Спорынья

      Марк, ты не странный.              — Эй, че завтра вечером делаешь?              Маралин нахмурился и выпустил заточенный внутри дым. Чем ближе к зиме, тем сильнее выцветает. Сегодня серость наконец раскрыла настоящий оттенок глаз. Нет, это случалось и раньше, но Василиса опять все пропустила.              Она подолгу смотрит на фотографии, чаще обычного. Она замечает все меньше.              — Короче, помнишь, про ту девчонку говорил. Она же позвала встретиться в эту пятницу. Думал, мы вдвоем будем. Но сегодня написала, мол, у нее подружаню надо срочно куда-то вытащить из дома, просила захватить с собой кого-нибудь для нее. Ребята пить будут в общаге, в бар не пойдут.              — Так позови в общагу.              — Ага, чтоб все точно прогорело.              Тим рассчитывал на Родиона — он бы присел на низкий старт, как только услышал, что надо составить компанию дамочке, и неважно какой. Надежда рассыпалась о таинственные «дела», как и все прочие.              — А в чем проблема перенести на другой день, раз ей надо подругу выгулять?              Тим зажмурился и потряс головой. Гербарий будущего размокал в воде, прожженной зарядом. Камера для заключения и не думала отпускать, обещая не бить слишком сильно — жаль, ясно мыслить в этой клетке сложнее всего.              — Она меня так попросила, знаешь. Ну, тебе просто посидеть надо и...              — Занять подружку, пока ты будешь со своей принцессой?              — Типа того.              — Чувствую себя как в подростковом сериале.              — Тоже.              Сперва Марк поморщился и поварил картины предстоящего вечера в голове. Идти куда-то, зависать с незнакомой девчонкой. Серьезно, что мешает отказаться? Маралин покосился на открытый список чужих диалогов. Василиса Бес, три непрочитанных, и последнее: «Ну что?»              Живописные сцены фантазии обретали краски. Вихрь поднялся, разнес листопад, пощекотал за шиворотом. Взгляд забегал от одной скамьи к другой, сверяя расстояние. Выпавшие из хвоста пряди закрыли глаза.              — Ладно.              — Что?              — Пойду.              — Пойдешь?              Тим подскочил с лавки выбросить сигарету и всмотрелся в окна на противоположном берегу Яузы.              — Так тебе надо или нет?              — Надо. Я думал, ты точно сольешься.              — А еще ты думал, что больше никогда ее не встретишь. Потом должок отдашь.              — Может, куплю следующую пару?              — Посмотрим. Какой бар-то?              — На Китай-городе. Я тебе скину.              Никакая девчонка Марку не упала, а вечер пятницы виделся не более чем поводом сделать его чуть менее скучным. Что такое симпатия к человеку — ищи дальше. Все эти запа́ды на тонкую талию, большую грудь (или чего там в ходу) казались дрянью. «Красиво» — как часто наклеивают на все, что ни попадя. Нет, истинная красота начинается где-то за кожей, наверное, но уж точно не прячется в малозначимой земной оболочке. Маралину вообще зевать хотелось от болтовни сверстников в школе о том, кто кому бы вдул.              Договорились на семь часов, опаздывает.              — Привет! — прозвенело за спиной. Незнакомка повисла на плечах у Тима и уставилась прямо в глаза третьему лишнему. Она разомкнула объятия и протянула руку, а вещала с такой жизнью, с какой и положено изображать веселье, пускай и невпопад. — Василиса!              — Марк.              Что-то мешает скрепить ладони как следует. Мешается у обоих.              — А! Это же последний перстень у нее, — Бестужева поднесла прямо к лицу чужую руку, превратив ее в часть бездушного манекена. Левая у зрительницы сияла «Акумой», на нее огрызался волк. Маралин посмотрел на Карельского. Он пытался прицепить спавший амбушюр наушников на место.              Через секунду восхищение ювелирным шедевром испарилось, часы над прибывшим поездом поторопили. Вася спохватилась и зашагала к эскалатору.              — Полина опаздывает. Сказала, идти без нее. Я столик бронировала.              — Может, я ее встречу, а вы пока пойдете?              Тим обернулся и затем исчез в толпе вместе со своей музой. Одинокие минуты в центре платформы сонливо таяли, поток людей то выливался из вагонов и стекал с лестниц, то расползался обратно. В полученном сообщении просили ждать приятельницу, одетую в зеленое платье.              — Привет, ты Марк? — с поезда сошла девушка, похожая на тех, кого снимают уличные фотографы. Она поправила ремешок сумки на плече. Холодное освещение в метро выдавало плохо замаскированные под легким слоем макияжа синяки, темная помада бледнила лицо и оттеняла копну русых волос.              — А ты Полина?              — Да. — Руку слабо пожали. — Спасибо, что встретил.              — Да ничего. — Маралин расправил пальто и двинулся на выход.              Они молчали до самой улицы, где толпа наконец утихла и воздух остывшего города наполнил свежими мыслями и желанием забить тишину изнутри.              — У тебя что-то случилось?              — А… да просто… с подругой поссорилась.              Ясно, с парнем рассталась.              — Василисы тебе мало? — Марк закурил и предложил угоститься, но Полина отмахнулась.              — Да там… хорошая подруга была.              Шумные компании выныривали из баров вдоль дороги, вечер осыпал невысокие здания пурпуром заката, машины стояли в привычной пробке, порывы шквальных ветров терялись в переулках и разбивались о задворки.              — Раз «была», значит, херовая.              — Почему?              — Твой человек никуда не денется.              Марк знал об этом, хотя никогда не имел его. Так легче думать, чем подстраиваться под кого-то «нужного», но тяжелее жить и без конца терять наброски возможной связи.              — Дай сигарету, — мягким голосом попросила Полина. Не таким взбудораженным, как та же громкая Бестужева, и тем меньше мозолила уши. Марк достал из кармана бело-красную пачку.              — Давно с Василисой общаетесь?              — Мы с ней учились вместе. Я на филфаке, она на мехмате, по олимпиаде поступила. Только Вася ушла в декабре, теперь официанткой работает. Ты не знал?              — Про официантку знал. Почему ушла?              — Просто захотела. Она и не училась почти. Ей скучно это было.              — Ну, а ты?              Марка в последнюю очередь интересовала учеба на филологическом. Поначалу не совсем болтливая Полина в итоге разошлась и пустилась в увлеченные рассказы о вступительных испытаниях, душных преподавателях и затравила одному литературоведу понятные анекдоты. На лице Маралина иногда вырисовывалась поджатая улыбка, изо рта вылетало участливое «угу» или очередной открытый вопрос, если радио «филфаксторитайм» барахлило.              В баре сразу на спуске виднелся столик в углу просторного зала — побольше раза в три привычного Марку крохотного паба, — за которым изучали меню и смеялись над чем-то. Обстановка напоминала знакомые темные тона и тот же приглушенный свет, не вызывая отторжение, как все новые места.              Полина села напротив Тима под предлогом, что там располагалась розетка, а ей позарез нужно зарядить телефон. Но только подруга познакомилась с тем самым мальчиком-не-на-ночь, о ком Василиса прожужжала все уши за минувшую неделю, как слово за слово у сидящих возле стены завязалось бурное обсуждение книжной программы на семестр.              Бестужева склонилась вперед, позволяя убедиться, что это действительно она.              — Что будешь? Офик скоро вернется. — Она подвинула меню. Взгляд Маралина бродил по раздолью пивного ассортимента, иногда соскальзывал поверх страниц на маячащий перстень на руке, подпирающей подбородок.              — Гозе какое-нибудь. Если у них все в наличии, — приценился Марк и затормозил на разделе с едой, но не почувствовал голода.              — А вы оба шарите? — Вася замахала большим пальцем то в сторону одного, то другого. — Я сколько сюда приходила, все такие: «А, ну буду хугарден». Типа, чел, ты можешь этот хергарден втарить в «Пятерке» по акции, возьми нормальную разливуху или хотя бы пореже чет, раз в бар пришел.              Бестужева говорила всего пару фраз, но за то время ее черты переменились, кажется, в сотне вариантов. На графике интонации пики отскакивали друг от друга под самыми крутыми углами.              — Вроде того. А ты что взяла?              Справа разгорался спор о неоднозначной сцене в творении Гоголя «Тарас Бульба», слева мусолили оттенки любимых пенных напитков. После принятого заказа реплики схватились за проблему пьянства в произведениях Достоевского. Опрокинув первую пинту, Тим предложил покурить, девушки остались допивать свое.              Закат за ушедший час поглотило едва звездное небо, повсюду зажглись фонари, народу заметно прибавилось.              — Как тебе Василиса?              — Какая-то тупая. Щас бы олимпиаднице валить в официантки.              — Наверное, тупее продолжать учиться, если не нравится.              — Мне жить не нравится, я тупой, по-твоему?              Когда Маралин выдавал что-нибудь такое с совершенным безмятежьем на лице и спокойным тоном, Тим просеивал догадки, взаправду ли все это говорилось или так, можно пропустить мимо.              — Может, и тупой. Но спасибо, что пришел.              — Когда я отказывался пить по пятницам?              