Спорынья

      Марк шагал в перламутровых сумерках по бескрайнему снежному полю. Белый серп луны сиял в небе, но свет ее был так далек и недосягаем, что не касался синих сугробов под ногами. Ветер усиливался, нес вьюгу, на горизонте набухли холмы, а чуть над землей парила темная ширма. По сравнению с окружающим ее простором, она была несчастной черточкой, которую художник нанес случайно и забыл закрасить. Марк пробирался к ней с трудом, все глубже проваливался в снег, вымерзал, и слишком тонкое осеннее пальто на плечах тяжелело, точно сотканное из свинца.              За ширмой исчезло все — и поле, и снегопад, ветер, месяц. Марк остался нигде и оглянулся, но дороги назад не было. Голубое полотно устлало невидимую стену от несуществующего пола до едва вообразимой высоты в обе стороны от него, сверху подобного горам ложа виднелись мраморные руки размером с футбольные стадионы и макушка черных волос с переливающимися прядями. Бесконечно Марк шел вдоль изголовья постели спящей Василисы, тело ее прозрачневело и вновь насыщалось цветом, мерцало изнутри, а вместо снега сверху падали микроскопические звезды, какими их видно с Земли.              Дыхание таилось от величия этой громады, не сопоставимой с древней пирамидой Хеопса, перед которой Марк трепетал ребенком в жаркой пустыне. Спустя часы он смог обогнуть натурщицу, отыскал на необъятном удалении от нее сидящего на стуле Тима — такого же мелкого, незначительного, как и сам Марк в этом пространстве. Панорама с его перспективы раскрывала наготу, едва спрятанную скованной и в то же время расслабленной позой, и потрясала еще большими масштабами модели. Василиса недвижимо покоилась перед глазами своего зрителя, пока Тим лишь изредка смотрел на нее и переносил в альбом. С каждым штрихом она гасла и все реже возвращалась к былым тонам, терялась в густом ливне звезд и ворожила медленным растворением, нежели частью искаженной сознанием яви.              — Ты хороший человек, Марк, — раздался в ушах голос Васечки словно из-под воды.              «Ты же хороший, Марк», — посыпалась Ника эхом в памяти.              Наконец Марк заметил рисунок Тима, но ничего схожего с увиденным там не нашел, кроме эскиза одной из татуировок на голенях Бестужевой.              Звезды смела непроницаемая тьма, Тим все так же механически писал ксерокопию чужого портрета. Марк не застал в прошлом направлении галактики в человеческом воплощении, она сделалась в разы миниатюрнее, приблизилась габаритами к наполовину обрубленным стеклянным башням Москвы-Сити. Василиса спала в ярко-красном кресле, склонив расколотую пополам голову вправо, одетая в лоскутное воздушное платье в тон бледной коже. Из-за разорванного декольте проступала грудь слева, руки на коленях чуть смыкались, а на средних пальцах блестели перстни Марка. Он вернулся к наброскам Тима, опять обнаружил совершенно другое изображение — двухэтажную кровать с Васей внизу — и вмиг потерял всякий интерес к обманам творца и его искусства.              Теперь натура обрела реальную метрику, Василиса дремала под одеялом, ее оплетали тонкие ветви с острыми листьями. Ростки исходили от ступней и врезались корнями в матрац, на втором этаже в неестественном перпендикулярном положении лицом к Марку лежал Веня. По-хорошему, он бы запросто упал на спину, потому что на мягкой постели невозможно так крепко держаться на боку. В отличие от Василисы, Веня не спал, безмятежно улыбался и застывшим взглядом смотрел на нее, сжимал увядший букет подаренных в качестве извинений роз и норовил в любой момент подорваться, опутанный взрывчаткой и проводами.              Марк шагнул навстречу, и Веня резко переключился на него, чем заставил кинуться к Тиму вопреки всему и сменить сюжет. Вот только никакого Тима уже не было, как и Василисы, и Вени. Не было даже черноты, и под подошвами захрустел синий снег, а со своей головы Марк снял вересковый венок.              Тим проснулся от легкого прикосновения к затылку, бросил Марка блуждать в вечной мерзлоте и разлуке. Сновидел Марк так крепко, словно на кухне свернулся под кучей одеял и пледов на тесном диване, и будто Тим звенел ложкой по горлышку банки с вареньем. Василиса взбила кудри, заскребла шею и негромко спросила:              — Ты не спишь?              — Не сплю, — прошептал он и потянулся за телефоном в кармане штанов. Гостиная погрузилась в зимний вечер, похожий на ночь, и загоревшийся экран временно ослепил Тима. Боль отступила, и он различил на пестрой картинке цифры. — Пиздец, семь часов.              — Да как раз, — сказала Вася и встала с дивана. — Пойдем готовить?              — А Марк?              — Не буди его, пускай спит.              Пускай спит, в самом деле. Тим поднялся следом и пошел на кухню, от включенной люстры разболелись глаза. Свои плюсы в беспробудной гибернации Марка определенно были — никто не помешает приготовить оливье с каперсами и яблоками, благо Василисе все равно, что есть и с чем. Тим опустился на табуретку и в задумчивости ни о чем поковырял столешницу. Голова приятно полегчала, хоть и ненадолго, и с первыми минутами бодрствования ее постепенно захватывали вереницы сбивчивых мыслей. Разговор с Марком о ненависти к родному городу, от которой не больно-то и нужно избавляться — это вроде как обычное дело, обыкновеннее каких-нибудь нерешенных и повисших над подкоркой вопросов, смеси всевозможных чувств и твердого понимания, что так быть не должно.              А как должно?              — Выспался?              — Ага, — невнятно ответил Тим и сходил за сигаретами и верхней одеждой. — Давай прям в окно покурим.              — Провоняет же, не?              — Да один раз, потом проветрим.              Он распахнул окно, закурил и высунулся подальше, Василиса втиснулась рядом. Луна здесь убывала и пряталась за облаками, они же — за белыми хлопьями, искрящимися под редкими фонарями. Над оврагом тепло светились клетки жилых помещений, по горкам дети ползали как муравьи с прикрученными сиренами. Со двора на вершине вырвался в небо хиленький фейерверк и хлопнул в воздухе рубиновой вспышкой.              — Мне у вас так райончик нравится, — произнесла Вася и заслонилась разводами пара. — Тихо. И этот мост такой… уютный, что ли. Мы же погуляем тут?              В Москве таких тихих районов было навалом, и все же Пермь побеждала ее в расстоянии. Достаточном, чтобы вдохнуть свободно и цепи на легких меньше бренчали, а салюты здорово гремели исключительно по особому поводу.              — Не знаю, — просипел Тим. — Морозит норм так, а Марк приехал, блин, в пальто. Оно теплое, наверное, но для минус двадцати... Я не знаю, чем он думал, когда собирался.              И чем он в принципе думает в любом ином случае, Тим тоже не знал.              — У тебя нет какой-то одежды для него?              — А он, типа, наденет?              — Нет, — Вася мотнула головой. — Ну, значит, померзнет! Или без него погуляем. Я бы посмотрела…              — А че тут смотреть? Тут еще ниче, а там — задрипанные панельки и двухэтажки-развалюхи. В том логе у моста шприцы постоянно валяются. А в другой стороне, грят, маньяки ходят.              Да, только шприцов и маньяков для полного счастья не хватало.              — У Даши подруга на танцы в том месте ходит, — пояснил Тим и выпустил облако дыма, — всякую дичь рассказывала, как там девчонок кошмарят какие-то мужики. Были слухи, кого-то насиловали, но я не в курсе, правда это или нет.              — А за домом у вас что? — Василиса неопределенно махнула вправо.              — Там до ТЦ ближайшего дойти можно, еще есть частные дома и тоже лог стремный. Я летом когда гонял, там на деревьях лифаки висели.              «Да-а, Тим, могешь ты детали подчеркивать», — подумал Карельский и пожалел, что вернуться на несколько секунд назад не выйдет.              — Ладно, какой-то странный у вас райончик, — засмеялась Вася.              — А у тебя где дом в Нижнем? — сказал он в надежде, что ни о каких бюстгальтерах на деревьях Василиса потом не вспомнит.              — Там дома на холме понатыканы, а под ним — парк. Чуть выше дом Горького, все прилично.              — Было бы прикольно как-нибудь сгонять. Я нигде не был, кроме Москвы, Перми и Березников, это город маленький тут в километрах трехстах. Там почти вся родня по маме живет.              И ведь поехал бы в эти Березники, несмотря на заскоки матери и отчима, назойливого деда с его историями о деревенской жизни всегда в новом изложении. Несмотря на ругань и ворчание за любой чих, суетливую бабушку и Дашины подколы, раздолбанный подъезд и вековую вонь мочевины, невозможность покурить без свидетелей и пресс-конференцию с кучей тетенек и дяденек, которых видишь раз в год. А Тимка у нас в Москве учится, какой молодец, а как без девушки-то, ну ничего, все равно молодец, красавец какой вырос.              Но Тим не поехал. И, вроде, нихера он не молодец со своей Москвой, пропущенными парами, наточенными на «а-а, Карельского» зубами преподавателей и девушкой в комплекте с парнем. А красавцами в глазах родственников становятся все, кто вырос из подростковой нескладности и начал обретать зрелую фактуру.              — Как-нибудь съездим, — пообещала Василиса после долгой паузы. Выбраться бы сначала в Москву отсюда, дожить бы до завтра вообще. — Тим, а что ты Марку подаришь?              «Сломанную челюсть», — размечтался он.              — А я… в общаге забыл.              — А мне тоже забыл?              Тима помутило от воспылавших в носу запахов женского парфюма, в ступнях — беготни по магазинам, облегчения во всем теле с заветным одобрением Марка. Тим бы поклялся, он бы и шагу не сделал без него, хотя план действий практически от и до разработал сам и сам же с ним справился. Марк — это так, идейный вдохновитель и пинок под зад.              — Тебе не забыл. А ты че ему даришь?              — А во-о-от, — с улыбкой напела Вася. — Но я думаю, ему понравится.              — А для меня подарок понравится?              — Не знаю, — вновь со смехом отозвалась она и прижалась к плечу. — Знаешь, — заговорила она спокойнее, а то как-то много «не знаю» для одного вечера получается, — мы когда с тобой вдвоем остаемся, у меня такое ощущение всегда, будто сейчас октябрь, и Марк с нами не встречается.              Уши зарезало что-то такое инородное — «встречается с нами». Резало и тогда, когда Тим сам говорил об этом и кромсал мысли в измельчителе бумаги.              — У меня так же, — согласился Тим и затянулся поглубже.              — Без него уже трудно представить, что все так и было, — без него уже нас двоих не существует. — А с ним — сплошные проблемы… У нас же вроде все хорошо было до ноября.              Наверное, хорошо. Если под «хорошо» подразумевать отрицаемые раньше и обоюдные влечения к кому-то за стеной.              — Просто… надеюсь, мы научимся нормально общаться, — продолжила Василиса. — Без этого говна на каждом шагу. Хотя нельзя во всем его винить, мы же сами к нему пристали.              — Он к нам обоим клеился изначально. И так сделал, типа, ниче непонятно, а потом, — Тим звонко щелкнул пальцами, — и все.              