Obsessed

      Когда Нагито осознает, что проснулся, он все равно не открывает глаза. Не хочет. А какой в этом смысл? Какой смысл просыпаться по утрам? Какой смысл быть по утрам? Для Комаэды он давно потерян. Раньше он считал свою жизнь бесполезной. Считал, да и сейчас считает себя бесполезным. Мусором. Кем он и является в общем-то. Но то отчаяние, которое он чувствовал раньше… Никогда не сравнится с тем отчаянием, что он чувствует сейчас. Всё тело болит и ломит. Особенно когда тебя принудительно трахают каждый день. Раз за разом, снова и снова. Сначала он смирился со своим положением. Смирился с тем, что он больше никогда не увидит белый свет. Смирился с тем, что у него нет ног. Смирился с тем, что он просто игрушка для секса, под афродизиаками.       Поэтому нет смысла открывать глаза. Ни в чем нет смысла. Да его и не было наверное…       Нагито устал. Безумно устал. Устал от своей беспомощности. Устал от своих слез. Устал морально. Устал физически. Его разум давно провалился в бездну сомнений. Он измучен и истерзан. Нагито больше не хочет думать. Потому что он снова и снова возвращается лишь к одной мысли. Потому что она приносит ему боль. Нагито больше не хочет видеть. Если он ещё раз откроет глаза, и увидит перед собой подвал — он просто сойдёт с ума. Хотя… Разве он уже не сошёл?.. Потому что он знает. Он нашёл свой смысл. Нашёл смысл в том, чтобы наконец покончить с этой жизнью…       Комаэда медленно приподымается. На столе стоит тарелка с едой, чьё содержимое совершенно не привлекает его внимания, и стакан с водой. Он трясущимися руками тянется к нему, глядя в собственное отражение. Бледное, измученное лицо, синяки под глазами — теперь его единственные друзья, как и ужасные мысли в его голове. Одну из которых он собирается прямо сейчас осуществить. Светловолосый залпом опустошает стакан, жадно глотая содержимое, будто не пил несколько дней. Он не хочет пить. Просто на такое нужно решиться… И Нагито уже решился… Стакан возвращается на свое место. Руки все ещё трясутся. Что бы он ни делал, легче ему все равно не станет. Верно? Но и хуже уже не будет…       Еда с неприятным звуком плюхается на пол, Комаэда соскребает ее прямо руками. Он не голоден. Пища давным давно потеряла для него всякий вкус. Ему нужно другое. Ему нужна тарелка. Ему нужен острый угол. Способный разрезать его руку. Его вены. Разрезать его страдания и закончить это все. Посуда с характерным звуком трескается, когда Нагито из последних сил ударяет ею об стол, тихо посмеиваясь. Один раз. Не выходит. Второй. И маленькие кусочки белой керамики отлетают в самый угол.       На лице тут же расплывается страшная, безумная, но такая радостная улыбка. Нагито не помнит когда он вообще улыбался так. Не помнит, когда был так счастлив. Маленький кусочек его надежды сейчас лежит у него в руках. Всего-то нужно сделать разрез, хотя бы один. Для ослабшего тела Нагито этого будет достаточно. Он смеётся. Смеётся заливисто. Как смеются радостные дети. Прижимает осколок к щеке, чуть ли не целуя. Вот он. Вот его путь к свободе. Наконец-то придёт конец его мучениям. Наконец-то придёт конец его жизни. Ха, «жизни». Если это вообще можно было так назвать… Резать. Резать. Резать. Резать.       Ему просто нужно сделать разрез. Верно? На руке, или на шее. Какая разница. Главное побыстрее умереть. Избавить себя от всего. От всего, что он прошёл. От всего, что он испытал. Рука предательски дрожит, когда светловолосый подносит осколок к мягкой коже. Он просто должен сделать это. Просто должен и все. Глаза почему-то начинает неприятно щипать, и первые горячие слезы обжигают щеку, падая на пол. Падая на белый фарфор. Рука сама тянется к лицу, в попытке утереть слезы. Но все безуспешно. Он плачет. Он снова плачет. Жалко. Как жалко…       Разве Нагито хочет умереть? Нет. Конечно нет. Никогда не хотел. Нагито просто хотел любви. Хотел быть счастливым. Хотел гулять ранним утром, держась за руки, когда на улице ещё нет людей, чтобы видеть солнце, которое только встаёт, освещая своими лучами город. Он хотел целоваться. Сидеть на крыше, крепко прижавшись к кому-то, наблюдая за тем, как небо медленно окрашивается в алые и фиолетовые тона. Хотел прогуливать уроки. Хотел пить алкоголь и веселиться с друзьями. Хотел быть понятным. Хотел быть принятым. Хотел… Мечтал…       Почему именно сейчас.? Почему именно сейчас он вспоминает то, как был счастлив. Был счастлив когда Хаджиме был рядом. Был счастлив, когда Хаджиме обнял его. Был счастлив, когда Хината нашёл его в том туалете, а потом забинтовал его раны. И не только на руках. Но и на сердце… А после сам оставил их… Был счастлив, когда они гуляли, когда катались на аттракционах и пили кофе. Когда злосчастная кабинка качнулась, и свет погас, позволяя их губам соединиться впервые. Был счастлив, когда они целовались… Когда его тело горело. Горело от этого приятного жара, исходящего от Хаджиме. От его губ. Как он был счастлив, когда он принял его. Его чувства. Когда они сидели на его диване, и смотрели скучный фильм. Нагито был счастлив. Был так счастлив. Как жаль что это счастье длилось так недолго.       Ему не должно быть больно… Он же постоянно принимает обезболивающие, верно? Да какая уже разница. Ничто больше не сравнится с болью в его голове. В его душе. Комаэда жмурит глаза, поднеся осколок к запястью, собираясь провести им вверх. Чтобы наверняка. Слезы с новой силой накрывают его. Страшно. Страшно. Страшно. Ужасно. Ужасно страшно. Почему так страшно умирать?       Когда резкая боль в первый раз пронзает руку. Когда кровь начинает хлестать. Второй раз уже не следует. Дверь открывается… Открывается со столь привычным скрипом…       Нагито не видит. Может лишь слушать ужасный крик Хаджиме, чувствовать. Чувствовать как его тут же валят на кровать, чем-то быстро перетягивая руку, выше его разреза. Нагито смеётся. Смеётся сквозь слезы. Смеётся безумно и заливисто. Смотрит сквозь белую пелену слез, как Хаджиме мечется по комнате, стараясь спасти его жизнь. Она явно нужна ему больше, чем самому Нагито… Но он не хочет её отдавать. Он заберёт её с собой. Хината скалит зубы, громко матерясь, и кажется даже он плачет. Смотрит на Нагито с непонимаем. Смотрит растерянно. Никогда, кажется, Комаэда ещё не видел, как алые глаза наполнялись слезами…

Какая жалость.

      А ведь у него почти получилось.