла найти. Я не знаю, сможет ли полиция каким-то образом восстановить эти данные, но я сделала все, что могла. Чонгук не может справиться с выражением шока на своем лице или остановить вопрос, который произносит его рот: — Зачем? — Это было нечестно, — говорит Михен. — Все это было ложью. Я слушала, как Пак рассказывает клиентам о том, как этично ведется этот бизнес, каждый божий день в течение многих лет. Я просто устала от этого. А потом он умер, и я поняла, что клубу конец. Поэтому я сказала как можно большему количеству людей, чтобы они убирались оттуда. Не многие послушали. Потом я анонимно позвонила в полицию, и через две недели они устроили облаву. — Откуда мне знать, что вы не врете? — спрашивает Чонгук. Михен пожимает плечами. — У меня нет никаких доказательств, так что, полагаю, вы не можете этого знать. Я здесь не для того, чтобы шантажировать вас, или угрожать вам, или что-то в этом роде. И я не прошу вас ничего для меня делать. Затем она встает, разглаживая рукой юбку и прижимая локтем сумочку. — Но я знаю, что это сделали вы, — говорит она приглушенным голосом. — Я просто хотела сказать спасибо. Это все. Затем она низко кланяется, волосы, собранные в хвост, падают сбоку на ее лицо, когда она опускает голову еще ниже. Женщина стоит так, склонившись, дольше, чем кто-либо когда-либо кланялся Чонгуку, а затем выпрямляется. Она бросает на Чонгука последний взгляд, слабо улыбаясь, разворачивается и уходит. ⬗ Звонок раздается где-то после полуночи. Чонгук резко просыпается, переворачивается на другой бок и шарит по тумбочке в поисках телефона. Он отвечает, даже не глядя на высветившееся имя. — Алло? — Чонгук, это я. Чонгук садится на кровати и трет глаза свободной рукой. — Что случилось? — Я… мне приснился еще один кошмар, — почти шепчет Хосок. — Я чувствую себя гребаным… гребаным уебаном за то, что постоянно вот так звоню тебе. Я думал, что мне станет лучше, когда я начал жить у Юнги, но я все еще схожу с ума, Чонгук. — Все нормально, — говорит Чонгук. — Ты ведь сейчас там, верно? — Угу, — отвечает Хосок. Чонгук делает несколько коротких вдохов. Он пытается сохранять голос низким и мягким. — Юнги не спит? — Не знаю, — говорит Хосок. — Но ведь он там, верно? — Думаю, да. — Значит, ты не один, — говорит Чонгук. — И я прямо здесь. Никто не идет за тобой. На этой планете только мне одному известно, что произошло, и я заберу это с собой в могилу, слышишь? — Даже Тэхен не знает? Чонгук слишком устал, чтобы побороть комок в горле. — Даже он. Он не знает. — И ты ему никогда не расскажешь? — спрашивает Хосок. — Хосок, — ровным голосом произносит Чонгук. — Я не видел его и не разговаривал с ним с тех пор, как он уехал в Штаты. Он не вернется. Так что нет, Хосок, я никогда не расскажу ему. — А что, если он вернется? — Нет, — слишком резко отвечает Чонгук. — И даже если он это сделает, что крайне маловероятно, я ему не скажу. — Но ты сказал Чимину. — Нет, я этого не делал, — отвечает Чонгук. — Это были лишь его догадки. — А как насчет Юнги? — Я никогда не говорил Юнги, — заверяет Чонгук. Хосок прерывисто вздыхает. Он шмыгает носом, и сердце Чонгука начинает еще больше болеть за этого мальчишку. — Извини. Я просто… у меня чертова паранойя. Все время. — Все в порядке, — быстро говорит Чонгук. — Ты в безопасности, слышишь? Никто не придет за тобой. Если бы кто-то и собирался, это бы уже давным-давно произошло. Все остальное — только в твоей голове. Полиция, бандиты, мафия или кто там еще — они все уже забыли об этом, слышишь? — Хорошо, — шепчет Хосок. Чонгук старается не вздыхать вслух. — Вот почему я хотел, чтобы ты сходил к психотерапевту. Я не профессионал, Хосок. Я могу наговорить тебе чего-то неправильного и сделать все еще хуже. — И что, блять, я должен сказать ему? — вопит Хосок. Голос у него совершенно разбитый, слезливый и надтреснутый. — «Эй, док, я здесь потому, что сбил парня и оставил истекать кровью на тротуаре, бросил его там, как чертового мертвеца…» И что потом? Что он сделает? Сдаст меня в полицию? Или еще хуже, что, если он каким-то образом окажется связанным с людьми, знавшими Пака, и потом ты узнаешь, что мой труп выбросило на берег чертовой реки Хан? Хосок тяжело дышит, заканчивая свою тираду. — Ладно, — отвечает Чонгук. — Все нормально. Так что ты хочешь, чтобы я сделал? Хочешь, чтобы