Ох уж эта дьявольская магия Марка Маралина, в рот мне перстни.              — Он тебе тоже нравился тогда? Вы же поэтому поцеловались.              Не-е, это все крепкая мужская дружба, настоящие друзья влюбляются в одну девушку и ставят друг другу засосы на шее, хотят накидать марками и рисуют портреты на память, бьют в лицо и ныкаются в кабинетах на кафедре иностранного языка для занятия французским.              — Я не сразу понял, — растерянно сказал Тим, словно что-то можно было предупредить. — Думал, мне кажется. И потом эта херня, когда я спалил, что ты была у него в гостях, и он сказал, вы целовались… Я помню, что взбесился, и мне очень сильно, — Тим помолчал немного, выбирая слова, — захотелось его поцеловать. Может, назло.              Между «дружбой» и полиаморными мозголомками стоит один поцелуй назло, вот оно как.              — Ты такой пуганый был, когда мы под той аркой от дождя прятались, — вспоминала Василиса. Сигареты — как раз «Мальборо» красные, а снег — это замерзший осенний ливень. — Может, тебе больше мальчики нравятся?              — Да ну, не, — поспешно отринул Тим эту бредовую идею, — мне только Марк нравился. И то, он такой… ну, ты знаешь.              Точно не такой, как все парни, что встречал Тим раньше. Да что там парни — кто угодно не мог сопоставиться с ним. Люди, ясное дело, все разные, но нечасто среди них находятся такие «ну, ты знаешь».              — Загадочный пиздабол со сладким голоском, который ухаживает за собой как в спа-салоне?              Психоактивный селфхарм, mommy, daddy и babushka issues, тысяча загонов из всего и ничего — обосраться, как загадочно. А за голос и салон спасибо, что ли.              — Серьезно, ты видела у него хоть одну ворсинку на пальто?              — И заусениц на ногтях тоже не видела. Он этим озабочен, одержим… По-моему, это как-то с его родителями связано. Я это по секрету, если ты сам не видел, что у него в ванной.              — Звучит как беды с башкой конкретные. — Тим прочистил горло и поежился не от холода. — Я видел, да.              — Как заело. Он давно марки жрет?              — Год. Но он их нечасто кидает. И он вроде с мамой ща общается, может, ему лучше станет.              — Все может быть, — вздохнула Василиса. — Это же Марк.              Тим затушил сигарету о снег на подоконнике и отправил ее в полет. Все может быть с Марком, а с Тимом перечень возможностей ограничивалась душащим скопом, заключенным в предсказуемых ничтожностях. Тим бы тоже хотел услышать, как с ним «все может быть», но, видимо, не в этой жизни. Чего ему не хватало — супергеройского имени, странной разваленной семейки, денег, времени, нормальной растительности на руках и лице, более красивой и меткой речи? Разговоров о себе вместо Марка, после которого все стало хуже, а иначе станет совсем никак?              А по плану за перекуром — готовить закуски и салаты с Васей за ее байками из бара, где никто не уходит, не заплатив, и любит изливать душу новой работнице. Тим делал вид, как внимательно слушает, благо заткнуть Василису было чрезвычайно трудно. Нет, конечно, все эти истории очень интересные, но сказать на них сегодня было нечего.              — …они постоянно расстаются и празднуют дни рождения, — говорила она. — Плачут, спрашиваешь, че случилось — все про бывших. Иногда прям в баре расстаются. Молоденькие такие, перваши обычно.              — А ты старенькая? — наконец вмешался Тим.              — А то! Но вы с Марком не такие перваши, чего-то знаете. Я же сначала тебе сказала, что ты ничего не видел…              Тим постепенно забывал о Марке и застревал в мнимом октябре, и когда стукнуло девять вечера, так и не напомнил Василисе о том, что Марка пора бы будить. Пускай спит и не просыпается — кажется, только он встанет, и ляжет все: и кривой-уютный мост, и панельки, и полувоображаемые маньяки, и тонкая нервная организация.              Спустя пару часов готовки Бестужева сидела за столом вполоборота и пробовала грузинское вино, добытое ценой водки и авторитетом Карельского, жевала хлеб с икрой и закусывала колотым пармезаном. Бархатное черное платье с длинным рукавом, глухим воротом и коротким низом сменило более закрытую одежду, Тим спасался от оголенных ног Василисы и ее очерченного силуэта за мытьем посуды. Каждый раз как первый — не то, что у Марка, которому ничего не стоит на запрещающем сигнале светофора равнодушно отогнуть юбку и обнажить имитацию чулок.              — У вас есть что-нибудь от раздражения? — вдруг спросила Василиса. Тим стряхнул мокрые руки над раковиной, обсушил их полотенцем.              — Типа…              — Можешь посмотреть, — сказала Вася и немного задрала подол.              На внутренней стороне бедер проступили маленькие покраснения, на лице повернувшегося Тима они растеклись мгновенным румянцем от такого предложения и зрелища.              — Да мне и так видно, — сдавленно заверил Тим, сглотнул и полез в холодильник. — Больно?              — Да вот, когда одежда трется. Я поэтому платье надела.              «А до этого весь день ходила и терпела», — сокрушался Тим. Теперь мечта о сломанной челюсти кое-кого казалась не такой уж мечтой.              — Ты не чувствовала, что тебе щетина натирает?              Он закрыл массивную дверцу и протянул тюбик.              — Не говори ничего Марку, пожалуйста, — мягко произнесла Вася, но так и не взяла лекарство.              — Ну да, пусть думает, что все круто, — вполголоса сказал Тим и подошел отхлебнуть вина из второго бокала. — И что можно херово побриться и…              — Да у него только тут плохо было, — перебила она и описала область под своим ухом.              — Тебе мазь нужна? — прохрипел Тим, порядком заколебавшись стоять как дурак с ней в руке и смотреть на Васю сверху вниз.              — У меня пальцы все в сыре.              Сходи да помой, а подшофе как-то проще читается, почему она до этого не догадалась. Тим отставил бокал и почесал языком выдающийся клык, сообразил в невинном взгляде сценарий, по которому он якобы должен действовать. Опустился на корточки, стараясь не замечать подоткнутой ткани, выдавил немного мази на чистые пальцы и осторожными поглаживаниями на нежной коже скрыл тремор, неспособный маскироваться в остальном теле вблизи, выдавил еще препарата и стал наносить с другой стороны.              — Ты так покраснел, — разоблачила Василиса и обхватила дрогнувшее запястье.              Тим замедлился и повел руку на себя в попытке избежать непонятно что, а красный он от вина, разумеется. Каким бы банальным ни был этот капкан, сердце зашлось от него нисколько не хуже, будь организм трезвее на полтора бокала.              — Когда мы были с тобой у Марка, ты так не стеснялся.              — Вась, я был обдолбанный, — прошептал Тим, не отрывая глаз от мраморного и черного бархата, обдолбанный сейчас не меньше, чем от синтетических эйфоретиков.              — Ты поэтому соврал Марку, что у нас ничего не было?              — Я не хотел его обидеть.              Марка же обижать нельзя, Марк сам так обидится, мама не горюй.              — А когда ты говорил: «Давай не будем спешить», это ты тоже его не хотел обидеть? С ним тебе было все равно, спешить или нет.              — Потому что он не ты, — выпалил Тим.              Васенька стиснула его запястье, как подстреленная холостым патроном. Как будто не знала, что дойдет до этого. И можно слова перевирать и придираться к ним, ставить «он» выше «ты», но то заложенное в них, по-октябрьскому искреннее, первое, ты выше него без запинок никуда не денется. Заживут ранки на бедрах, завянут цветы, последний лист в альбоме заштрихован и все картины завершены — пьяный мальчик из клуба останется и заберет с собой. Не в отель.              В то место, дороги к которому стерты.              — Вась, ты мне руку раздавишь.              — Прости, — опомнилась Василиса и отпустила Тима.              Под скрип дверной ручки Марк покинул гостиную, пролетел прихожую и коридор и закрылся в ванной. Говорили на кухне слишком тихо, чтобы что-то расслышать за дверью, зато «он не ты» выстрелило более чем отчетливо, как и упоминания собственного имени. Марк, Марк, Марк, ты не Василиса, контекста и большого ума не надо, чтобы смекнуть, о чем это. Тим так запросто перечеркнул все то, в чем клялся по ночам, и если он без Марка «ебнулся бы», как утверждал в одной гребанной записочке, то Марк непременно ебнется вместе с ним, не успев ни к чему привыкнуть. «Золотце, в руки себя возьми», — прошелестела по инерции Мария Эратовна. Нет, мать твою, никакой Машеньки, тебе давно не шестнадцать и подавно не девять, а все золото, что есть — фальшивит в глазах и процентно содержится в организме, как гласит колонка интересных фактов в интернете.              Марк и не стал вынимать ножи из спины — вдруг хуже станет, — только смыл с себя налипшую несуществующую грязь и побрился начисто, лишь бы Васю не раздражать. У Тима еще фен надо попросить как-то непринужденно. Не тот, на котором Веня сидит во время сессий и зачетных недель, но все же. Волосы уложить, переодеться в парадный траур и запечь мясо, догнаться остатками «Саперави» и чем-нибудь сверху, выдать пару цитаток, по которым Тим так соскучился, умрешь. Главное, с ходу не послать на три буквы. А после курантов вручить Васечке подарок так, будто не хочется раскроить им голову и содрать перстни, включая тот, что Марк сам наденет.              — Марк, — сказал Тим, передавая фен на пороге родительской спальни, — ты Васе…              — Я в курсе, что я Васе, — пробормотал Марк и пошел в комнату напротив, где розетка находилась совсем рядом с огромным зеркалом и таранило пряным парфюмом. — Вы бы еще громче говорили обо мне.              Тим увязался следом и прикрыл за собой дверь, поправил очки на носу и затем снял их и отложил на компьютерный стол.              — Я не Василиса, да? — повторил Марк и скинул фен на диван. — Почему над ней ты трясешься, — скатился Маралин в надломленный полушепот, — и боишься что-то испортить, а со мной тебе похуй? Или я, блять, ничего не чувствую и все завтра забуду?              — Мне не похуй, — тихо произнес Тим и шагнул к Марку, которому отступать сейчас некуда.              — Тогда покажи это, а не пизди то одно, то другое, — процедил он.              — А то я ничего не делал, чтобы это показать, — слова лезли из горла с трудом и смыкали его, заставляя молчать. — Че ты от меня хочешь, чтобы я сказал, ты мне больше нее нравишься?              — Больше, меньше, какая разница. Ты все сказал.              — Марк, она была моей девушкой изначально, как я должен к ней относиться?              — Делить ее вместе со своим другом, че еще, действительно.              Кровь подпалилась как дорожка пороха, залила собой все нелепые сентиментальности, и уже через секунду спущенный с поводка Тим вцепился в ворот черной толстовки.              — Давай, ударь меня, — Марк нездорово разулыбался. — Может, еще вырубишься как в тот раз?              — Нахуй ты меня бесишь? — Тим резко дернул ткань на себя и притянул Марка вплотную.              — А ты посмотри, какая мгновенная реакция, — вымолвил он, пока еще оставалась возможность прямого зрительного контакта. — Сразу все напоказ.              