Scene N take 2 / Сцена N дубль 2

      Сообщение в LINE отвлекает от бумаг. Мью трет уставшие от работы глаза и протягивает руку, чтобы узнать, кто беспокоит его в столь поздний час. И да: надо бы на беззвучный поставить, потому что Галф явно давно спит, завалившись без сил после тяжелого дня.              Приходи ко мне.       Дубль два              Закрыть и открыть глаза.       Еще раз проверить отправителя.       Галф.              Сглатывает, потому что из головы совсем вылетел тот спор и “желание”, которое он высказал, поддавшись импульсу увидеть смущение на любимом лице. Галф такой очаровательный, когда стесняется…              Но, как оказалось, его решительный нонг все принял за чистую монету — чем грех не воспользоваться. Очень соблазнительный грех.              И единственный вопрос, который сейчас волнует: какую сцену решил воспроизвести его возлюбленный. Ответом стали полумрак в комнате и лежащий без движения в кипенно-белой рубашке Галф.              В горле снова пересохло — наверное из-за коротких горячих выдохов через полуоткрытый рот. Мью подходит к кровати и садится рядом. Его рука тянется, чтобы коснуться волос лежащего парня, нежно поглаживает его ухо. Галф в ответ еле слышно вздыхает и сглатывает, но не открывает глаза, что провоцирует довольную улыбку.              — Я думаю, что ты знаешь, как сильно меня тянет к тебе, — удивительно, но он еще помнит реплики, которые предпочитает немного переиначить, пока рука продолжает скользить по шее, нежно ее поглаживая. — Ты, наверное, и правда меня “ненавидишь”. Но это начал ты…              Губы растягиваются в улыбке узнавания, но нонг все еще продолжает неподвижно лежать. И только сильно поднимающаяся грудь дает понять, что тот не спит.              Мью начинает расстегивать рубашку, медленно и мучительно, пуговица за пуговицей, при этом кончики его пальцев касаются кожи на груди парня, что не добавляет тому спокойствия. Видно, что Галф изо всех сил сдерживается, чтобы не начать ерзать или выгибаться навстречу, дабы увеличить площадь соприкосновения, потому что такие касания только дразнят. Но с пуговицами наконец покончено — и та самая рука, которая испытывала на прочность его терпение ласками в районе шеи, решила теперь подразнить в другой области: Пи нежно проходится пальцами по контуру брови и распространяет свои мучительные касания дальше по лицу. И продолжает свой монолог:              — Ты же это понимаешь? Сейчас ты похож на ребенка...              Глаза нонга открываются — и это уже явное нарушение сценария. Но тому явно все равно, потому что его губы обхватывают указательный палец, что, дразня, по контуру обводил нежную кожу.              Теперь дыхание перехватывает у Мью, потому что даже в полумраке видно, насколько искажено лицо возлюбленного, которое буквально за несколько секунд из расслабленного стало томно-взволнованным. Но… ему нужно завершить сцену, поэтому старший нависает над парнем и начинает целовать его шею, медленно, вызывая дрожь в тех местах, где губы касаются голой кожи.              Галфу не нужно вспоминать последовательность действий в сцене, которую они когда-то снимали почти час: его рука сама тянется и зарывается пальцами в такие знакомые мягкие волосы. Но Мью-то все помнит: его ладонь в сводящей с ума ласке медленно скользит вверх по руке парня, их пальцы на секунду сплетаются, но потом ее прижимают возле головы, практически обездвиживая.              — Нельзя… — этот хриплый голос возле самого уха вызывает озноб, который холодной волной спускается по позвоночнику, чтобы потом распространиться по всему телу, вызывая мурашки на коже.              Но следом за ним идет жаркое цунами, потому что Мью прихватывает губами мочку уха, а затем и прикусывает ее. Стон уже нельзя запереть внутри — как и сильное желание схватить за плечо, чтобы удержаться в этом океане ощущений. Но:              — Нельзя… — это звучит как приговор. Галфу хочется плакать от какого-то безумного отчаяния, что для него любые прикосновения под запретом, но горящее восторгом лицо Мью с лихвой это компенсирует.              Поэтому: стиснуть зубы и терпеть.       Пока Мью продолжает оставлять дразнящие поцелуи на подбородке и сверхчувствительной шее, уделяя ей особое внимание.       Пока целует легко, почти невесомо грудь в распахнутой рубашке.       Пока касания не поднимаются обратно к лицу, чтобы подарить поцелуй глазам, скулам и наконец губам.              Но это не то, о чем умоляет всем своим видом нонг. Это лишь желание подразнить, довести до исступления, изнеможения. Поэтому поцелуй завершается, так толком и не начавшись. Единственное утешение — это тяжесть тела, что так приятно давит сверху, потому что в этот раз старшему не нужно думать про угол съемки и расстановке камер. А только о том, что он хочет делать с каждым сантиметром этой роскошной золотистой кожи, что так щедро предоставили ему в доступ.              А хочется ему то, что тогда было под запретом — и яркие пятна расцветают под его губами, которые помечают мой.              Мой.       МОЙ.              Вероятно, завтра он выслушает по этому поводу пару “ласковых”, но сейчас Галф только стонет в ответ и еще сильнее выгибается. Мью выпускает его руку из захвата, чтобы спуститься еще ниже:              — Держись за кровать.              И тот на удивление слушается, потому что поднявшиеся руки еще сильнее распахивают рубашку, предоставляя полный доступ к беззащитному телу — и им беззастенчиво пользуются. Это слишком сладко, чтобы быть правдой…              Прикоснуться губами, чтобы ощутить сокращение мышц под ними.       Еле слышный стон.       Дотронуться языком, пробуя на вкус сладость кожи.       Легонько подуть, чтобы холод испаряющейся влаги добавил остроты ощущений.       Скрип деревянного изголовья, потому что руки отчаянно сжимают его, чтобы не сорваться.       Прихватить зубами мягкий “молочный кокосовый животик”.       Задохнуться от того, какой музыкой звучит его имя, когда Галф умоляет.       Но он не жестокий — совсем нет, поэтому спуститься еще на несколько сантиметров ниже, чтобы губами сквозь ткань домашних шорт почувствовать, что кто-то уже на пределе.              Звук расстегнувшейся молнии разрезает воздух, а затем — сильный стон, потому что молча терпеть влажные жаркие прикосновения — почти нереально. Сильные руки фиксируют бедра, в то время как рот терзает и терзает слабое и изможденное от желания тело до тех пор, пока звезды перед глазами не устраивают многочисленные взрывы сверхновой, а прохладный ночной воздух не врывается в охрипшее горло, когда кто-то наконец вспоминает, что нужно дышать.              Галф открывает глаза, когда всполохи уже почти сгладились и зрение восстановилось. Руки болят, поэтому с гримасой страдания он их опускает, чтобы обхватить ладонями любимое лицо и наконец поцеловать так, как мечталось весь вечер: одержимо и страстно, ощущая свой вкус на губах. Это горько и сладко одновременно. Это добавляет пикантности слиянию и вызывает вторую волну жара, распространяющегося по венам.              Поэтому Мью удивленно вздрагивает, когда рука нонга отрывается от его волос и мягко толкает его, принуждая лечь на спину. Хищная улыбка подтверждает предположение: у Галфа тоже есть планы на эту длинную сладкую ночь.              И Мью совсем не против в них поучаствовать.