я приехал и посидел с тобой? — Нет, блять, я не ребенок, — огрызается Хосок. — И я, блять, в полном порядке. Не знаю, зачем я тебе звоню. Я просто… просто схожу с ума, потому что я гребаный убийца, и каждый раз, когда я закрываю глаза, я думаю о мертвом теле этого ублюдка, летящем прямо перед моим лицом на повторе. А если не это, то он приставляет пистолет к моему лицу и сносит мою гребаную башку. — Все в порядке, Хосок, — повторяет Чонгук. Хосок всхлипывает, громко дышит, и в трубке слышится, как он плачет. — Прости. Извини. Мне просто больше не с кем поговорить об этом. Я не знаю, что делать. Я перепробовал все, что мог придумать. Я не могу спать по ночам, мне все время снятся эти кошмары, я просто не могу заснуть, Чонгук. — Ладно… я… дай мне минутку, ладно? — Чонгук заикается, пытаясь думать как можно быстрее. — Просто… подожди секунду. Я тебе сейчас перезвоню, ладно? — Хорошо, — говорит Хосок. Чонгук заканчивает разговор и быстро звонит единственному знакомому человеку, который может ему помочь. Ответа нет. Чонгук пытается снова, и на этот раз тот берет трубку после второго гудка. — Какого хрена ты мне звонишь? — хрипит Юнги. — Извини, — начинает Чонгук, — но мне нужна твоя помощь. Юнги громко стонет. — Молись, чтобы это действительно было так, Чон. — Это Хосок, — говорит Чонгук. — У него истерика. Ты можешь просто пойти проверить его? Может быть, посидеть с ним несколько минут, пока он не успокоится? — Какого, блять, хрена он там с ума съехал? — Иди спроси его сам, — говорит Чонгук. — Да пошел ты, — рычит Юнги и отключается. Чонгук откидывается на спинку кровати и закрывает лицо рукой. Ясно, что уснуть этой ночью у него уже не получится. Он как раз собирается перезвонить Хосоку, когда его телефон мигает смской. > > юнги пришел. спс Чонгук вздыхает с облегчением и пытается снова заснуть. ⬗ Сокджин сказал бы, что Чонгук боится снова влюбиться. Чонгук мог бы возразить, что Сокджин никогда не был прав ни в одной чертовой вещи в своей жизни. Чонгук сидит в фешенебельном ресторане — это какое-то французское местечко в Чонногу, о котором он ничего не слышал до сегодняшнего вечера. Здесь безупречное обслуживание, аппетитная еда, и даже вино с его нерафинированной палитрой Чонгук может назвать первоклассным. Он часто бывает в подобных местах, и люди напротив — обычно либо деловые партнеры, либо кто-то из его менеджеров. Сегодня вечером это свидание, и напротив него мужчина. Чхве Юнджэ. Финансовый аналитик в некоммерческой организации. Выпускник Стэнфорда. Умный, уверенный в себе, уравновешенный. Весь последний час они задавали друг другу нужные вопросы и отвечали на них, обмениваясь подробностями своих жизней и сияющими взглядами. Чонгук был наполовину уверен, что самое большее, о чем им придется говорить, будет фондовый рынок, но даже он не может отрицать, что разговор протекает легко и непринужденно. Юнджэ любит приключения, он любит путешествовать, ходит в походы, катается на лыжах и сплавляется на каяках. Юнджэ также привлекателен — темные волосы, прямой нос, острый подбородок. Юнджэ уверен в себе. Он уже намекнул, что не прочь где-нибудь «зависнуть» после ужина, и Чонгук еще не отказал ему. У него есть все задатки человека, в которого можно влюбиться. За десертом Юнджэ кивает в сторону нетронутого крем-брюле Чонгука. — Наверное, мне следовало спросить, прежде чем заказывать тебе это, а? На лице Чонгука появляется легкая улыбка. — Это не самое худшее, что ты мог сделать. — Я все испортил, — сокрушается Юнджэ, качая головой. — Меня никогда особенно не интересовал десерт, — говорит Чонгук. Юнджэ улыбается, демонстрируя ровные белые зубы. От последнего глотка воды его верхняя губа слегка поблескивает. — Думаю, что не все так однозначно. Чонгук качает головой, вспоминая их первую встречу. Как и в начале любого нормального романа, Юнджэ подошел к нему в баре. — Посмотри на себя, — сказал он в тот вечер, ослепляя Чонгука улыбкой, хотя его первая реплика оказалась безнадежно провальной, — я буду вечность ругать себя, если хотя бы не попытаюсь. Официант приносит чек, и Чонгук расплачивается, так как они договорились — Юнджэ привозит их сюда, а Чонгук платит за ужин. Как только со счетом покончено, они оба, похоже, начинают пытаться прочесть мысли друг друга. — Пошли отсюда, — говорит Юнджэ. Чонгук уже вовсю