not alone

Что-то странное стало твориться с его собственным разумом. О да, Драко это понял, - с того самого момента, как двое лучших друзей национального героя посетили его. Его разум будто стал утопать в огне, в какой-то дикой, бешеной просто лихорадке, то и дело подкидывая ему мысли о мечущемся на смертном одре, обессиленном от борьбы теле героя, для которого эта самая борьба не прекратилась даже с приходом комы. Вот только боролся он теперь сам с собой. А Драко… А сам Драко уже давно не боролся – все свои войны он так же давно проиграл. И сейчас ему, в общем-то, было неважно, как же так быстро «остатки» Золотого трио вытащили его из камеры. И то, каким-таким магическим образом он оказался уже на территории Мунго. Да что там – вся эта суета, эти перемещения, дорога – все было сплошным серым пятном, ведь, как уже говорилось, мысли Малфоя занимал только один человек. И пусть для остального мира он был важным и почитаемым героем, для Драко он был… всем миром. Единственным, мысли о котором продолжали тянуть его из болота уныния, которое так или иначе накрывает всех заключенных хоть с дементорами, хоть без. Лишь мысль о том, что Гарри выжил, что для него война давно закончена, да надежда, такая светлая, что герой (его и всего мира) уже давно сочетался браком с той же малявкой Уизли и живет себе спокойно и счастливо, пусть с ноткой горечи, что не с ним, - придавали Драко сил каждый день открывать глаза в маленькой сырой камере, заставляя тело функционировать, а сердце – так знакомо и тоскливо биться. За прошедшие годы Драко тешил себя мыслью о том, что, когда выйдет – обязательно осядет где-то поближе к Гарри. Пусть не с ним! Но… хотя бы рядышком. Так, чтобы изредка видеть проходящий недалеко любимый профиль. И чтобы дать себе маленькую возможность столкнуться где-то на узкой улочке хотя бы раз в год – чтобы глаза впитали все его черты, запомнили каждую морщинку, каждый выбившийся непослушный смоляной локон. Обнять взглядом – и тут же уйти, не здороваясь и не прощаясь. Драко ведь уже давно привык жить со своей нелепой одержимой любовью. Так что уж теперь?.. Но… Новость о коме Гарри выбила из его груди весь воздух. Как? КАК?! Как же так, Гарри?.. Ты, человек, который жертвовал всем ради других, человек, более кого бы то ни было заслуживающий счастья и покоя… медленно умирал в своей агонии?.. Пока Грейнджер и Уизли вели его длинными коридорами магической лечебницы, до его переполненного собственными воплями негодования от несправедливой злодейки-судьбы сознания едва ли долетала информация, так отчаянно и нещадно вываливаемая Грейнджер. О том, что все предыдущие попытки спасти Поттера с помощью Легиллименции не увенчались успехом. О том, что он просто не пропускал никого дальше нескольких слоев. И даже о том, что особо упорный Легиллимент чуть сам не стал овощем, пытаясь силой проникнуть туда, куда Поттер отчаянно не пускал. При этом, почему-то, Грейнджер была уверена в том, что Малфоя Гарри впустит. На задворках сознания сам Драко сделал для себя лишь один вывод: пробьется. Пробьется и спасет! Даже если… даже если это будет последним, что он сделает в своей жизни. Просто потому что без Гарри его жизнь не имела смысла… Когда же они втроем, наконец, вломились в просторную, но практически пустую, в приглушенных холодных тонах, палату, Драко внезапно запнулся у самого порога, споткнувшись о свою же ногу. Потому что… Потому что даже в самом худшем своем кошмаре Драко не мог бы предположить, что, увидев Гарри впервые за эти годы, его глазам предстанет… ЭТА картина. На больничной койке – единственном атрибуте палаты – окруженный множеством аппаратов и магических сфер, весь в трубках и проводках лежал Гарри Поттер. Ужасно исхудавший, взмокший от то и дело прошивающих его тело судорог страха, Гарри Поттер в такой же бледно-голубой, как и стены палаты, больничной рубашке, больше его самого на три размера. И вся эта