Лекарство от любви

Сев в машину, Саске первым делом решил включить печку, чтобы хоть немного отогреть заледеневшие конечности. А затем полез в пакет, нащупывая в нем гладкую тару.   Наруто сел рядом молча, стирая остатки крови с разбитой губы. В этот раз не хотелось ничего спрашивать. Был вариант получше: устроить молчанку и дождаться, когда Учихе надоест это безмолвье и он начнет что-то говорить. Так будет больше шансов, что он расскажет все честно, без недомолвок.   И действительно, Саске немного напрягала эта тишина. За сегодня он и так в достаточной мере наслушался ее. Поэтому, не выдерживая гнета, он включил шипящее радио и поспешил откупорить стеклянную тару.   Пара таких незамысловатый движений, и горлышко бутылки жадно прижалось к губам. Тотчас горло неприятно обожгло, зато вмиг стало тепло и немного спокойно.   Он выпил еще. И еще чуть-чуть, ожидая, когда алкоголь заиграет в крови и у него появится смелость рассказать все, что осело тяжестью в душе.   — Пей! — он протянул бутылку Наруто, настаивая на том, чтобы и он принял дозу этого раскрепощающего зелья.   Тот сперва подумывал отказаться, но вскоре согласно принял предложение.   Отхлебнув несколько глотков, он тут же скривился, прижимая кулак ко рту. Рана на губе сразу запекла, да и вкус был немного тошнотворным. Отвык, наверное, от всех этих попоек. Раньше-то каждую неделю по нескольку раз пил, то с Кибой, то еще с кем-то из компании, а в последнее время даже не созванивается с ними. Времени нет. Все внимание как-то на Саске перешло.   — Рассказывай уже. А-то налакаемся сейчас, а я хочу на трезвую голову тебя послушать.   Выпьют они потом. Либо за триумф, либо за фиаско. Смотря какое будет настроение по окончанию всего.   — Дай мне еще глоток.   — Нет! — Наруто отвел бутылку за спину. — Ты говорил, что расскажешь все, когда выпьем. Ты выпил. Говори давай!   Сейчас Учиха вел себя так же, как Узумаки по началу их игры. Боясь, сомневаясь, волнуясь. Непривычно видеть его таким растерянным и тщетно пытающимся взять себя в руки. Будто по приезду сюда его подменили.   Громко и измученно вздохнув, Саске опустил оконное стекло и кивнул в конец улицы.   — Видишь дом?   — Какой? Тот громадный, что ли? — Наруто даже перегнулся через его сидение, выглядывая из открытого окна.   — Да, — Саске предпочел проигнорировать то, что задница Наруто расположилась прямо у его лица. Не до этого было. Хоть и по привычке хотелось бросить колкое замечание.   — Ну вижу, и что?   — Это мой дом. Был, точнее.   — Да неужели? — Узумаки сперва даже растерялся, внимательно глядя на фасад трехэтажного здания. Поверить, что этот, обвитый плющом, дорогущий коттедж, с двором площадью в десять его собственных, принадлежал Саске, было сложно. У Наруто, конечно, давно были подозрения о подобном, но все же, в реальности это не так-то просто воспринять всерьез. — Ладно. Допустим, он твой… — Наруто немного отодвинулся от окна, продолжая облокачиваться локтем о руль. — И? Что случилось? Почему ты отсюда сбежал?   — Потому что здесь я все равно никому не нужен.   Саске горько вздохнул и отвернулся, глядя на обитель, освещенный лучами заходящего солнца. Пожалуй, можно сойти с ума, если вспомнить, сколько всего было в этих стенах. А сколько боли и обид помнят эти улицы и фонари… кажется, словно это было только вчера. Будто и не было всех тех трех лет свободы. Ведь куда бы он не поехал, весь этот невыносимый груз он всюду возит с собой.   — Мой отец, — начал он, отважившись все-таки вспомнить все это, — двуликая тварь, каких поискать. Жадный и циничный. Его интересовали только деньги и слухи, ходившие вокруг нашей фамилии. Он никогда не думал обо мне, как о сыне, скорее, как о лошади, которую можно вырастить и выставить на аукцион.   Если бы он не ушел, порвав все связи с ним, однозначно повторил бы судьбу Итачи. Стал бы козлом отпущения, которому бы указывали, как дышать и куда посрать сходить. Без преувеличения.   — Он вечно орал на меня матами и рассказывал, какой я хуевый. Наверно, не было ни дня, чтобы он не напомнил мне, какое я ничтожество…   Как ни странно, слова были хуже ремня и плети. И фразы вроде: «Ты ничего не добьешься!», «Без меня ты нихуя не стоишь!», «Да, если я сейчас откажусь от тебя, ты обосрешься!» — до сих пор эхом и болью отзываются в сердце. А иногда он слышит их во снах, в которых лицо Фугаку обретает еще больше отрицательных черт. Будто он преследует его. Хотя Саске клялся, что никогда больше не позволит ему изнемогаться и иметь над собой власть.   — Чтобы я не делал, он всегда говорил, что этого недостаточно. Я недостаточно умен, недостаточно уверен в себе, недостаточно талантлив, недостаточно здоров на бошку. Я всегда был для него неполноценным… во всем.   Как-то раз, он нарисовал рисунок. Очень красивый, если учесть, что ему тогда было пять. Он потратил на него несколько часов, лишь бы впечатлить отца. Как и любому другому ребенку, ему хотелось похвалы, поддержки и одобрения. Всего того, из чего состоит любовь. Но все, что ответил отец: «Линии кривые, мог бы и поаккуратнее нарисовать». Пусть это и кажется безобидным замечанием, мир для него рухнул в тот момент. Он страшно злился на себя, что не смог все сделать идеально, что у него такие никудышные руки, что он ни на что не способен. А потом, когда пришла осознанность, он злился уже на отца. Что навязал ему эту ненависть к себе, это стремление к идеалу и желание лезть из кожи вон даже ради вещей, которые не стоят его сил.   Не мудрено, что у него каждый сезон происходят выгорания. Он был бы счастливее, если бы тратил меньше времени и не гонялся за новыми навыками в надежде, наконец-то, стать полноценным.   — А было время, он чуть в дурку меня не сдал со словами: больные люди должны лежать в больнице. А мне тогда действительно плохо было. Так, что я чуть не загнулся.   Это был один из самых тяжелых периодов в его жизни. В те дни ему было так плохо, что не чувствовалось ничего. Совсем ничего, кроме разъедающей, как кислота, боли. Мир казался нереальным, руки — бесчувственными, а тело — чужим. Его выворачивало на изнанку, рвало, бросало в жар, а сердце колотилось так, что неясно, каким вообще образом оно не разорвалось.   Было ужасающе дерьмово. Что внутри, что снаружи. Он просто не знал, куда себя девать, настолько все вокруг казалось тесным и удушающим. Но отец умудрился сказать именно это. Только это и ничего больше. Ему просто было все равно, что Саске гнил изнутри.   — А главное, — он даже ухмыльнулся, нервно и немного истерично, как ему самому показалось, — для других он таким хорошим был. Мол, деньги в детдомы жертвует, бездомных кормит, приюты для животных спонсирует. Альтруист невъебаться… а ко мне хуже, чем к дерьму, относился…   От обиды где-то в горле сжало так, что стало сложно дышать. Весь ком невысказанных чувств, собравшийся за долгие годы терпеливой ненависти, сейчас просто встал поперек горла. Даже в носу защемило, предупреждая о накатывающихся слезах.   — Он всегда других жалел. Собаку без задней лапы на улице увидит и сразу, ой, как жалко, бедная. А на меня ему насрать было. Похуй, что я подыхаю. Кому я, блять, нужен? Он же «слезам не верит»… моим слезам… — это даже звучало смешно. Словно он всегда плакал просто так… не от боли и непонимания, не от ощущения усталости и безысходности, а потому что ему нечего было делать. — И когда у меня были панические атаки. И когда я не мог встать с кровати неделями. И даже, когда мне было невыносимо хуево и я хотел повеситься, он только орал на меня и говорил: «Да кому ты нахуй нужен? Вешайся! От тебя все равно одни проблемы, уебок малолетний. Не хочешь жить, так не порть жизнь другим.»   Слово в слово и слезы сами хлынули водопадом. Но он не мог позволить Наруто видеть их, потому отвернулся, трясущимися пальцами вытаскивая пачку сигарет.   