разглядывает его и замечает, как взгляд Юнджэ скользит по его губам и груди. Юнджэ водит классический серый Лексус и соблюдает скоростной режим, даже когда бросает голодные взгляды в сторону Чонгука. Чонгук никогда раньше не приглашал его подняться, но именно там они оба оказываются, довольно неловко стоя перед входной дверью под звяканье ключей в руках Чонгука. Наконец Юнджэ издает робкий смешок, потирая затылок. — Я понимаю, что это до боли очевидно, но я не часто это делаю. Чонгук пытается изобразить ободряющую улыбку. — Я вообще никогда этого не делаю, так что у тебя получается лучше, чем у меня. Лицо Юнджэ темнеет, веки тяжелеют, когда тот подходит ближе. От него пахнет одеколоном, таким же когда-то пользовался Чонгук. Он свежий и чистый, как будто принимал душ прямо перед тем, как заехать за Чонгуком сегодня. Возможно, он потратил целый час на сборы: проверял, насколько он чисто выбрит, нервно укладывал волосы и прикидывал, что надеть. — Это будет сексуально, если я сначала спрошу? — говорит Юнджэ, улыбаясь и слегка щурясь. Чонгук не может удержаться от тихого смеха. — Если ты спрашиваешь меня о том, спросить ли тебе сначала — это больше, чем сексуально. Юнджэ игриво морщит нос, и в то же время его руки тянутся к талии Чонгука. — Шутить изволите, господин Чон? Господин Чон. Это отдается эхом чьим-то чужим голосом, скорее в воображении, чем в памяти. Чонгук слышал эту фразу только раз или два, так давно, что теперь это похоже на далекий лихорадочный сон. — Эй, — говорит Юнджэ, слегка отстраняясь. — Ты в порядке? Чонгук даже не заметил, как его собственная улыбка исчезла, и теперь он снова натягивает ее. — Да… извини. Юнджэ делает шаг назад, теперь его руки мягче лежат на бедрах Чонгука. — Я знаю, у тебя был тяжелый день. Может быть, нам стоит на этом закончить? Чонгук чувствует себя немного виноватым и, возможно, немного разочарованным. Он правда не хочет оставаться в своей тихой квартире один, не хочет проводить ночь в полупустой постели. Сегодня, пока Чонгук ждал, когда Юнджэ заберет его на их первое официальное свидание, он представлял, как приведет его к себе домой. Две пары туфель у входной двери, два пиджака на спинке дивана. Чужая одежда на полу, простыни, обернутые вокруг другого тела, тепло, отличное от его собственного. И Юнджэ должен был вписаться во все это — у него подходящее лицо, подходящее телосложение, подходящая улыбка. У него подходящее чувство юмора, подходящий образ жизни и подходящее резюме. Он должен был подойти. Чонгук хочет, чтобы он подошел. — Да, — говорит Чонгук после слишком долгого молчания. Он старается не думать о растерянном взгляде Юнджэ, который исчезает еще до того, как успевает полностью проявиться. — Думаю, да. Юнджэ улыбается и протягивает руку, проводя ею по воротнику Чонгука. — Тогда я дам тебе немного отдохнуть, — спокойно говорит он, отстраняется и засовывает руки в карманы брюк. — Спокойной ночи, Чонгук. У Юнджэ есть всё, чтобы влюбиться в него. — Спокойной ночи, Юнджэ. Но Чхве Юнджэ никогда не сможет вписаться туда, где все пространство создано по форме Ким Тэхена. Чонгук заходит в квартиру, снимает ботинки у двери, бросает пиджак на спинку дивана и направляется на кухню. Он достает штопор и лезет в кладовку за бутылкой Мерло. Той самой бутылкой Мерло. Чонгук срезает фольгу с пробки и ставит бутылку на стойку. Он обхватает горлышко и втыкает штопор, металлическая спираль едва пробивает поверхность пробки. В следующий раз. Чонгук отодвигает бутылку с разочарованным вздохом, стекло царапает мраморную столешницу. Вместо этого он находит бутылку Пино Нуар, которую Сокджин подарил ему на день рождения несколько недель назад, и открывает ее. Чонгук берет ее с собой в ванную и пьет прямо из горла, ожидая, пока ванна наполнится горячей водой. Выпивка будит в нем желание курить. Чонгук думает о том, как хорошо было бы выкурить сигарету, пока он отмокает в ванне, подергивая пальцами ног под краном и обхватив рукой бутылку, стоящую на кафельном выступе. Он никогда не пользуется ванной. В свое время риелтор расхвалил ее, ссылаясь на возможность хорошо расслабиться перед сном. Прошло уже много месяцев с того момента, когда Чонгук последний раз принимал ванну вот так, и уже много лет, когда он это делал здесь, в своей квартире, один. Чонгук уже достаточно пьян, чтобы