Хроники нулевой стрельбы

Потом - как, рад и жалок, полон ею, За часом час и день за днем страдаю.

По стёклам вновь барабанит картечью весенний дождь, пока я раз за разом воскрешаю в памяти тебя. Каждый твой взгляд, жест, привычка — кажется, все это намертво запечатлено на сетчатке моих глаз. Я настолько привязалась к тебе, что не вижу свою жизнь без тебя. Без своей шимэй. Шимэй с нежной, робкой улыбкой, с забавными искорками в глазах, с милыми завитками волос, по-рафаэлевски изящно лежащих на бледной коже. Моей шимэй.

Все тлен! - поет нам боль сердечных ран. Все, чем бы жизнь тебя ни обольстила.

Под звуки дождя ты чудишься мне натурщицей великих. Венера Боттичелли, Мадонна Литта да Винчи — все они словно под копирку были списаны с тебя. Про тебя писал Данте, называя святой Беатриче и тебя превозносил Петрарка под именем Лауры. Бокаччо уловил отблеск твоего совершенства в Фьямметте, а царственный Лоренцо Медичи восхищался тобой в облике Лукреции Донати. Блеск твоего задумчивого взгляда видится мне на каждом полотне эпохи Возрождения, твои жесты и поза роднят тебя со скульптурами флорентийских дворцов. Ты незримо присутствуешь в облике каждой возлюбленной и любовницы. Моя шимэй. Ни один сонет, равно как ни одна канцона искушенных в любви итальянских поэтов не сможет передать той гаммы эмоций, которую я переживаю, когда вижу тебя.

И есть кому сквозь горькие рыданья Взывать, но отклика все нет и нет.

Дыхание мое обрывается, становится прерывистым, когда я вижу свое совершенство. Я готова защищать тебя от всех напастей мира, лишь бы ты периодически лечила меня своим мудрым взглядом принцессы из сказки. Я дышу тобой, потому что никто не сможет стать мне ближе, чем моя шимэй.

А мне не ведом даже миг просвета И не знаком покой, Куда б ни передвинулась планета.

Я боюсь спугнуть тебя. Я стараюсь надёжно защищать тебя от всех жизненных невзгод, но кто спасет тебя от меня? Мои руки, тянущиеся оживить изнеженный мрамор твоего изящного тела, накрепко связаны одной простой фразой: «Она — моя шимэй».

Я изнемог: мой бедный взгляд влечет Все время та, что скорбь во мне лишь будит.

Иногда мне хочется бежать от своих фантазий, в которых ты непременно играешь роль верховной богини. Незримо ты правишь моей жизнью, играя ей как тебе заблагорассудится. И мне больно, как бывает больно тому, кто знает, что потеряет свою единственную, но ветренную музу.

И днем, не в пору, загорятся звезды Скорей, чем моего рассвета солнце.