Сознание действительно перекрыло чем-то на грани беспамятных приступов, и с последними каплями истощенного рассудка Тим выпустил ворот и прижался к искусанным ветром губам. Назло. Знал наизусть по всем предыдущим поцелуям, что Марк не отвергнет, вопьется словно в спасательный круг и не выберется, выпадет из него и пойдет ко дну. Нащупать ил Тим не дал, прервался и подловил Марка на судорожном голодном вдохе и пальцах, ухватившихся за разноцветные лоскуты на принте рубашки.              — Какая мгновенная реакция, — победно передразнил Карельский. Не отстранялся он тоже назло, как иначе, только дрожал куда меньше Марка. — Все напоказ.              Он ничего не ответил или попросту не успел сказать — во рту опять разлилась эта винная на вкус нега, клокочущая внутри, от которой обмякаешь мгновенно, а Тим держит едва за шею и все равно душит, раскалывает до основания и склеивать не намерен.              — Успокоился? — спросил он в руинах ментальных дребезгов.              — Ты забыл, о чем говорил мне? — почти беззвучно промямлил Марк в тупой надежде, что Тим все поймет и простит скомканную на груди одежду. — Ты же не уйдешь?              Я тоже много чего говорю.              — Перестань давать мне поводы это сделать.              — Нет, — обессиленно выдохнул Марк и еле-еле помотал головой, — скажи не это. Пожалуйста.              Играл он опять или снова, снял маску или поменял, вроде неважно. Стало. В объятьях заскребся в горячую спину, ребра, запертые наглухо, и Тим зарылся рукой в волосы Марка, не Василисы, сказал то, чего Марк так хотел, пожалуйста:              — Не уйду.              А была ли в этом хоть капля правды — тоже неважно. Неважно и то, что Марк даст еще тысячи поводов для этого и наобижается на всю жизнь вперед, а где-то за дверью ждет Василиса, которая никогда не просила невозможных обещаний и поводов уйти с концами. Неважно, что пока хрупкие нити горят и стоят свеч, все остальное не имеет значения, а погаснут ли они когда-нибудь — тоже, все то же.              — Марк, — разорвал Тим молчание, запутавшись окончательно в сетях перепадов настроения, температуры и накала, — я знаю… ладно, нихуя я не знаю, но тебе не нужно испытывать меня или Васю.              Испытывать, какое слово-то нашел.              Не нужно. Но как найти гарантии тому, что никто не уйдет, если так запросто ушел Рома, споткнувшись о Майю, если ушла Майя, если ушел Веня, бросив все ради Питера и перемены обстановки после наскучившей Москвы, ушла Маша — мол, тебе никого не надо, Марковка, — ушел отец, ушла мать, прости, вернусь, не вернулась. Как разревелась от какого-то звонка, когда Маркуше было восемь лет, посмотрела на него стеклянными глазами и сползла на пол, примерно тогда все и полетело, деталь за деталью, как в дженге, месяц за месяцем, год за годом.              — Мне тоже тяжело думать, что будет завтра, — продолжил Тим, сцепленный еще сильнее в чужих руках. — И Васе, наверное, тоже. Давай вместе попробуем не думать… — Ничего тупее сказать не мог? — Мне больше нечего дать тебе. — Он медленно отстранился, когда Марк перестал удерживать его почти против воли. — Мы тебя ждем на кухне.              Марк слабо кивнул и остался ненадолго в полном одиночестве. С другого конца под подоконником лежало свернутое постельное белье, а в шкафу — целый склад одежды Тима. И все же сейчас казалось, раз он ждет на кухне, то кидаться на что-то из этого нет никакого смысла. За укладкой волос Марк повторял отдельные реплики, перебирал трупы чего-то обретенного на короткий миг и теперь потерянного, размазывал по щекам беглянок из диалога, который так быстро превратился в монолог. Все «сегодня» когда-то были «завтра» и неминуемо стали «вчера». Как же Тим не понимает, что он сморозил и ушел?              Марк вернулся в ванную за своим чудо-кремом, заново родился и практически смирился с тем, что на кухне таки заждались. В гостиной переоделся в брюки и шелковую рубашку, лиловые носки и заметил под елкой три подарка: духи в голографической бумаге, в крафтовой и бечевке — что-то вроде толстой книжки и коробки примерно тех же габаритов. Соблазн все вскрыть и запаковать обратно подтачивал и без того шаткий после тревожного сна и пробуждения разум, но Марк до сих пор сохранял некое подобие адекватности и наконец явился на винопитие.              — Мы тебе оставили целый бокал «Саперави», — утешила Вася и вручила его Маралину.              — Как щедро, — пробормотал он и осушил половину залпом. — Мясо не запекали?              — Не-е, тебя ждали.              Тим распивал возле плиты и чуть не проболтался о том, как в итоге оливье приготовили. Чуть, потому что злорадствовать отчего-то расхотелось.              Марк опрокинул остатки вина в себя и вскрыл штопором вторую бутылку, стоящую возле первой.              — Мясо доставайте, — скомандовал он и жадно глотнул белого полусухого.              — А голова у тебя уже не болит, — заметила Вася, подливая себе вино.              Трещали виски после сна поменьше, но когда это головная боль мешала усугублять ее алкоголем?              Тим с грохотом переставил стеклянную миску с маринованной говядиной с подоконника на тумбу и уселся за стол, пока Марк зашаманил над будущим горячим блюдом.              — Поесть чет не хочешь? — спросил Карельский.              — Не, спасибо.              — Духовку нагрели, — прибавил он.              — И картошка у микроволновки стоит, — Вася кивнула на нее, хотя глаз на спине Марк вроде бы не имел.              — Долейте, — сказал он и отдал не глядя пустой бокал Тиму, переложил резаный мытый картофель с кожурой и посыпал его розмарином и солью.              — Ниче ты скоростной, — вырвалось у Василисы.              — Да он всегда так, — отмахнулся Тим, однако тоже засомневался, правда ли Маралин пьет в таких количествах обычно. Ну, три литра пива выдерживает без нареканий, а звонки с предъявами о первом поцелуе вытекают как минимум после ноль зпт семьдесят пять чего-то посерьезнее.              — Да ща помедленнее буду, вас догонял, — успокоил Марк и в самом деле со следующей порцией не спешил. Он загрузил форму в духовку, прогулялся до холодильника и оценил праздничные запасы: — Тут салатов на весь подъезд хватит.              — Да это ж святое, доедать салатики еще дня два после НГ, — сказал Тим, поглядывая на третью нетронутую бутылку вина на полке.              — Не, ну се, сначал поедим, потом пить продолжи… — Вася громко икнула, — …звините.              — Чет мне подсказывает, до водочки ты не дойдешь, — засмеялся он.              — И до ягера.              — Это еще кого куда! — запротестовала Бестужева.              — Да, куда кого — это самое сложное, — улыбнулся Марк.              — Вы мне тут не начинайте, я ващет в состоянии алкогольного пьянения! — отчеканила она почти без выпавших гласных, прежде чем вновь звучно икнуть.              — Ля, нам еще в гостиной накрывать, я забыл, — вспомнил Тим и встал из-за стола.              — Я пока салатики раскидаю!              — В тарелки попади, — сказал Марк, закрыл дверцу холодильника и удалился вместе с Тимом.              — Я те в лицо попаду! — крикнула Вася вслед.              Марк прыснул, читая двусмысленность во вполне исполнимом обещании, и расселся в кресле, пока Тим складывал диван и тоже давился смехом.              — Только это, — тихо сказал Тим, просмеявшись, — давай реально без всякого такого сегодня, раз пьем.              — Ага, с больной головой и кучей бухла еще тройничка не хватает.              — Мало ли.              Марк подошел к Тиму, когда он принялся за сложенный стол, прячущийся около кресел.              — Я не трону ее.              — А если сама полезет? — спросил Карельский, выдвигая с помощью Марка стол на середину комнаты.              — Откажусь. Я не собираюсь нажираться.              — По тебе не скажешь, — произнес Тим, поднял столешницу и закрепил ее синхронно с Марком по другую сторону. — Ты как?              — Да норм, — сказал он. — Ща поем, еще выпью и красиво будет.              — Тебе там звонил кто-то, номер неизвестный.              — Рекламщики, наверное.              За окном совсем близко к дому прогремела пара фейерверков, с кухни долетело звонкое: «Салют, салют!» Марк подумал, пускай он так далеко от дома и вообще впервые празднует Новый год не в Москве, празднует с теми, кто недавно вклинился в его жизнь и грозил пустыми словами, чередой показательных рокировок и неловкими стихами остаться надолго, это все кажется куда нормальнее всего, что у него было с момента развода родителей. Под чужим алтарем, в чужом городе, чужой квартире, с чужими людьми, которые несмотря ни на что так стараются стать родными и приходят во снах. И когда настоящие родные давно стали чужаками, это приходится как нельзя кстати.              Вскоре стол укрыла скатерть с блестящей тесьмой, поверх разместились хрустальные вазы с салатами и фруктами, тарелки с закусками, алкоголь и прочие напитки. Тим откопал свечи, включил гирлянду, погасил основной свет, мол, так романтичнее (Васенька на свечах настаивала, что поделать). Три стула вокруг, во главе — Василиса, ближе к елке сел Тим, Марк — напротив. Оливье по рецепту Карельского вовсе не такой ужасный, как ожидалось, аппетит как-то сам очнулся и выровнял градус в крови. Что там с городским салютом — поедем, конечно, после курантов, хотя и без этого на районе периодически что-то взрывалось и проникало через полупрозрачные шторы цветными огнями.              — А подарки после полуночи?.. — спросила Вася, покосившись на красивую коробочку.              — После, — решил Тим за троих.              Возражать никто не стал, и хотя Василисе больше всего хотелось увидеть реакции на тщательно выбранные подарки, увидеть, что же приготовили для нее, последнее слово было за Тимом. Он всегда ставил точки, а они растекались до запятых или многоточий, но это уже не так важно. Главное — что-то решить, пока все сомневаются.              Он медленно пьянел и на мгновения выпадал из разговоров, из-за стола, из перекуров, смешивался от расплывчатых взглядов Василисы — ну, как там ее покраснения на бедрах, — и Марка. Тим опоздал на его спектакль и теперь не мог разобраться ни в чем без либретто. Ни в противоречивых заявлениях наедине в комнате, ни в долгих объятиях, каких-то иных в этот раз, розоватых пятен белков… Залпы периодических фейерверков жестоко напоминали о том, что секунды идут и к чему-то подходят, только не в том смысле, чтобы улечься в завершающие восемнадцатый год минуты.              Восемнадцатый год… Марк пытался вспомнить в преддверии рубежа дат, что же он загадывал год назад.              Тим загадывал всегда одно и то же.              Василиса не мечтала ни о чем и влетела ровно в двенадцать в куртку единственного человека во всей Москве, кому на Новый год было плевать и кто не был против составить девочке из клуба компанию. Знакомы чуть больше суток — так тоже романтичнее получается. Да, тот самый парень, что включил запись шума прибоя, когда Вася запела под гитару о недостижимой Исландии, мольбы не прощаться у бескрайнего моря, где якоря не тонут, и как хочется берегами, небом и облаками этого островка в Атлантике. Правда, грозы там редкостью не были.              