Obsessed

— Как ты себя чувствуешь? — разносится тихий голос в самом углу комнаты. Хаджиме не спеша подходит к раскладушке, и в скорее Нагито чувствует как матрас под ним прогибается сильнее, а чья-то рука осторожно ложиться на его голову.       Жарко. Жарко. Жарко. Жарко. Ужасно жарко. Одеяло давным давно откинуто и скомкано где-то на краю постели, но от этого прохладнее не становится. Ему ещё никогда не было так по странному хорошо и плохо одновременно. Неужели… Неужели, его час наконец пришёл… Неужели, последствия страшной «операции», последствия дали знать о себе, и единственное что сейчас остаётся Комаэде это лежать в подвале, медленно умирая, без какой либо надежды на то, чтобы выбраться. Но… Нужно ли ему вообще выбираться? На самом деле он уже давным давно потерял счёт времени, возможно прошла неделя, возможно две, в любом случае это больше не имеет никакого значения, для него.       Нагито не отвечает, только сильнее вжимается в уже слегка мокрую от пота подушку, тяжело вздыхая. Темноволосый усмехается и его рука ложится на бледное бедро, слегка поглаживая и сжимая, чувствуя как тело под ним вздрагивает. С каких пор он стал таким чувствительным в этом плане?.. Светловолосый не знает. Не знает почему, но прикосновения Хаджиме отдаются приятными, слегка странными мурашками по всему телу. Хината лишь тихо усмехается, наконец полностью ложась рядом с Нагито, обвивая его талию руками, а Комаэда кажется и не против. Он привык. Он просто привык что Хаджиме всегда рядом. Что он заботится. Говорит о том, как сильно любит его, каждый день, говорит о том, как ужасно чувствовал себя пока не встретился с ним. Целует его, в лоб, в шею, в нос, обнимает вот так прижимая к себе и они даже спят вместе. И так каждый день. Буквально идеальные отношения. Если бы не извечная ноющая боль в ногах… А точнее в том что от них осталось. И приглушенный свет бледной подвальной лампы. А ещё факт того… Того, что Нагито взаперти. И ему не выбраться. Никогда.       Чужие губы осторожно касаются его шеи, оставляя на ней множество мелких, быстрых поцелуев. Томный выдох как-то сам вырывается у него изо рта, Комаэда сам не понимает почему, и не понимает, что вообще происходит. Хаджиме почему-то сдавленно хихикает, когда его пальцы аккуратно скользят вдоль чужих ног, поглаживая, иногда даже заходя на внутреннюю сторону бедра, от чего Нагито буквально становится дурно. — Тебе приятно? — горячий шёпот обжигает его ухо, заставляя слегка поежиться. — Я правда хочу чтобы тебе было приятно. — Одна из рук приподымает край «домашней футболки», которую Хината ему так заботливо предоставил, забираясь под неё, оглаживая живот, буквально вынудив Нагито поперхнуться воздухом.       Бледнолицый старается отстраниться, вывернуться из чужих объятий, но его только сильнее прижимают к себе. На белой шее совсем скоро расцветают розовые отметины. Глаза непроизвольно закатываются назад. Это хорошо… Это приятно. Но это неправильно. Ужасно неправильно. Так же неправильно как и факт того, что у него больше нет ног ниже бёдер. Нагито не готов. Он не хочет… Наверное не хочет. Но разве ему не хотелось этого раньше?.. Хотелось. Очень хотелось. Хотелось почувствовать на себе руки Хаджиме, взгляд его алых глаз на себе, на своём теле, и примкнуть к нему. Но не так. Не так как сейчас. Не сейчас. Где-то на затворках приглушенного сознания, крутится мысль, что темноволосый помешал ему что-то в еду. Скорее все так и есть. Иначе Нагито бы не чувствовал себя так. Так по-странному хорошо и расслабленно.       