обстановка – и громадная пустая, такая холодная в своем голубом свете, больничная палата, и куча проводков, поддерживающих в Гарри жизнь, и даже эта чертова массивная койка – делали разом Поттера таким маленьким и беззащитным, что у Драко перехватило дыхание и защемило в груди. Драко гулко сглотнул, делая шаг за шагом по направлению к койке. От нахлынувших эмоций его трясло так сильно, что это отражалось даже в походке, делая ее какой-то дерганной, неровной. Он не видел многозначительных, понимающих взглядов Уизли и Грейнджер позади себя, да и неважно бы это было. Самое важное сейчас было пред его глазами – измученное, выгибающееся дугой тело героя его личного мира. Он смотрел и не мог насмотреться. Впрочем, как и поверить в то, что видит. Память тут же подкинула картинки совсем другого Гарри: смущенно улыбающегося, когда попал в очередную неловкую ситуацию; и счастливо смеющегося с друзьями над очередной глупой шуткой; и яростно сверкающего глазами, когда Драко в жалкой попытке завладеть его вниманием хоть на эти недолгие пару минут оскорблял дорогих ему людей. И Драко помнил все это так отчетливо – и улыбку, и смех, и прожигающий, полный ненависти взгляд. И… любил в Гарри все это - до последней морщинки! Драко любил в нем все… И, на фоне собственных воспоминаний, увиденное повергало в ужас. Драко не заметил, как замер у койки, как неосознанно его рука потянулась к задравшемуся рукаву на испещрённом катетерами предплечье. Но лишь только его глаза уловили то, как сильно дрожала его собственная ладонь, тянущаяся в попытке не усмирить, но облегчить судороги тонкого тела, он отдернул руку, будто обжегся, да так и опустил ее вдоль тела, будто ненужную, будто и вовсе не принадлежащую ему. - Что… - Драко поперхнулся и закашлялся – в горле было сухо, будто в пустыне. – Что он видит? Слыша, как горько хмыкнул Уизли позади, Малфой рвано качнул головой, предотвращая выпад и продолжая: - Что такого можно видеть, чтобы… вот так? – он сглотнул и попытался облизать сухие губы таким же полусухим языком. – Чтобы до смерти?.. - Веришь или нет, Малфой, - угрюмо, практически грубо проговорил Рон откуда-то слева, - но в жизни Гарри было предостаточно дерьма. Он пережил это, конечно, но… Если постоянно видеть это, возвращаться к этому снова и снова без передышки… в общем… немудрено, что Гарри перестал бороться. - Знаешь, - подходя ближе к нему, застывшему и все еще растерянному от представшей картины, произнесла тихо Грейнджер, - вообще-то, чтобы доставить тебя сюда мы нарушили кучу законов. Кингсли пусть и согласился пробить свободу на одного осужденного, но, - девушка вздохнула, - для этого необходим сперва весомый аргумент. А просто так тебя бы не выпустили. Драко тупо кивнул, не сводя глаз с Поттера, который будто бы слыша, ощущая друзей рядом, немного поутих, прекращая вздрагивать и страшно выгибаться, - лишь глазные яблоки все еще скоро бегали под веками, прошитыми тонкими красными дорожками-венками. - Я хочу сказать, что у нас единственная попытка. Понимаешь? – девушка тихо-тихо всхлипнула и дрожащим голосом добавила: - И, скорее всего, она будет последней для Гарри. - Я… - Драко снова сглотнул. Голос его подводил. – Я сделаю все, что смогу. - Постарайся, - тихо сказал Рон, вкладывая в его руку палочку. «Я сделаю ВСЕ», - добавил про себя Драко, а вслух сказал: - Это будет сложно, - теперь голос его звучал тверже, увереннее. – Вы не должны допустить обрыва связи. Что бы не произошло, - повернулся он к девушке, всматриваясь в карие глаза. – Ясно? Та только кивнула, закусив губу. - Хорошо, - сказал Драко, удобнее перехватывая палочку, - хорошо, - повторил он, делая глубокий, успокаивающий вдох. - Вытащи его, - сказал Рон, и Малфой кивнул. Он протянул руку, ласково отводя пальцами взмокшую челку, и оставил ее на правом виске. Его ладонь больше не дрожала. - Легиллименс! – скомандовал он, направляя палочку на левый висок