начать думать о нем. Размышлять, где он сейчас, и надеяться, что с ним все в порядке. Прикидывать, что подумал бы Юнджэ, знай он о том, что его спутник бросил его, чтобы тосковать по какому-то другому парню. Но в основном Чонгук думает о том, как он жалок в своих чувствах, зацикливаясь на ком-то, кого он по большому счету даже не очень хорошо знал и кто ушел, не оглянувшись. Чонгук знает, что они добрались до Лос-Анджелеса, он видел транзакции на банковском счете, который он открыл для них. Потом он перестал проверять его, потому что каждый день или через день появлялась информация о новых покупках, по несколько долларов то тут, то там. Гостиничные номера и еда, кассовый чек, кажется, похожий на депозит за квартиру. Тэхен определенно жил своей новой жизнью в Америке, тратил деньги Чонгука и заботился о себе — это стало ясно в течение первой недели. Непонятно было только, почему Тэхен не звонил. Хотя бы чтобы сказать, что их самолет благополучно приземлился или что они нашли безопасное место для ночлега. Но не было ничего — ни смс, ни звонка в офис, ни сообщения в социальных сетях или письма на почту. Сокджин сказал бы какую-нибудь глупость о том, что он «пропал с горизонта». Это когда кто-то, с кем ты встречаешься, полностью обрывает все контакты с тобой, — объяснял он. Чонгук фыркает. Они никогда не встречались, так что он думает, что Сокджин ошибается и в этом тоже. Они просто перестают тебе писать или перезванивать и исчезают. Не было никаких сообщений или звонков. Правда, у Тэхена никогда не было телефона. Чонгук пытался забыть то, что с самого начала никогда по-настоящему не было чем-то. Это было похоже на что-то, звучало как что-то, чувствовалось как что-то. Держась за руки, шепча обещания и целуя трепещущее сердце, он думал, что это наверняка должно что-то значить. Это делает больно как что-то. Но что-то вполне может означать ничего, и это то, что с ним сейчас происходит. Чонгук делает еще один глоток Пино Нуар и думает о том, что он все еще гребаный кусок идиота, раз не может открыть эту чертову бутылку Мерло. ⬗ Когда Чонгук выходит из конференц-зала, Сокджин догоняет его, быстро перечисляя все свежие новости и задачи по списку. Звонки, которые приходили во время его последней встречи, планы на обед и ужин, новые отчеты в его почтовом ящике. Они шагают вместе к кабинету Чонгука, пальцы Сокджина быстро клацают по планшету, пока он просматривает календарь. — Сегодня в три часа ты встречаешься с Юджином, чтобы обсудить нашу стратегию на четвертый квартал. Не забудь, что в восемь ты ужинаешь с Ли Чонгёлем. Я уже договорился, чтобы тебя забрали в половине восьмого, так как рядом с рестораном на парковке обычно нет мест. Да, и еще некто по имени Чхве Юнджэ звонил мне на прямую линию и спрашивал, свободен ли ты в эту субботу. Чонгук поднимает глаза на последнее сообщение. — Что ты ему сказал? — Я сказал ему, что по субботам у тебя непостоянное расписание, поэтому я не уверен. Он сказал, что напишет тебе сообщение, — говорит Сокджин, плохо скрывая свое возбуждение. Они добираются до последнего коридора перед кабинетом, и Сокджин останавливает Чонгука, прихватив его за локоть. — Есть еще одна вещь. Чонгук смотрит на руку, лежащую на его локте, а затем косится на Сокджина. — Что? — Я пытался освободить твой обеденный перерыв, но кое-кто пришел поговорить с тобой, — осторожно говорит Сокджин. — Это срочно? — спрашивает Чонгук. — Я бы сказал, что да, — отвечает Сокджин, кивая. — Но послушай, ты же знаешь, ты всегда говоришь, что уволишь меня? — Меня ждут прямо сейчас? — Да, но послушай, Чонгук… — Тогда почему ты меня задерживаешь? — Послушай, — шипит Сокджин, оглядываясь вокруг, прежде чем наклониться немного ближе. — Ты ведь не уволишь меня, правда? Если я сделал какую-нибудь глупость? Чонгук закатывает глаза. — О чем ты вообще говоришь? Снова чертов Бора-Бора? Сокджин делает вдох, а затем сникает. — Нет, это… неважно. Я свяжусь с тобой позже. Чонгук бросает раздраженный взгляд на Сокджина, который просто наблюдает за его непроницаемым хмурым видом, и идет по коридору к своему кабинету. Он толкает дверь, погруженный в мысли о предыдущей встрече. — Простите, что заставил вас ждать. Встреча немного затянулась, — говорит Чонгук, направляясь к своему столу. В углу мелькает что-то красное, привлекая его