Чужие руки продолжают жадно исследовать худощавое тело. Хината гладит, мнет, сжимает, и даже слегка оттягивая нежную кожу, наблюдая за чужой реакцией, поглощая из все, все, что только можно. Светловолосый извивается, невольно откидывая голову, все ещё не прекращая своих попыток хоть как-то остановить это. Но все тщетно. Он слаб. Он слишком слаб. Да и разве Хаджиме успокоится? Не проще ли просто сдаться и получать удовольствие? Эти мысли не прекращают кружится в голове. Это неправильно. Но приятно. Так просто проще. Проще сдаться. Да и что Комаэда вообще может сделать? Ничего. Только лежать тут и получать заботу от Хаджиме. Он сам сказал, что хочет сделать «приятно», а Нагито ещё и сопротивляется… Неблагодарный. Неблагодарный. Неблагодарный. Такой мусор вообще должен быть рад, что Хинате не противно трогать его.       Язык скользит вдоль уха, выбивая ещё один сдавленный вдох. Пальцы медленно скользят вверх вдоль груди, намеренно задевая затвердевший сосок. Нагито закрывает глаза окончательно, кажется полностью сдавшись, и проиграв в этой войне, позволяя делать с собой все, что Хаджиме вздумается. Темноволосый поворачивает лицо Комаэды к себе, страстно впиваясь в его губы, а тот лишь спокойно пропускает его в свой рот, позволяя иследовать его. Рука на бедре слегка поднимается выше, тут же ныряя под резинку трусов, поглаживая пах, от чего Нагито чуть ли не стонет в поцелуй. И Хаджиме это нравится. Чертовски нравится. Видеть его таким. Чувствовать его. Трогать. Трогать там, где остальным не позволено. Это и вправду самое лучшее что он может испытать в своей жизни. Покрасневшее, смущённое лицо Нагито выглядит так мило. Так прекрасно. Мечты и вправду сбываются.       Светловолосый откидывает голову куда-то на плечи Хаджиме, слегка выгибаясь, когда чужие пальцы пробегаются по его уже вставшему члену. Хината аккуратно проводит рукой один раз, размазывая по головке выступившую смазку, слегка надавливая на неё, в ответ на что получает одобрительный стон. Комаэда громко выдыхает, сжимая простынь меж пальцев, когда рука на его члене наконец начинает двигаться. По-издевательски медленно и плавно. Хаджиме прижимается лишь сильнее, желая услышать как можно больше, уловить каждый тихий вздох, каждый стон.       Тает. Он тает. Как снег. От этого жара, и от этих прикосновений. От этих поцелуев. Хаджиме что-то тихо шепчет ему на ухо, что-то про свою любовь, что-то про то, какой же Нагито «сладкий» и все в этом духе. Это даже почти приятно. Почти. Новые поцелуй и засосы, появляются где-то в районе спины и лопаток, в этот раз более обжигающие и напористые, не такие нежные как раньше. Комаэда тяжело дышит, закусывая нижнюю губу, когда рука начинает двигаться быстрее, а Хината как будто специально каждый раз задевает чувствительную головку. — Х... Ах... Хаджиме, — тихо стонет светловолосый, извиваясь под чужими руками, пальцами хватаясь за чужую домашнюю футболку.       У Хаджиме буквально сносит крышу. Нагито так чист. Так непорочен. А Хаджиме хватает наглости так поступать с ним. Трогать его. Доводить его до этого. Так как и хотел. От этого движения становятся более резкими и даже не аккуратными. Нагито выгибается в последнеий раз, уже самостоятельно толкаясь в кольцо из чужих пальцев, он кончает с тихим стоном, тело пронзает приятная истома, тут же обмякнув в горячих объятьях, почти сразу же проваливаясь в сон. Ещё несколько минут Хаджиме лежит рядом с ним, уткнувшись в мягкие волосы. Пальцы непроизвольно тянутся ко рту, и он с удовольствием облизывает их. Не может же он позволить такому добру пропасть.

И все же, Нагито слишком сладкий.