Пол-литра один за другим бежали в горло, редкие закуски быстро сметали со стола, неуемная Полина ненароком переманивала на себя внимание сидящего ближе прочих Тима. Василиса смерила прищуром вновь провалившихся в сложные литературные дискуссии товарищей, обвела языком верхний ряд обнаженных зубов, вскинула брови и кивнула Марку на выход. На улице выяснилось, что еще полчаса назад она хотела сбегать в табачный.              — Пошли, тут недалеко.              Бестужева слегка покачивалась, но твердо держалась для текущего количества алкоголя в крови. Пошатывалась в унисон с остальными поддатыми прохожими и так благополучно скрывалась.              — Тиму, наверное, очень весело с твоей подружкой.              — О-ой... Поль кого хочешь заболтает. Я, вообще-то, для тебя ее планировала, — невозмутимость срезала голос куда-то к верхушкам далеких мракодрапов.              — Так это все для меня?              — Ага. Но ей Тим понравился. Пусть болтают.              — Уведет, не боишься?              — Боюсь. Но пиво во мне грит, мне се равно, — прохрипела Василиса сквозь окурок, а потом опять заговорила с писком житейской мудрости. — Ты тож ниче, в конце концов.              — Могло быть и хуже? — Марк стиснул челюсти, лишь бы не рассмеяться и выжать из этого разговора максимум.              — Вот мне Москва и нравится этим. Куда ни пойдешь — один круче другого.              — И кто из нас круче?              — Не, вы какие-то разные. Ты такой весь загадочный. Смотрю на тебя, и ни-иче непонятно. Тим проще, у него на лице все нарисовано.              — Загадочный, значит.              — А я какая?              Какая-то тупая.              — Пьяная.              — Мне твое колечко нравится. А тебе мое?              — Ага.              — Тим хороший?              — Чего?              — Я грю, Тим хороший? Ну, вы ж друзья с ним.              Маралин недолго пораскинул и без лишних мыслей выдал первую же идею:              — Лучший. Он мне жизнь спас.              — Когда эт?              — Я напился один раз так сильно, что стал захлебываться в блевоте.              Василиса подняла мутный взгляд на Марка и посмотрела на него с таким сочувствием, словно сама волосы над унитазом держала и по спинке хлопала.              — Если бы не Тим, я бы так и умер.              — Как я тебя понима-аю, — Вася взялась за локоть и помедлила. — Я тож чуть не откинулась, ток не от блевоты. И… никто меня не спасал. Мне бухой мефедрон сунули. А я не потребляю ниче, понимаешь? Если б я была трезвая, точно отказалась. Но тогда я оч напилась. Мне сделали дрожку, я тут ж ее занюхала. А потом еще одну, еще, ещ-ще… Меня одну оставили, я зачем-то еще навернула. Сердце так колошматило. Не спала тогда четыре дня. Мы закончили все за ночь, а отходили так долго. У меня… у меня были галлюны, когда долбило хуже всего. Такие, ле-егкие. Руки и ноги белю-ющие. Заткнуться никак не могла. Глаза прост выскакивали. Я потом статьи читала в инете, а у меня бинго по синдромам передоза. — Сиплый смех перебил рассказ, волосы на затылке у Маралина приподнялись не то от прохлады, не то от неуместного нервного хихиканья Бестужевой. — Помню, как лежала в комнате и чувак на кухне грил, не хочет сесть на двадцатку из-за убийства по неосторожнос-си. Я тогда всех перекошмарила. И больше никого-о не видела, как уехала домой. Я от думаю… а если б пена пошла или че там должно быть, когда уже, ну, се… меня б закопали где-нить в лесу? Мне бы даж не вызвали скорую?              Василиса крепче сжала рукав пальто и проморгалась. Марк протянул сигарету, поджег и остановился. Скамья возле табачного свободна. Больше нет.              Под ногами расстилались стежки пепла. Неужели так сложно выкинуть в урну, когда она всего в одном шаге?              — Вот бы Тим был рядом, — пролепетала Василиса на плече у Марка. — Наверное, я б вообще ниче не занюхала тогда. Или мы ушли, как из клуба. Ты береги его. Такой хороший.              — Когда это случилось?              — В марте.              Марк всегда осторожничал и все держал под контролем. Он бы никогда не перепил до чертиков. Но что случилось, то случилось.              — Главное, что ты жива.              — Главное, что мы живы.              Я ведь соврал.              — Они все-е, — проскрипела Василиса, откинувшись на спину, — постоянно говорили, что я поехавшая. Марк, думаешь, это правда?              — Поехавшие те, кто сует соли пьяному человеку. Ты реально тогда могла умереть.              — Но я же сама напилась?              — Это не оправдывает их.              — Так ты не считаешь меня?..              — А ты меня?              — Нет.