внимание к человеку, стоящему там и разглядывающему горизонт через панорамное окно. Чонгук обращает внимание на красную атласную рубашку, но не сразу узнает мужчину в ней. Он быстро кладет портфель на стол и идет к своему креслу. — Я также прошу прощения, кажется, я не могу вспомнить вашего имени… Когда Чонгук снова поднимает глаза, мужчина смотрит прямо на него. Мысли и слова Чонгука обрываются, его рот беззвучно открывается. Они смотрят друг на друга, будто бы на долю секунды застыв между ударами земного сердца. Затем мужчина слегка смущенно улыбается и отводит взгляд. — Я… э-э… — звучит короткий нервный смешок, — я слышал, что красный — твой любимый цвет. Честно говоря, Чонгук не раз представлял себе этот момент. Тогда теперешняя тупая боль еще была невыносимо резкой, и он еще цеплялся за надежду, что этот момент когда-нибудь наступит. Он представлял себе, что скажет, какие вопросы задаст. Но сейчас, оказавшись в ловушке, в центре лавины, Чонгук лишился дара речи, его ноги как-будто привинчены к полу. Тэхен переминается с ноги на ногу, адамово яблоко подпрыгивает, когда он сглатывает, и, кажется, с опаской оглядывает чонгуков кабинет. Его волосы теперь блестящие, темно-каштановые и намного длиннее, чем когда он уезжал. Его кожа будто омыта калифорнийским солнцем, лицо свежее, а губы ярко-красные. Он едва ли изменился — разве что щеки стали чуть полнее, а рубашка и черные брюки теперь сидят на нем чуть плотнее — и это могло бы остаться незамеченным кем-то другим, кто не очень хорошо помнил детали его телосложения. Тэхен, к сожалению, все такой же невероятный, каким его помнил Чонгук. — Я всегда представлял твой офис именно таким. Чонгук, наконец, отмирает, шестеренки приходят в движение. — Почему ты здесь? — Пришел увидеть тебя, — отвечает Тэхен. — Что ж, вот он я. Полагаю, ты увидел все, что хотел, — говорит Чонгук, садясь в свое кресло. Он подумывает о том, чтобы предложить Тэхену сесть, но останавливает себя. Словно не зная, что сказать дальше, Тэхен сует руки в карманы и поджимает губы. Он молча наблюдает, как Чонгук перебирает вещи на своем столе. Затем он делает несколько шагов вперед. — Я пришел поговорить с тобой, — поправляет себя Тэхен. Чонгук едва поднимает глаза, открывая электронную таблицу на своем компьютере и делая вид, что изучает ее и ему некогда смотреть на Тэхена. — Тогда говори, — отрезает он. Он замечает, как слегка вздрагивает Тэхен при этих словах, закусив нижнюю губу. — Мы решили вернуться, — говорит он. — Юнги сказал, что он почти уверен, что это безопасно. — Значит, вы общались с Юнги. — Это было всего несколько дней назад, — говорит Тэхен. — Чимин звонил ему. — Понятно. — Ты сейчас… занят? — говорит Тэхен. Чонгук на мгновение перестает прокручивать колесико мыши, бросая взгляд на Тэхена. — Зависит от того, сколько времени тебе нужно, — отвечает он, а затем снова переключает внимание на таблицу. Тэхен делает порывистый жест рукой, прежде чем она снова безвольно падает вдоль его тела. — Могу я… можем мы хотя бы поговорить за ужином? — Я сегодня занят, — быстро отвечает Чонгук. — А завтра вечером? — тут же переспрашивает Тэхен. — Тебе нужно уточнить у моего помощника. — Я не пытаюсь назначить тебе деловую встречу, Чонгук. — Тогда что ты делаешь здесь, в моем офисе? — спрашивает Чонгук, его лицо и голос убедительно спокойны. — Я пытаюсь поговорить с тобой, — отвечает Тэхен. — Но ты мне не даешь. Чонгук тяжело вздыхает и, наконец, отодвигается от компьютера, откидывается на спинку стула и скрещивает ноги. — Хорошо. Я весь внимание. Тэхен облизывает губы и оглядывает комнату как будто в поисках следующих слов. — Мы нашли себе жилье здесь, в городе. Квартиру. — Рад слышать, — невозмутимо произносит Чонгук. — Я… гм… — заикается Тэхен. Чонгук никогда раньше не видел, чтобы он был так растерян, подавлен тем, что пытается сказать. — Было довольно трудно найти работу в Лос-Анджелесе, без знания английского. Хотя Чимину удалось. А я начал посещать кое-какие занятия. — Молодец, — говорит Чонгук. — Сейчас я пытаюсь найти здесь работу, — продолжает Тэхен. — Может быть, я попробую отыскать свою младшую сестру. Я не знаю. Я вернулся всего две недели назад. — Это здорово, Тэхен, — говорит Чонгук. — Это замечательно. Я рад, что ты ищешь свой путь в этом мире. Но вот что я не совсем понимаю, так