Мы встречаемся до начала тренировки. Это уже наше маленькое соревнование: стараться приходить раньше друг друга. С удивлением я замечаю, что тебя нет, хотя обычно ты опережаешь меня. Мечусь по тиру, не понимая, где ты. Находясь на полпути к блиндажу, слышу как скрипит дверь. Быстрым шагом иду обратно, чтобы убедиться окончательно, что это твои шаги раздаются в пустом вестибюле. —Шицзе? — слыша твою вопросительную интонацию, максимально развязно улыбаюсь, чтобы не выдать свое беспокойство. — Квалифицированный запойщик на месте, шимэй. Ты стоишь в легком сарафанчике, складки которого ветерок небрежно прибивает к плавным изгибам такого желанного (но такого недоступного!) тела. В руках — полевые цветы, оттеняющие поистине аристократическую бледность твоей кожи. Убедившись, что все в порядке, я уже разворачиваюсь, чтобы не чувствовать себя побитым псом возле прекраснейшей из хозяек. Но... — Шицзе, подожди! — М? — Ты мне нравишься. Как девушка. Ты произносишь всего лишь несколько слов, способных изменить весь мир и вручаешь мне букет незабудок. Незабудок, во все времена являющихся символом верности. Иронично? Ужасно. Бутылку вина из Тосканы, которая была куплена для распития в приятной компании после тренировки, я глушу стоя в раздевалке, совершенно не различая того-самого-вкуса. Что характерно, после того, что я сейчас услышала это кажется совершенно неважным. Через несколько минут твои руки незримо появляются на моей талии. Мне плевать, что вокруг — тир, одногруппники, тренера. Все это становится неважно, когда нежные пальцы касаются моего лица, убирая непослушную прядь волос. Мир оглушительно разлетается на мельчайшие осколки, когда твои губы касаются моих. Лёгкое касание со вкусом миндаля и жасмина, переворачивающее с ног на голову весь мой мир. Мне плевать, что о нас будут думать, пока я осыпаю поцелуями твою невозможно изящную, хрупкую шею. Душа моя ликует, а вокруг все взрывается стремительно-восторженными скрипичными аккордами Паганини. — Шицзе, это восхитительно. Продолжим? Вокруг — никого, лишь где-то вдалеке раздаются шаркающие шаги оружейника. Я подхватываю тебя и несу до ближайшей комнаты, amor meus. Пыль клубится в лучах солнца, когда я рывком захлопываю дверь за нами. Опускаю жалюзи, чтобы не отдать миру ни единого луча того божественного света, который исходит от моей богини. Mea thesaurus, которое смотрит на меня своими удивительными глазами, призывно лёжа на столе. До крови закусываю губу до крови, осознавая, что ты сейчас полностью моя. Подарок ироничной судьбы, этой femme fatale. Тысячи тысяч раз я прокручивала этот момент в своей голове, но ничего более прекрасного, ничего более по-колдовскому очаровательного я не видела. Ты смеёшься, смотря на меня, застывшую в нерешительности, и серебряный звон раздается, отражаясь от серых стен. — Ты уверена, в том, что я тебе нравлюсь? — мне не хочется останавливаться, но я хочу быть точно уверена. — Абсолютно. Ты сияешь своей улыбкой, пока я вновь не впиваюсь в твои сладкие губы. Мед и горечь, нежность и страсть — все смешивается в этом поцелуе, заставляя кружится мою голову в вихре самых различных чувств. Я глажу тебя по скуле, все больше пленяясь глубиной твоих поразительных серо-голубых глаз. Медленно и тяжело дышишь с полуприкрытыми глазами, когда я начинаю медленно расстёгивать молнию сзади твоего сарафана, не забывая целовать meus deam. Тонкая, почти невесомая ткань спадает с твоих, словно вырезанных из слоновьей кости, плеч, обнажая тело, подобное телам натурщиц скульпторов проторенессанса. Безупречная, как муза скульптуры, сидишь, прикрываясь легкой тканью сарафана. Смущенный взгляд, направленный вниз и легкий румянец. — Ты — один из поводов для дальнейшего существования, шимэй. Ты смущенно рдеешь, несмотря на невинность фразы. — Ни один суккуб не мучил средневековых затворников монастырей, как ты меня сейчас, — медленно поглаживаю твою грудь. Мои нежные ласки достигают своей цели — ты начинаешь тихо постанывать в моих объятьях. Поцелуй-укус в шею — на завтра останется след, но так ли это важно? Глажу волосы, тусклым светом отливающие в лучах солнца, пробивающихся через прикрытые шторы, параллельно подцепляя пальцами тонкую полоску ткани на твоих бедрах. Нежная кожа («Цвета испуганного бедра нимфы» — услужливо подсказывает ускользающая от вина и пьянящего вида твоего тела память) кажется шелковой на ощупь. Ты трешься промежностью об мое колено, пока я нежно защелкиваю на твоей шее красивый, но крепкий кожаный ошейник. Ты испуганно поворачиваешь голову ко мне. — Шимэй не нравится подарок? — уточняю наигранно-огорченно. Ты лишь утыкаешься мне в плечо, невнятно прося о чем-то большем. Ошейник сидит как влитой, и я властно притягиваю его к себе, чтобы поцеловать тебя ещё раз. Возбуждаясь от твоего вида (изящное тело с массивным ошейником —ну не чудо ли?), играю с твоим клитором. Ты прижимается все сильнее, а твое горячее дыхание опаляет мне шею. — Я хочу больше, — протягиваешь со сладким стоном. Медленно завожу в тебя пальцы, стараясь растянуть узкое, но горячее лоно. Низ живота приятно потягивает, пока я наблюдаю, как ты, извиваясь, насаживаешься на мои пальцы. Дальше — отрывками: тихий шепот, вздохи, долгие поцелуи, заглушающие совместные стоны. Я окончательно теряю контроль над собой, пока мы скованы совместными объятиями. Ты заводишься все больше. Течная сучка. Моя течная сучка. Выкручиваю соски, заставляя выгнуться тебя дугой на моих коленях. Напряжение нарастает, и я тоже нуждаюсь в разрядке. Ты, кажется, улавливаешь это на подсознательном уровне, сползая с моих колен и игриво стаскивая с меня джинсы. — Ой, шицзе правда так возбуждает ее шимэй? — нежными пальчиками ласкаешь мои половые губы. Эйфория пульсирует тугим узлом внизу живота. Твой взгляд снизу вверх, глаза-в-глаза доводит меня до иступленного экстаза, пока ты умело работаешь искусным язычком. Первозданное безумие, не иначе. Все заканчивается так же быстро, как и начинается. В паре шагов от нас скрипит дверь раздевалки, задетая чьей-то неосторожной рукой, от которой нас разделяет лишь тонкая фанерная дверь без замка, спугивая нас. Мы синхронно вздрагиваем: будет дико, если нас застанут в столь пикантном положении. — А если кто-то зайдет? — читаю по губам, все ещё опухшим от поцелуев. — Это будет конец, — отвечаю шепотом. — Выходим, даю пять минут, — раздается недовольный голос Марка из-за двери. Ещё немного, дверь всё-таки приоткроется и... — Можем начинать молиться, девочки, — нервно смеёшься ты. За тобой на смех срывает и меня. Пронесно, нас пронесло. Сказочная удача. Ничего не происходит. Шаги становятся все тише, пока окончательно не растворяются в повседневном гудении тира. Где-то у входа шуршат бахилами, скрипит открывающаяся решетка у оружейки, рядом шелестят мишени. Пространство за дверью пустынно, необитаемо. Жизнь тира неспешно течет спокойной рекой, огибая наш маленький островок тренерской. Шанс, данный вселенной? Не иначе. Есть ли у нас будущее? Не знаю. Пожалуй, впервые в жизни я не знаю, не могу понять, не могу влиться в переплетение чужих жизней и ожиданий. Но я точно знаю одно: мы будем вместе в этом бешенно-стремительно меняющемся мире, пока наши чувства будут взаимны. Нет ничего расплывчатей, но в тоже время и надёжней этой формулировки, которая как нелепа так же, насколько искренна. Я все дальше погружаюсь в свои раздумья, пока ты не выдергиваешь меня на поверхность реальности лёгким прикосновением руки. Прикосновением, действующим на меня разрядом в пару тысяч вольт. Ты быстро собираешься, будто ничего и не было между нами за последние полчаса. Ошейник скрывается под высоким воротником стрелковой кофты, теряя свои очертания под темной тканью. Лёгкий поцелуй на прощание — и мы расходимся в разные стороны. Расходимся, чтобы встретиться вновь.