Гарри, удерживая второй рукой его голову. И началось! Картинки тут же завертелись перед ним, утягивая в водоворот воспоминаний. Перед внутренним взором Малфоя рябило, будто прямо в глаза ему разом засветили тысячи стробоскопов, ослепляя и дезориентируя. Тысячи звуков наполнили его голову – шум, преимущественно состоящий из криков и воплей, создавал неимоверную какофонию. Драко сконцентрировался, скривившись в реалии, и потянулся к самому яркому пятну-воспоминанию, чтобы погрузиться и последовать дальше. Да, именно так – чтобы дойти до сути, он должен отмотать их все, одно за другим. Тем временем выбранное воспоминание прояснялось – картинка все больше шла рябью, разглаживаясь. И вот уже он видит, как Гарри замирает один напротив целой толпы Пожирателей. Впереди которых, конечно же, выступает сам Темный Лорд. Драко передергивает от вида Темного Властелина и от собственных воспоминаний о нем, но он быстро берет себя в руки. Как раз вовремя, чтобы заметить, как замер Гарри, глядя на палочку, наставленную прямо в его сердце. - Гарри Поттер, - шепчут тонкие губы Волдеморта, и у Драко по спине сползает липкая, холодная капля пота, - Мальчик-который-выжил. Пришел умереть. Драко в шоке замирает, забывая сделать вдох, пока его уши не закладывает от крика Темного Лорда, с которым он призывает Убивающее проклятье. И, пока глаза Малфоя слепнут от ядовитой зелени смертельного луча, Гарри падает замертво. В реальности Драко тихо ахает, а Гермиона переглядывается с Роном. И тут же, не успело предыдущее воспоминание завершиться, будто обухом по голове бьет следующее: Гарри с распахнутыми от ужаса глазами смотрит на… Не может быть! Это же он! Это он сам, Драко, собственной персоной – стоит на обугливающейся по краям парте вместе с Гойлом, смотря вслед удаляющимся метлам Золотой троицы. Но погодите-ка! Разве… Разве судьба Драко сгореть в Адском пламени могла бы так напугать Гарри? Настолько, что он, ругаясь на лету с Роном, бесстрашно мчит сквозь языки пламени за своим школьным врагом?! Да нет… Бред какой-то! Наверное, это просто адреналин. Всего лишь мания героя – стремление спасти всех и каждого. И неважно, почему Гарри настолько испуган. И почему это воспоминание одно из худших, убивающих его. Но и это воспоминание сменяется следующим. И чем дальше Малфой погружается – тем быстрее эти смены. Теперь все и везде алое от полыхающего пожара. Серое и черное – от обрушивающихся стен погибающего замка. Красное – от крови на полу… Драко с силой морщится от громких криков людей, жмурится от предсмертной агонии защитников Хогвартса, которые то и дело попадают на глаза бегущему неизвестно куда бледному Поттеру. И с каждым шагом, с каждым новым убитым, обнаруженным за очередным углом, в глубине зеленых глаз будто что-то ломается. Будто стекло трещит, стремясь вот-вот обрушиться вместе с ошметками сердца Драко, наблюдающего сейчас за пережитыми страданиями любимого человека. Но Малфой не останавливается - пробивается сквозь слои памяти все глубже, отматывая худшие пережитые моменты. И они теперь несутся, будто бешеные, заколдованные снитчи, взрывая попутно и его собственное ментальное сознание: огромный слепой дракон, изрыгающий пламя, пока Поттер совместно с друзьями пытается взобраться на шипастую спину, рискуя ежесекундно угодить под шальную Аваду министерских и гоблинов; голодающий Гарри, который мерзнет у палатки, кутаясь в тонкий плед; Гарри, сражающийся со змеей в полуразрушенном старом доме; Гарри, перепуганный до дрожащих коленей, склонившийся над раненым Уизли совместно с такой же шокированной Грейнджер. Моменты памяти, заполненные их скитанием, понимает Драко, и как может, пытается не замечать того, как его собственные уши закладывает от перепада давления. Лишь стискивает зубы, погружаясь глубже. А в реальности Грейнджер вытирает непрекращающееся носовое кровотечение с бледного, как мел, лица… Вид падающего с крыши