это почему ты сейчас сидишь в моем офисе и рассказываешь мне все это. — Я просто… — У тебя кончились деньги? — перебивает Чонгук. — В этом дело? Тэхена это задевает, он бросает на Чонгука обиженный взгляд. — Ты думаешь, я здесь из-за денег? — А что еще тебе может быть нужно? Тэхен поднимает глаза к потолку, будто просит у кого-то или чего-то руководства, терпения и силы. Когда ему кажется, что он нашел там то, что ему было нужно, он опускает взгляд на пол. — Я брал только на самое необходимое. Там еще много осталось. Я верну тебе карту и все потраченные деньги. — Оставь ее себе, — говорит Чонгук. — Мне она не нужна. — Я не должен был брать ее с самого начала, — говорит Тэхен. Он снова поднимает глаза на Чонгука, они красные и стеклянные. — Я не сделал ничего, чтобы заслужить ее. Я не должен был так злоупотреблять твоей добротой. — Так вот что это было? — спрашивает Чонгук. — Злоупотребление моей добротой? Тэхен ничего на это не отвечает. — Здорово, что мы это выяснили, — говорит Чонгук. Он продолжает смотреть на Тэхена с кислым недовольным выражением лица, чем не гордится, но погружается все глубже в эту пучину, из которой, кажется, уже не сможет выбраться. — Всё, что я говорил тебе… я правда имел это в виду, — говорит Тэхен. — Ты мог позвонить. Эти слова как пощечины ударяют их обоих. Чонгук жалеет, что сказал это. Тэхен выглядит пристыженным. — Ты не просил меня звонить, — говорит Тэхен слегка дрожащим голосом. — Ты сказал мне, что я должен уехать. — Я сказал тебе, что это нормально, если ты сделаешь это для себя, — говорит Чонгук. — Я не говорил: «уезжай и никогда больше не звони мне». — Прости. — Забудь. — Я виноват в том, что уехал, — продолжает Тэхен. — Во всем. Я думал, что не имею права даже говорить с тобой после того, как вот так бросил тебя. После всего, что ты для меня сделал. Чонгук качает головой, не в силах поверить его словам. — Однако ж у тебя не было проблем пользоваться моими деньгами. — Я же сказал, что верну тебе деньги, ясно? — защищается Тэхен. — Я верну тебе все, что потратил. И я верну тебе все, что ты потратил в клубе. Это может занять некоторое время, но… — Это был подарок, а не ссуда. — Я уже договорился с Сокджином. — Мне не нужны твои деньги. — А что тебе нужно? Чонгук молча смотрит на Тэхена. Что ему может быть нужно, чего он действительно хочет сейчас? Чтобы они вдруг стали добрыми знакомыми, друзьями, просто потому, что Тэхен вернулся? В какой из реальностей Чонгук сможет забыть о пустоте внутри себя, забыть последние несколько месяцев душевной боли и уныния, несколько месяцев попыток забыть человека, который сбежал в Америку, забрав его сердце, и ни разу не позвонил и не написал? — Мне ничего от тебя не нужно, — наконец говорит Чонгук, убедившись, что выражение его лица выглядит достаточно уверенным. Тэхен тянется к своему лицу, потирает лоб и отбрасывает в сторону длинную челку. — Ты выглядишь так, будто хочешь мне что-то сказать. Сейчас самое время. — Хорошо, — говорит Чонгук, кивая. — Это ведь никогда не было для тебя по-настоящему вопросом — остаться или уехать, я прав? — Это не так, — говорит Тэхен. Прежде чем Тэхен успевает сказать что-то еще, а судя по тому, как его глаза метнулись вверх и губы задрожали в нерешительности, он собирался продолжить, Чонгук, махнув рукой, останавливает его. — Но в любом случае это не имеет значения. Ты выбрался оттуда. Ты свободен делать все, что хочешь. Вот что важно. — Ты сердишься на меня за то, что я уехал? — Я ни на что не сержусь. — Тогда тебе, наверное, больно, — Тэхен так смотрит на Чонгука, что, кажется, его смущение и разочарование сменяются на что-то больше похожее на понимание. — Тебе больно. — Ничего подобного, — заявляет Чонгук бесцветным голосом. — Перестань так на меня смотреть. — Я разбил тебе сердце? У Чонгука перехватывает дыхание. Его взгляд устремляется к окну, но он смотрит не на улицу, а на собственное отражение. — Не слишком ли ты самоуверен? — Ты никогда не говорил мне, что ты чувствовал, — говорит Тэхен. — Так что я просто пытаюсь угадывать. — Ты никогда не говорил мне, что чувствовал ты. — Чувствую. Он произносит это единственное слово так, словно оно должно что-то значить, но Чонгук не понимает, и Тэхен замечает это. — В настоящем времени. И я скажу тебе прямо сейчас, если ты захочешь. Чонгук чувствует, что