Вот поэтому он и не хотел ничего рассказывать. Знал ведь, что все внутри снова рухнет, что тело опять отзовется ноющей, пронзающей ядовитыми иглами болью. Опять заболит горло и сожмет, словно он уже висит в петле. Снова все в голове перепутается и ускользнет, и где-то в области живота будет выкручивать все внутренности.   Наруто впал в ступор, в который раз почувствовав себя виноватым и разбитым. Видно, что вспоминать все это Саске пришлось, в буквальном смысле переступая через себя. А теперь, после всех этих тяжелых рассказов, ему явно плохо. До той степени, что сигарета в пальцах трясется, роняя пепел прямо на одежду.   — Это еще не все, — слезы и так идут, так что терять Саске было уже нечего. — Мать тоже эгоисткой была. Вместо того, чтобы защитить меня или просто забрать нас и уйти, она молча смотрела на то, как он бил меня, запирал в подвале и выгонял из дома в одних трусах посреди зимы. А потом, когда у меня была депрессия и я умолял ее сделать что-нибудь, она сказала, что я сам виноват в своем состоянии. Видишь ли, я в интернете чего-то начитался и все себе надумал… хах…   От всего этого хотелось смеяться и плакать. В голове все так сильно перекрутилось от злости, что на миг показалось, что там что-то взорвалось. И длинный писк в ушах сменился мертвой пустотой.   — Единственный, кто верил в мою боль и был рядом, когда хотелось все бросить, тоже оказался предателем. Я поздно узнал, что он до сих пор под дудку отцовскую пляшет. А ты еще его покрываешь.   — Это ты… про Итачи, что ли? — Наруто подал голос слабо и как-то на автомате, все еще пребывая в тяжелой прострации.   — А про кого еще? — Саске так и не обернулся к нему, прикуривая уже вторую сигарету. Слезы никак не унимались, словно бы желая выплеснуть все скопившееся.   Узумаки никогда бы не подумал, что тот самый Итачи, которого он узнал за эти долгие месяца, мог бы поступить подобным образом. Не верилось, что тот, кто звонил ему каждый день, волнительно спрашивая о Саске, мог предать человека, о котором так беспокоился.   Он бы поразмышлял об этом дольше, если бы не заметил, как все сильнее и сильнее начинали дрожать руки Учихи и как за скрывающими его лицо прядями волос иногда проскакивало очертания искаженных болью изгибов.   Глядя на него сейчас, сложно узнать в нем того идеального, непрошибаемого и все умеющего ублюдка, каким он всегда казался. От него не осталось ничего. Ни капли от пафоса, ни щепотки от самоуверенности. Лишь обиженный и раздавленный человек, все еще не сумевший отпустить тяжелое прошлое.   — А знаешь, что самое смешное?! — прикуривая уже третью сигарету, говорил Саске, — У меня всегда было все. Мне покупали самые новые и дорогие вещи. Только они мне нахуй не нужны были. Я хотел другого. Но этого нельзя было купить за деньги. Поэтому я завидовал таким, как ты… я всегда хотел… нормальную семью.   Наверное, на этом и все. Рассказывать в любом случае можно до бесконечности: сколько было ссор, скандалов, сколько битой посуды, стульев, окон, сколько синяков и ссадин, не только на теле, но и в душе. Это не передать словами. Все, что было, нужно прочувствовать, нужно впитать каждой клеточкой своего естества, чтобы понять, как сильно его разрывает сейчас изнутри.   И Наруто прекрасно понимал, что действительно не может прочувствовать его боль целиком. Он знал, что любое неправильное слово может стать конечным. Поэтому сказать что-то сразу так и не решился. Последнее откровение Учихи окончательно выбило из колеи. Наруто бы никогда не подумал, что Саске будет ему завидовать. Это он кучу раз ему завидовал. Ведь тот казался таким идеальным и всемогущий, а оказалось… все это просто иллюзия… способ Саске защититься от своей навязанной никчемности.   — Ну вот, теперь ты узнал, что я «зажравшийся сынок олигарха». — его голос все еще дрожал, как и пальцы на руках и даже колени. Но высказать все было действительно хорошей идеей. Кажется, словно он отдал какую-то долю этого бремени другому. — Удовлетворен, надеюсь? — Вообще-то я не этого ожидал, — зная его уже столько времени, Наруто надеялся на какую-то тяжелую историю, но это… было как-то слишком даже для него. Со всеми словами, цитатами и примерами из жизни. Особенно поражали фразы отца. Его-то собственные родители никогда ни одного недоброго слова в его сторону не сказали. Да, ругались, да обзывались иногда, но чтобы так… Кушина, наоборот, вдруг что не так с его настроением, бегает вокруг, чаи приносит и за руку держит. На этом контрасте он с трудом представлял, как можно назвать своего ребенка «уебком». В голове от этих мыслей немного сдавило и, чтобы это унять, он наклонился к Саске, затянувшись его сигаретой. — Наверное, это ужасно, жить в такой семье?!   Учиха ненароком повернул к нему полный безнадежности взгляд, но назад отворачивать его не стал. Поздно. Тот уже все услышал и увидел. — Ужасно, — подтвердил он. — Тебе повезло, что у тебя есть такие прекрасные родители.   Наруто так и задержал дым, глядя на него с ошеломлением. Перед ним словно бы сидел другой человек. Чужой, но такой знакомый. А главное, такой настоящий и открытый, с вывернутой наизнанку душой и распахнутым нараспашку сердцем. Саске впервые не скрывал ни одной своей эмоции, не пытался казаться каменным монументом. Он показал того человека, которого так долго держал внутри себя в плену. Для Наруто это казалось каким-то невероятным новогодним чудом. Лучшим подарком из всех, которые Учиха мог бы ему преподнести. И, если бы не его сияющие от боли глаза, Узумаки бы определенно запрыгал от счастья. А так… он лишь тихонько сказал: — Они могут быть и твоими родителями… — Что? — Ну… мама к тебе привязалась за эти дни. Спрашивала у меня постоянно, как ты себя чувствуешь и все такое. Папа тоже говорил, чтобы я тебя в гости позвал. Они, конечно, тебе не родные, но… ты для них за это время стал, как родной. Саске слушал его и не верил. Все казалось каким-то странным и необычным сном. И даже слезы, снова появившиеся в глазах, на этот раз от счастья, казались какими-то невозможными. — Ты в порядке? — Наруто даже испугался, увидев на его лице смесь незнакомых эмоций. — Да… просто… спасибо. — Да... не за что, наверное... — он улыбнулся, немного склонившись к Саске, чтобы еще ближе рассмотреть это странное выражение. — А знаешь, ты такой ахеренный, когда на человека похож?! Услышав это, Учиха сперва нахмурился, собравшись состроить привычную надменность, но затем расслабился, будто ничего и не было. К черту все! И гордость к черту! Сегодня же Новый Год, время, когда можно забыть обо всем. Ведь это время чудес. Время, когда можно чудить все, что взбредет в голову. Саске даже улыбнулся этой мысли, не заметив, когда Наруто придвинулся еще ближе, соединяя их уста. Этот поцелуй был не таким, как все. В целом, он был никаким. Это даже не поцелуй. Они просто тыкались друг другу в губы, дыша никотиновыми парами и слизывая соленую влагу, оставшуюся на устах Учихи.   И в какой-то момент дым испарился, а сигарета выпала в окно, зашипев в подтаявшем снегу. Глаза немного пекло, но и это было проигнорировано, когда Учиха закинул руку на шею Наруто.   Их поцелуй, наконец-то, стал более похожим на поцелуй, но, каждый раз, когда Наруто пытался его углубить, Саске останавливал.  Сегодня ему не хотелось этого. Вообще ничего не хотелось. Никакого секса, страсти или порнографии. Просто напиться и валяться, глядя в потолок, обниматься или целоваться вот так, ненавязчиво. Что угодно, лишь бы на это не нужно было тратить сил. Он и так вложил их все в свой долгий эмоциональный рассказ.   — Дай мне виски, — попросил он, слегка отстранившись.   Наруто без лишних слов отдал ему бутылку. Уж теперь-то они действительно обязаны напиться. И чем сильнее, тем лучше. Потому что подобные вещи, к сожалению, сложно изжить из головы чем-нибудь другим. Они остаются там навсегда, причиняя дискомфорт каждый раз, когда ты обретаешь смелость вновь их потревожить.