Obsessed

      Тишина. Только изредка слышится звук шуршащих страниц, заставляющий Нагито вздрагивать каждый раз. Хаджиме сидит за столом и что-то пишет. Скорее всего он делает уроки. Нет. Он точно делает уроки. В последнее время он часто приходит сюда, и делает их в компании Комаэды. Нагито не понимает зачем, но темноволосый говорит ему, что для него так спокойнее, что ему так комфортнее, когда человек которого он любит находится рядом. Нагито не уверен, что ему комфортно. По его состоянию точно можно сказать что — нет, но он все ещё не уверен. Ведь Хината больше не трогает его. Не делает ему больно. Только приятно. Наверное. Комаэда не уверен, что ему приятно. Он вообще не уверен ни в чем, что происходит вокруг. Все ещё хочется верить, что это просто сон. Очень и очень плохой сон. Хочется верить, что стоит ему немного потерпеть, и он проснется в том же зале, на коленях настоящего, доброго и милого Хаджиме Хинаты. Но боль в районе бывших ног неприятно отрезвляет, возвращая в жестокую реальность.       Что он должен чувствовать к Хаджиме? Что? Что? Что? Как он должен вести себя с ним? Комаэда вновь и вновь возвращается к этим вопросам. Он не знает на них ответа. Он не может его найти. Хината — его спаситель, человек который буквально спас его от одиночества, человек который подарил ему любовь, заботу, и все те прекрасные чувства которые светловолосый не мог испытать без него. Хината — его мучитель, человек который похитил его, который лишил его ног и теперь держит в подвале, при себе, чуть ли не на коротком поводке. И от этого тошно. Тошно от того, что он не может определиться. Тошно от того, что ему плохо. Тошно от того, что ему хорошо.       Хаджиме говорит, что никогда больше не сделает ему больно. Хаджиме говорит, что хочет сделать ему хорошо. Хаджиме говорит, что любит его. Он заботится о нем. Заботится. Заботится. Заботится. Заботится. Разве это не прекрасно? Иметь человека который так к тебе относится? Нагито должен быть благодарен… Нет. Нет. Он уже благодарен Хинате. Он любит. Любит его. Точно любит. Ведь вместе им хорошо? Точно хорошо. Нагито приятно, когда Хината касается его. Именно. Так и должно быть. Ведь они любят друг друга. Любят. Любят. Любят. — Нагито? Все хорошо? — темноволосый аккуратно поворачивает голову в бок, внимательно глядя на Комаэду, который лишь сильнее сжался, свернувшись калачиком, тихо скуля.       Конечно. Они любят друг друга и будут любить всегда. Вечно. Хината просто обязан любить его, раз сделал такое. Обязан. Взять на себя ответственность за него. Всё правильно. Всё хорошо. Нагито просто нужно привыкнуть. Привыкнуть к этой любви и к ее проявлению. Хаджиме просто так выразил свою любовь. Он не хотел сделать ему больно. Точно не хотел. Он сам об этом сказал. Да. Да. Да. Он бы никогда не сделал ему больно. Может… Может… Нагито просто нужно сделать вид будто ничего не произошло? Будто все хорошо. И он сам попросил Хаджиме спрятать его в этом подвале. Спрятать от жестокого мира. А ноги? Ноги. Какие ноги? У него с самого начала не было ног. Поэтому Хината и заботится о нем. В это же легче верить? Легче ведь да? — Комаэда, — чужой голос раздаётся в опасной близости, вырывая Нагито из пучин своих размышлений. — Д-да? — слегка дрожащим голосом спрашивает светловолосый, разворачиваясь к собеседнику, натягивая на лицо улыбку. — Как ты? — чужая тёплая рука осторожно ложится на его щеку, поглаживая, и вскоре Комаэда сам трётся об неё, прикрывая глаза, все так же улыбаясь. — Все х-хорошо, — тихо отвечает он, придерживая руку на лице, аккуратно касаясь ее, проводя по ней трясущимися пальцами.       Хаджиме не отвечает. Он лишь улыбается и быстро целует Нагито в губы. Сейчас нет времени на ласки. Зато ночью у них много времени, чтобы насладиться друг другом. Очень много… Темноволосый отстраняется, возвращаясь к работе. Нагито принимает прежнее положение у стены, лишь сильнее прижимая подушку к лицу, и не может разобрать — зачем?

Чтобы скрыть свои слезы?

Или чтобы наконец придушить себя к чертям…