стена рушится, и пытается восстановить ее, но его решимость уменьшается с каждым полным мольбы взглядом широко раскрытых глаз мужчины, стоящего напротив него. Чонгук знает, что для него было бы лучше промолчать, не позволять себе снова втягиваться в это. Но он не способен сопротивляться, и это было уже неоднократно доказано и остается неизменным даже спустя столько времени. — Если это то, ради чего ты сюда пришел, то конечно. Тэхен ни секунды не колеблется. — Я не переставал думать о тебе с тех пор, как уехал. — Он делает шаг ближе, его голос становится мягче, но тверже. — Я не могу перестать думать о том, что могло бы произойти между нами, если бы я… если бы я остался. — Я же тебе говорил… — Я так скучал по тебе, — Тэхен быстро вдыхает, — иногда мне хотелось, чтобы я никогда не уезжал, потому что я так сильно скучал по тебе. Но я чувствовал, что даже не имею права скучать, потому что это был мой выбор. Ты все для меня сделал, а я просто… ушел. И я должен был позвонить. Я просто… мне очень жаль. У меня нет для этого оправдания. — Я сделал это не потому, что ожидал, что ты останешься. Голос Чонгука звучит слишком тихо, подбородок упирается в ладонь, пальцы прижаты к губам. Он хочет разозлиться еще больше, но эта решимость улетучивается, и он снова оказывается незащищенным, уязвимым, несмотря на все свои усилия противостоять этому. — И это здорово, — говорит Тэхен, но Чонгук качает головой. — Это делает тебя прекрасным человеком. Ты намного лучше меня. — Послушай. Тэхен. — Нет, — перебивает Тэхен. — Я скажу то, зачем я пришел сюда. Ты замечательный человек, потому что ничего не ждал от меня. Потому что дал мне все, чтобы я смог сделать свой собственный выбор. И я думаю… я думаю, что я далеко не такой хороший человек, как ты. Потому что я сейчас здесь, и, как бы я ни старался, я все еще кое-чего жду от тебя. Чонгук закрывает глаза и тяжело дышит. — И чего же ты ждешь? — Я люблю тебя, — говорит Тэхен, и глаза Чонгука распахиваются. — И я жду… я надеюсь, что ты ответишь мне взаимностью. Или, по крайней мере, дашь нам шанс попробовать. На мгновение в комнате затихают все звуки. Но здесь совсем не тихо. Потому что здесь Тэхен, говорит, что любит его, просит его о шансе полюбить его в ответ, как будто не понимает очевидного. Стук в дверь отзывается эхом в стенах: — Чонгук, извини, что беспокою тебя, но на линии Аикава. Он сказал, что это срочно, — говорит Сокджин через открытую дверь. Чонгук не сводит глаз с лица Тэхена. — Я собираюсь на обед. Ему придется оставить сообщение. Сокджин быстро переводит взгляд с одного на другого, потом кивает, и дверь со щелчком закрывается за ним. — Мне пора идти, — говорит Тэхен. Он выглядит так, будто собирается сбежать, тело тянется к двери, плечи опускаются. — Нам пора, — поправляет Чонгук. — Нет, тебе, наверное, стоит ответить на звонок, если он срочный. Я больше не хочу отнимать твое время. — Отнимай, — говорит Чонгук, вставая. — Поедем куда-нибудь. Ты голоден? Тэхен выглядит смущенным, одной рукой теребя пуговицу на рубашке. — Кажется, — тихо отвечает он. — Идем, — говорит Чонгук, собирая свои вещи. Они оба молчат, пока спускаются на лифте и идут на парковку, но это молчание совсем не тихое. На парковке пусто, когда они подходят к машине Чонгука, Тэхен отстает на несколько шагов. — Как ты сюда добрался? — рассеянно спрашивает Чонгук, роясь в кармане пиджака в поисках ключей. — Приехал на автобусе, — доносится ответ, едва слышный в пустом гараже. — Я попрошу Сокджина вызвать тебе такси после обеда, — говорит Чонгук, отпирая машину и бросая свои вещи на заднее сиденье, а не на пассажирское, как обычно. Тэхен все еще не дошел до машины, и Чонгук оборачивается, чтобы посмотреть, что его задержало, и… Тэхен поспешно смахивает слезы. Он отворачивается, как только замечает пристальный взгляд Чонгука и издает короткий глухой смешок, вытирая ладони о штаны. — Прости, я не знаю, что со мной не так, — хрипло говорит он, прикусывая нижнюю губу. Чонгук в полной растерянности, ему ничего не остается, как только ждать какого-то объяснения. — Извини, — повторяет Тэхен, — я, кажется, неправильно понял всю эту ситуацию. — Что? — Я… я правда думал, что… — но он только мотает головой, так и не закончив мысль. Наконец, он смотрит на Чонгука, его глаза покраснели, а щеки стали влажными, — что