башни директора вызывает кислый привкус во рту. Драко врывает в себя воздух остервенело, игнорируя жалящие иголочки вины в груди. Гарри чувствовал ровно то же, стоя на этой крыше, понимает он. И продолжает чувствовать каждый-чертов-раз!.. А потом Драко видит себя. Себя глазами Гарри: нависающего сверху с перекошенным лицом и занесенным ботинком. И в эту секунду ему почему-то кажется, что сломанный нос обжег Гарри болью куда меньше, чем его, Драко, собственная ненависть. Когда Малфой доходит до воспоминания о смерти Сириуса Блэка, тело Поттера выгибает дугой на больничной койке – так, что худое тело становится буквально на лопатки, обрывая несколько катетеров, - и воссозданная связь между ним и Малфоем почти рвется. Драко едва успевает ухватить ее, и его перепонки не выдерживают: теперь кровит и из ушей, а его лицо принимает сероватый оттенок. Уизли обхватывает его, удерживая вес его тела в своих руках, а самого Драко на ногах, пока Грейнджер попеременно работает то с Гарри, восстанавливая катетеры, то с его, Малфоя, кровотечением. Заходя все дальше, Драко практически перестает улавливать происходящее. Лишь обрывки: смешки и унижения от студентов на каждом году обучения, жестокий Тремудрый турнир, нападение стаи дементоров, распахнутая пасть исполинского змея, искаженное лицо Темного Лорда из затылка Квирелла и… образ смеющегося Малфоя, говорящего Гарри гадости - в каждом воспоминании каждого года! И Драко плачет – и в подсознании, и в реальности, - сожалея о каждом сказанном слове, причинившем Гарри столько боли. О каждом упущенном шансе извиниться. Подружиться. Сказать ему, что любит… За время просмотра всего этого из носа и ушей Малфоя не прекращаясь течет кровь, руки на висках Поттера дрожат. Гермиона и Рон держат его с обеих сторон - крепко, не выпуская из чужого ужаса. Наконец Малфой оказывается в смешном маггловском доме у маленькой двери в... каморку? Чулан?!.. "Твои родители мертвы!" – слышится будто отовсюду жестоким хором насмехающихся голосов. "Ты - обуза!" "Лучше б ты сдох!" "Ты никому не нужен!" "Ты - уродец!" "Ты всегда будешь один!" "Один", - шумит будто эхом, пока Драко тянется к ручке маленькой двери. - Один... – слышит он едва различимый шепот за дверью, а за ним тихий и горький всхлип. Драко рывком распахивает дверцу в чулан, где на кровати сжался в маленький комок щуплый напуганный мальчик, уткнувшийся заплаканным личиком в коленки. Раскачивающийся в стороны, скрывающий голову в руках, будто боится ударов. Который тихо-тихо шепчет одно-единственное слово: один. Один. Один. Один… Драко, чье сердце замирает от боли, тихо садится рядом, мягко привлекая малыша в свои объятия и шепча ему в растрепанную макушку: - Ты никогда не был один, Поттер... Гарри... Мальчик вздрагивает в его руках, но не вырывается – льнет к нему, будто тянется к солнцу. - У тебя всегда был я, - игнорируя ком в горле, произносит Малфой. - Ты ненавидишь меня больше всех остальных, - сквозь всхлипы вздыхает маленький Гарри. - Я люблю тебя больше жизни, - также тихо выдыхает Драко. - Вернись. Вернись ко мне... На это признание уходят его последние силы – Драко чувствует, что отключается, растворяется в себе и в Гарри – возможно, навсегда. Но, прежде чем его собственный свет угасает, он слышит шепот мальчика: - Правда любишь? – Гарри поднимает заплаканное личико, вглядываясь в его глаза. - Люблю, - последнее, на что хватает сил у Драко прежде, чем окончить свою борьбу. Но он не жалеет об этом. Он сделал лучший выбор, который мог. И который повторил бы, сколько бы раз у него не спросили. Потому что Гарри возвращается. В палате запищали будто все приборы разом, оповещая о выходе из комы самого важного пациента Св. Мунго. Гермиона Грейнджер, обливаясь слезами, продолжала вытирать кровавые ручейки с лица бездыханного Драко Малфоя, которого все еще держал Рон. Драко Малфоя, который всего секунду назад шептал слово «Люблю».