Будда по вызову

      Ожидать и знать — это две разных вещи.       Я ожидал, что Слава из тех, кто любит удивлять. Но не знал, что прямо… вот так. До дрожи в пальцах и сухости в горле. И я сейчас совсем не о его блядских шортах и ошейнике, нет.       Я рассматриваю его, пока он подходит, вызывающе медленно вышагивая в ботфортах, носок к пятке, по прямой. Сейчас в нем все вызывающее: помада, стрелки, кожаная широкая полоска на шее, под которую хочется запустить пальцы и притянуть к себе. И даже пахнет иначе — резко, пряно, сладко.       — Садись? — то ли спрашиваю разрешения, то ли предлагаю я.       Он, перекинув ногу через сиденье, садится, прижимаясь грудью к моей спине и обнимая будто всем гибким своим телом. — Блядь, я не выдержу долго, клянусь тебе.       — Жарко? — хмыкает он.       — Огненно…       До компании знакомых ребят мы доезжаем вместе, и, пока здороваюсь со всеми, Слава ждёт меня у байка, скучающе разглядывая толпу. Потом появляется рыжий бородач в красной бандане и предлагает ему пересесть на его «коня».       — У меня мощнее, — настаивает он, почти осязаемо ощупывая взглядом его коленки.       — А у меня моложе, — вклиниваюсь я, поспешно прощаясь со знакомыми. — Выгуливай свою рухлядь подальше от этого зеленого пастбища.       Бородач зыркает, но уходит.       Мы со Славой делаем обещанный круг почета вместе с гудящими байкерами, потом паркуемся неподалёку от сцены, и на входе в «рамку» — полиция нас бережёт — кто-то попадает в нас синей и розовой краской из баллончиков, какие можно приобрести в шоу-маркетах. Она быстро застывает мягкими упругими змейками, как новогодняя мишура, особенно у Славы в волосах.       — Укладывал больше часа, — вздыхает он, протискиваясь ближе к сцене. — И для чего? Чтобы у меня на голове устроили гнездо?       — Ты прекрасно выглядишь, — отвечаю я, только и ожидающий повода это сообщить.       Только и ожидающий, когда после двадцати минут разогрева появится первая известная группа, а затем, спустя ещё столько же, зазвучит первый медляк, который есть у каждой такой группы. Когда даже «забитые» по самую шею парни с тоннелями в ушах достают зажигалки и поднимают руки, создавая антураж. Я рук не поднимаю, они заняты — ложатся на голый живот Славы, стоящего передо мной, а потом даже немного ниже. На грани фола.       — Я сейчас уйду, — говорит он, но я прижимаюсь к его заднице, и продолжения фразы не следует.       — Не уйдёшь, — опускаю подбородок на плечо и дышу в шею. — Если только со мной вместе.       И так я волочился за ним больше, чем за кем-либо до этого. Хватит. Если сегодня он меня сам не поцелует, то это закончится для меня травмой. Можно же натереть мозоли дрочкой? Я как-то читал про такое.       — Может ну его, этот концерт, — произношу я, касаясь губами верхушки его уха, а он кусает губу и спрашивает:       — Уже не интересно?       — Я даже не помню, кто выступал.       — Какой ты невнимательный. Тогда поехали купаться.       Отличная мысль, учитывая, что мы до пляжа не доедем.       Я тащу его за руку к «рамке», затем мы с трудом находим мой байк, и спустя пару минут уже едем по городу, держа путь к серпантину. К первому глухому повороту, где я глушу мотор под деревом, паркую так, чтоб «конь» точно не завалился на бок, выдержав даже самый яростный напор, прижимаю Славу к себе и целую его, как тогда, на пляже. Только там было шумно, свежо, взбалмошно, а тут глухо и тихо, жарко.       Помада размазывается. Как и мои мысли. Чувствуется только его язык на моем, его мокрая шея под моими пальцами, собственный, упирающийся в молнию стояк. Я дергаю вниз блядские шорты, сжимаю его член через сетчатую ткань белья, а вторая рука нащупывает…       — Ах ты, сучка! — говорю я ему в губы с полным ахуем в охрипшем голосе. — То есть ты с самого начала был готов?       — Я предполагал, что концерт ты не захочешь досматривать, — отвечает он, кладёт руку поверх моей ладони на круглом основании вставленной анальной пробки и надавливает, закрывая вместе с этим движением глаза и откидывая голову.       Ему кайфово, а мне мучительно — он своё лицо не видит, и я не вижу толком в полутьме, — только свет с автострады внизу — но представляю, как дрожат его ресницы и какого яркого оттенка сейчас раскусанные губы. Шорты падают на землю, Слава переступает через них, обхватывает меня за шею и жмётся, явно намекая, что пора переходить к тому, к чему он явно готовился — когда я медленно вынимаю пробку, по пальцам стекает смазка. И сами пальцы в растянутое и податливое входят на раз-два: на «раз» входят, на «два» массируют гладкие влажные стенки.       — Олежек, я тебя сам трахну, если ты так и будешь тормозить, — говорит Слава, подгибая ногу в колене, чтобы мне было удобно это делать. — Или кончу, так и не начав.       Через сиденье он перегибается с готовностью, будто репетировал, в фантазиях уж точно, расставляет широко ноги и приподнимает натренированную подтянутую задницу. Все-таки йога хорошая вещь… И такие умные инструкторы, которые с виду и члена нестриженного не держали, а сами ходят с анальными пробками на концерты. А я все думал, чего у него лицо такое сегодня загадочное… Тигрица.       Можно и сдохнуть от удовольствия, если не держать себя в руках, толкаясь внутрь так резко, на всю длину.       — Олеженька! — только и говорит на это Слава, и ноги у него начинают подрагивать.       Мои руки, кухонного мужика, плебея и питекантропа, на его красиво изогнутой спине наверняка смотрятся дико. И возбуждающе, и нужно будет хорошенько рассмотреть эти подробности при свете, я бы посмотрел во всех деталях, как входит в него мой член, как ствол обхватывает по кругу растянуто-розовая, нежная, блестящая от смазки плоть. А ещё лучше будет спереди, чтобы и лицо его видеть, и член, и соски, и ртом на этот член, чтобы головкой в нёбо, скользкой и солёной, до выступившей густой слюны и спермы.       Байк надёжный друг — многое мы с ним перенесли, никогда не подводил, и теперь не подводит, стоит, терпит, а вот Слава в такой позе долго не выдерживает — коленки подгибает, лопатки сводит, в сиденье вцепляется до сорванных стонов. Когда прикусываю кожу на шее, над позвонком, становится совсем послушным, приподнимает вновь задницу, упирается ягодицами, и член в него входит до основания. Кажется, что дальше точно некуда, мы и так припаялись друг к другу и прилипли кожей. Но кончать вот так, на адреналиновой волне, когда можно получить больше, совсем не хочется. Потому я почти ложусь на него, целую лопатки, плечи, спину, глажу ладонью живот и охватываю ею его член вокруг текущей головки. Мягко, но плотно, точно грею её, собирая большим пальцем естественную смазку. И — по уретре, потом вниз, по вене, по шву, подрочить не размашисто, а коротко, толкнуться одновременно в сжавшееся кольцо мышц.       Слава произносит что-то трудно определимое, выгибается в пояснице и заливает мою руку горячим семенем. А я слегка, совсем чуть-чуть, извращенец, размазываю его сперму по точеному бедру, отступаю и спускаю прямо на ещё раскрытый вход.       — Что ты за человек такой, — раздельно, на выдохах, говорит Слава, продолжая стоять в согнутом положении. — У меня по ногам теперь течёт. Негигиенично.       Я нашариваю в притоптанной траве его шорты, протягиваю, застёгивая левой рукой ширинку:       — Поехали ко мне. Чай пить.       — Тогда мне придётся рано уехать. Планы на завтра.       Блядские шорты он надевает кое-как, пуговичку помогаю застегнуть я, не упустив возможности чмокнуть в бедренную косточку.       В снятой хате давно все спят, а будить неохота ревом двигателя, поэтому глушу я его заранее, а потом качу байк до двора.       — Блин, — говорю громким шепотом. — Там хозяйка в ванной, скорее всего, опять детские вещи развесила. Она на ночь стирает, а во двор не вешает, могут соседи спереть, цыгане, они их потом на рынке продают, типа местный секонд.       — Вещи? — произносит Слава с улыбкой, ожидая меня у гаража.       — Майки, носки, труханы… Как-то неромантично совсем. Но есть ещё на улице, летний душ! Сейчас полотенце принесу.       Оставив Славу молча охреневать на лавке у гаража, я быстро сдергиваю полотенце с крючка в своей ванной, увешанной в три веревки растянутыми колготками — зачем они летом? — и пестрыми трусами разных размеров. Самые маленькие впору коту. Потом, в ночи, веду своего вздыхающего снисходительно спутника в огород, к кустам сирени, где возвышается склепанная из новеньких металлопрофильных листов кабинка с бочкой над головой.       — Тут лягушки, — произносит Слава, переступая по деревянному настилу босиком и перевешивая через перекладину шмотки. — Шампунь хоть есть?       — Мыло есть, «Абсолют». Антибактериальное.       — Боже. Хоть не хозяйственное.       — И мочалка.       — Ты меня балуешь.       Намыливаемся по очереди, со смешками, оттесняя друг друга, чтобы попасть под скупую струю ещё тёплой воды. Слава шлепает по моей груди мыльными руками, поднимает лицо и жмурится, когда вода смывает остатки краски из баллончика.       — Бампер хороший у тебя, — говорю я, вновь хватаясь за его зад. — Оттюнингованный.       — Старался. Наприседал. У тебя не хуже, только не малогабаритка уже. Требует иного подхода.       Его пальцы аккуратно массируют мошонку, надавливая на какие-то неизвестные мне точки, и я опять плыву, только уже иначе — куда-то не в багровое марево, а в розовую дымку.       До моей комнаты мы добираемся полуголые. Падаем на кровать, причём Слава сверху, а моя голова оказывается у него между раздвинутых ног, и он так же мягко и медленно, как массировал мою мошонку, массирует головкой члена мой язык. Или я им массирую, нюансы куда-то тоже уходят. А когда Слава устраивается верхом на мне, их будто и не было. Я думал, трахать он меня будет сам, интенсивно и громко, а на деле выходит, что познанная им когда-то тантрическая нирвана выливается в продолжительное соитие, где меня подводят к самому высокому пику удовольствия, то замедляясь, то навинчиваясь круговыми движениями бёдер.       — Что чувствуешь? — спрашивает Слава, нависая сверху и целуя в шею — согнулся же, сумел.       — Чувствую себя как под чем-то крепленым, — отвечаю, касаясь его груди и плеч. — Будто меня уносит.       Он хмыкает в шею и замирает, прижимаясь к груди совсем плотно, так, что бьется уже неясно чье сердце, моё или его. Получается, что наше. И мне не хочется, чтобы это заканчивалось, и скорая разрядка пугает — не хочу её. Вот бы так и лежать вместе, смотреть друг на друга и не надо больше ничего.       — Пульс по всему телу, ног не чувствуешь, в глазах темно? — подсказывает Слава шепотом, как змей-искуситель, капая на меня с кончика перевозбужденного члена тягучей секреторкой.       — Тут и так темно, — сдавленно произношу я, обнимая его под рёбра и притягивая к себе. — Ебаный же в рот…       Член ноет и пульсирует, дергаясь внутри него, пальцы на ногах поджимаются сами собой, а горло стягивает спазм — и это страшно. Будто умираешь, но в сладких муках, и только спустя время возвращается постепенно слух и ощущение себя в пространстве. Слава лежит рядом, выводя на моем животе незримые линии кончиком ногтя.       — Я наверное сейчас идиотский задам вопрос, — произношу я, разлепив веки. — Но ты хоть кончил?       — Вообще-то дважды — в самом начале и в конце ещё раз.       — Ого.       — Это исключительно моя заслуга, ты в этот раз был бревно-бревном.       — Так я же…       — И именно это мне было и нужно. Второй такой жёсткой ебли, как в лесу, я бы не перенёс. Ладно, мне пора, проводишь?       — Так рано?       — Пять утра — это уже поздно. А у меня планы.       Пока он одевается, я сажусь на кровати и ревниво интересуюсь, какие ещё планы у него могут быть в пять утра.       — Большие! — он подмигивает, наклоняется, чтобы присосаться к губам и набирает номер такси, которое приезжает, когда он выходит в туалет. Сразу после непринятого вызова на заблокированном прежде экране высвечивается сообщение «Я уже на вокзале, не опаздывай». От Родиона. И как бы хорошо мне не было до этого, ничего не может изменить моего наступившего нового состояния, когда в глазах меркнет уже от разочарования.       — Что, приехало? — Слава подхватывает с тумбочки телефон, суёт его в карман и виснет у меня на шее, а я спрашиваю:       — Ты ничего не хочешь мне сказать?       — Я? — он поднимает брови и улыбается. — Хочу. Было круто, но…       — Но тебе пора.       — Но мне пора. Созвонимся!       И чего я ждал? Курортные романы редко заканчиваются чем-то серьёзным. Видимо, он помирился с Родионом, раз тот так и не появился на фесте, и теперь они вдвоём отбывают обратно. Там у них своя жизнь, свои устроившиеся проблемы, а я так… интрижка. Такси уезжает, я смотрю ему вслед и мне хочется набить кому-нибудь лицо.       — Чего-то вы рано, — бурчу я, заметив выходящего в семейках хозяина.       — На рыбалку с друганом собрались, подъедет через полчаса, — зевает он и начинает приседать — зарядка.       — Любите рыбалку?       — Ненавижу! Но он как насядет… Такой человек, понимаешь, вот хочу — и не ебет.       Он снова зевает, шагает к огороду, чтобы умыться из стоящего под яблоней тазика с водой, спотыкается о спящую на настиле собаку, матерится и ищет слетевший тапок. «Хочу — и не ебет». Эта фраза застревает в мозгу, я подрываюсь и иду домой искать чистые джинсы. Байк меня ещё ни разу не подвёл.