ты… забыл обо мне. Хотя, похоже, это тоже слишком самоуверенно. Наверное, ты никогда и не… с самого начала вообще ничего не было. Ты действительно просто хотел помочь мне, потому что ты хороший человек. На самом деле, твой поступок был просто бескорыстным и все. Тэхен бессвязно бормочет, тщетно пытаясь сдержать непрекращающие литься слезы. Бескорыстным. — Я, гм, оставил свой номер у Сокджина. И я думаю… — он прочищает горло и издает сдавленный звук, — я думаю, что откажусь от обеда. Я… я, гм, еще увидимся. Он делает шаг назад, как будто собираясь уйти. — Ты думаешь, то, что я сделал, было бескорыстно? Тэхен пожимает плечами. Он приоткрывает губы, чтобы вдохнуть, и беспомощно взмахивает рукой. — Я не знаю. Чонгук почти смеется, в неверии качая головой. — Ты действительно думаешь, что я оказался в этой жизни там, где нахожусь, потому что я — бескорыстен? — Послушай, я действительно не знаю, — бормочет Тэхен, делая еще один шаг назад. — Помощь тебе была эгоизмом, — говорит Чонгук. — Я бы не стал никому помогать просто так. Это, кажется, заставляет Тэхена остановиться. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает он, бросая хмурый взгляд. — Я имею в виду… — начинает Чонгук, и ему кажется, что ему придется подыскивать слова, но они даются ему слишком легко, так же легко, как ощущение разрастающегося чувства в его груди. — Да, я помог тебе, потому что хотел, чтобы ты был свободен. Я хотел, чтобы у тебя был шанс на нормальную жизнь. Многие бы так поступили. Но это был эгоизм. Конечно, я хотел тебя себе, я хотел, чтобы ты остался. Я никогда не хотел, чтобы ты уезжал. Тэхен сглатывает, закрывая рот, все это время приоткрытый от удивления. — А сейчас? — спрашивает он срывающимся голосом. — Ты все еще хочешь меня сейчас? Это лишнее, думает Чонгук. Лишний вопрос. Он делает шаг — один, два, три, почти четыре — и тянет Тэхена на себя, вжимается в него. Тэхен цепляется за его спину, и Чонгук держит его лицо обеими руками, чувствуя на ладонях его слезы. Они оба колеблются, кажется, задаваясь одними и теми же вопросами: Должны ли мы? Можем ли? Теперь? И ответ — да. Их поцелуй как слияние, как прозрение. Губы отчаянны и свободны, вздохи полны облегчения, а сердца яростно бьются. Он не похож на их первый или их сотый поцелуй, скорее, он близок к бесконечности. Они целуются так, словно последние месяцы были сном и они оба только сейчас просыпаются. Они целуются до тех пор, пока воздух между ними не начинает дрожать, и им приходится оторваться друг от друга — оторваться, а не разорвать, потому что ни один из них на самом деле не хочет останавливаться, но их легкие сгорят, если они этого не сделают. — После всего того, что было, ты все еще не понимаешь? — спрашивает Чонгук, задыхаясь и крепко прижимая Тэхена к себе, зарывшись рукой в его некогда светлые волосы. Тэхен изучает глазами черты лица Чонгука, пока тот говорит. Он коротко и часто дышит, его лицо смягчается, морщинка между бровями разглаживается. — О некоторых вещах нужно говорить вслух, Чонгук. — Я хочу, чтобы ты остался, — произносит Чонгук. — Тогда я останусь. — Я не хочу, чтобы ты уходил. Тэхен закрывает глаза. — Тогда я не уйду. Чонгук вдыхает, они сейчас так близко, что соприкасаются носами, так близко, что дыхание едва умещается между ними. Он поднимает лицо Тэхена, и тот смотрит на него мечтательными карими глазами из-под пушистых ресниц. — Нет никаких «объективно» или «возможно», — говорит Чонгук, и его голос переходит в шепот. — Я не просто близок, я уже. И мне правда не нужны слова, потому что я люблю тебя, и это так чертовски очевидно, Тэхен. Тэхен опускает голову и прижимается лбом к его щеке. Он ничего не говорит, но его руки крепко обхватывают спину Чонгука, сжимают ткань его пиджака. — Так что позволь мне накормить тебя обедом, — продолжает Чонгук. — Позволь мне попробовать встречаться с тобой. По-настоящему. Если ты примешь меня. Тэхен кивает, тихо и сладко смеясь. — Ага… Давай… давай сделаем это. Чонгук улыбается, когда они садятся в машину и едут обедать на их первое свидание. Чонгук не перестает улыбаться и смотрит на Тэхена, как идиот — как дурак, как безумец — потому что он влюблен, и он никогда не испытывал ничего лучше. — Чонгуки? — Да? — Ты можешь… как-нибудь повторить это снова? — Все, что захочешь, малыш. [конец начало]