Марк мечтал год назад о том, чего ни за что не пожелает себе сегодня.              — …не, никаких поздравлений по телеку, — поморщился Тим на балконе за сигаретой.              — А мы куранты не пропустим? — Василиса потуже затянула свой капюшон.              — Тут в полночь все разбабахается, не пропустим.              — Я бы за временем на всякий проследил, — сказал Марк, всматриваясь в искры на горизонте слева, и достал телефон.              Не за тем, чтобы сфотографировать или свериться с часами, — в руке разлилась вибрация входящего звонка, на экране высветился неизвестный номер. Он же числился в пропущенных ранее вечером в журнале вызовов.              — Опять рекламщики? — спросил Тим.              Марк сделал последнюю затяжку, выбросил окурок в банку и направился в гостиную.              — Пойду отвечу, а то не отвяжутся.              Этот звонок не предвещал ничего необычного. Марк собирался сказать дежурное: «Мне это неинтересно, не звоните мне», однако что-то свыше, над сутью и под ложью в собственный адрес заставило скинуть пальто на кресло и быстрыми шагами пересечь лабиринт извилистого коридора. Смахнуть зеленый значок у дальней комнаты, где точно никто не услышит. Марк прикрыл за собой дверь, подошел к окну, минуя погруженные во тьму мягкие игрушки, мебельный гарнитур и постель, раздвинул плотные занавески. Пейзаж ничем не отличался от того, что являлся с балкона.              — Да? — нетвердо произнес Марк. Он бы продал дьяволу душу за то, чтобы услышать бодрый женский голос и всякую чушь с предложением поменять оператора. Но нельзя расстаться с тем, что уже давно потеряно, а заключать сделки с самим собой и подавно.              — Как же ты достал, — глухо выдохнул Веня и щелкнул зажигалкой. — Че за детский игнор? Заблочил меня и Лору? От этого что-то поменяется?              На город пал затхлый синий купол, под которым все огни сияли бестолково ярко и сразу притуплялись пурпуром ночи. Пальцы надавили на белый подоконник, и в сердце изголодались насыщенные воспоминания, разделенные на таком же белом подоконнике, нереально удаленном отсюда, потресканном и гнилом.              — Марк, ты больше не ребенок, — продолжил Веня тише. — Я год тебя не видел, я никогда не пытался увидеться, если ты не хотел.              — А ты правда думаешь, я хочу тебя видеть после того, что случилось? — еще ровным голосом сказал Марк. — Или я должен бежать к тебе, вдруг ты опять передознешься, только в этот раз…              Он чуть ли не по слогам выговорил:              — …умрешь?              Хотелось не церемониться и сказать «сдохнешь», но то ли до конца не доперло, кто мог умереть и к кому Марк должен бежать, то ли это все взращенная Машей стойкость, сложенная из игральных карт.              Дрожь пронзила запястье, он обозначил аппликатуру несуществующей гармонии во взволнованной кисти. Долго притворяться невозможно, и вряд ли Веня позвонил для того, чтобы просто отчитывать. Его не было здесь, его не могло быть здесь, а в тусклом отражении в стекле мерещились обесцвеченные волосы, блеск одинокой серьги, кошмарная улыбка и детонирующие шнуры.              — Марк, ты прекрасно понимаешь, о чем я.              О чем-то, во что передозировка не вписывается и как бы не считается.              О чем-то едва хорошем ровно до того момента, когда все стало максимально плохо. Например, о многоэтажном шоколадном торте на семнадцатилетие, толпу незнакомцев, какой-то порошок, свербящий в правой ноздре. О музыке, плывущей вдоль стен и тела. О кратком миге, пойманном в наркотическом угаре невесть от чего, в обреченном взгляде на Веню, который ничего не пожнет из того, что сеял годами, пока не взойдут зараженные колосья изнутри Марка.              — Почему ты подарил мне на день рождения те альбомы? — спросил он, словно не имеет никаких ответов и не носит их в решете за легкими.              — Ты же знаешь, я все помню.              «Не говори его словами», — заклинал Марк про себя, будто Веня не ставил те пластинки ему в Питере и в курсе, что там и когда говорил Тим.              — Почему они? — зациклился на них Марк и посмотрел в расширенные мглой зрачки. — Ты мог подарить и другие, которые я люблю.              — Но эти тебе нравятся больше.              Как нравится, когда с тобой обращаются, как с дерьмом, как нравятся одежда в тон маминой и длина волос вдогонку за Веней, его плейлисты, тень в душе людей — и чем необъятнее, тем лучше. А если стесняется, то края рвешь до пропасти.              Как нравится до крови на губах треск каждой буквы в динамике телефона, и когда его давно пора послать в пекло, ты задашь еще миллион тупых вопросов, только бы он никогда не заткнулся.              — Почему ты не приехал с Лорой? — предался Марк ноябрьской экстренной поездке, где одна исполняла роль сочувствующей подруги, а второй — ничего не смыслящего маленького мальчика.              — Ждал, чтобы ее расспросить обо всем, — разверзлась в ушах низкая мелодия, фальшивая до рези, аритмичная, вне размера и такта. — Ты в Перми?              «Я в Перми», — окончательно Марк осознал это лишь сейчас. Не стоя на самолетном трапе и ежась от мороза, по дороге в такси от аэропорта, глядя в глаза матери Тима, на коленях перед теми, в кого вроде как влюблен вопреки запретным чувствам. Осознал сейчас, когда вкусил миллиарды атомов, разделяющих Москву и Пермь, ее и Питер, тело и разум.              — Откуда ты знаешь?              — У тебя в друзьях всего одна Василиса, она очень активно ведет соцсети.              Имена.              Вот, о чем Марк проболтался, когда пил вместе с Лорой. Хотя и без имен Веня непременно отыскал бы и Тима, и Василису, заполучив разведочную информацию, Марк сам изложил все как есть.              — Что тебе нужно? — еле пошевелил он губами.              Так же едва шевелил ими поначалу, когда целовался впервые с кем-либо. Потому что не знал, ответят ли ему, отвечают ли взаправду или это понарошку, забудется. Что-то было взаправду, что-то — забывалось. В первый раз ни черта не понятно, нужен ли ты человеку или он нужен тебе, что нужно тебе и что нужно ему. И еще меньше понятно, когда кроме первого раза нет ничего другого.              — Я скучаю. Приезжай ко мне.              Скучаю.              В ладонях забила слабость, токсином простерлась до кончиков пальцев и обратилась терпимой, секунда — острой, почти невыносимой болью, которую не вывести никакими ибупрофенами. Марк иногда вспоминал ее в разлуке с Тимом и Василисой, но когда не видишь кого-то целый год и неизвестно, увидишь ли еще, эта боль разъедает тысячекратно.              Ко мне.              — Даже если забить на этот ебанный передоз, — дребезжащим голосом произнес Марк, — ты извинился только за тот разговор про Майю. Не делай вид, что ничего не было.              С извинениями все обязательно станет проще и легче, одно «прости» излечит шрамы, зашьет прострелы шрапнели в упор. Веня станет нормальным двоюродным братом, который никогда не предлагал Марку наркотики, не трогал его колени невзначай и не гладил возле затылка так, как гладят друг друга любовники.              — Я должен извиняться за то, чего ты хотел?              — А чего ты ждал, когда спросил меня, хочу ли я тебя поцеловать? — Марк говорил все тише, не в силах справиться с пульсирующим спазмом в руках и воспоминаниями, вставшими поперек горла, и вызволенным из них признанием в любви, после которого Веня спросил: «Хочешь поцеловать меня?» — После того, как я все рассказал в ту ночь? Ты сказал, у меня одна жизнь, а не десять, но зачем ты говорил все это, если опять смеялся надо мной?              Пососались по-братски, да, Марк, ты че, это по приколу.              — Или ты все свалишь на наркоту, как Лора? — Марк резко переменился в голосе, заговорил свободно, со своей привычной расстановкой. — Чем ты, блять, думал, когда целовал меня, пока твоя девушка спит в другой комнате? А то, что было перед тем, как я уехал? О чем ты думал, когда целовал левого человека? Почему ты думаешь, что можно приползти к Лоре и вырыдать у нее прощение, а мне не сказать ни слова? Ты называешь меня ребенком, а сам подорвался, когда узнал, что у меня кто-то есть.              «Мне больше никто не нужен», — вспоминал свои слова Марк. Год назад кроме Вени действительно никого рядом с собой по-настоящему видеть не хотелось. Может, не появись Тим и Василиса, Марк бы даже простил измену, он бы вообще все простил без всяких пустых «извини», только бы находиться с Веней вместе. «Может», но обстоятельства сложились иначе, и он так и не извинился.              — Когда возвращаешься в Москву? — спросил он.              И все?              — Шестого.              Год молчания благополучно швырнули в топку, прошлый звонок был берестой для розжига. Теперь Веня услышал все, что хотел, а Марк сказал почти все, перед чем судорожно искал причины отступить и не окунаться в это кислотное болото снова.              — Я куплю тебе до Питера билет на седьмое. Делай с ним что хочешь, — бросил Веня перед выбором, который вроде как удалось избежать, но который находился все это время в одном миллиметре от висков. — С Новым годом.              Недолгую тишину нарушили гудки, они становились громче, и вот их слышно надо всей Россией. Марк порывался заблокировать Веню везде, разбить телефон и сломать сим-карту, уехать из страны, сменить имя, перекрасить волосы, сбрить их под ноль, вставить линзы в глаза, лучше выколоть, содрать кожу и сшить новую, взломать сознание и стереть его, закинуть свыше двухсот микрограмм и перепутать дверь с окном.              От чего так болят ладони? От того, что ничего прежним уже никогда не будет? Казалось, ничего прежнего вовсе не существует, и Марк обречен бесконечно падать с того дня, когда покинул материнскую утробу и закричал. Или еще раньше, когда был зачат в любви, рушащей всю семью до сих пор.              Марк царапал шею и тщетно пытался снять с нее мысленную петлю, глотал горячую соль и промакивал рукавом лужицы на подоконнике. Шагнул бы в едкое марево и затерялся в нем, позволил бы себе проплакаться, но кому эти слезы сдались в Новый год?              Рой в голове постепенно рассеивался, уступал фокус хлынувшему снегопаду, двум вроде бы нужным людям в гостиной. Боль притупилась, наученная Машенькой: подожди немного и пожалуйста, плачь сколько влезет, а праздник портить не надо.              — Марк, ты идешь? — позвала Василиса из-за двери. К счастью, вряд ли подслушивала, потому что к тому моменту трясти почти перестало, а мозг словно постирали и выжали.              — Иду, — отозвался Маралин более раздраженно, чем того бы хотелось.              — У тебя все в порядке? — спросила она, войдя внутрь.              «Да» завалилось в глотке и просипело выдохом, смешалось с шарканьем на полу.              — Марк?              Марк не знал, почему люди, которым объективно есть до него дело, не сбивают навязчивый образ, вбирающий в себя худшие чувства, на какие только способна человеческая душа. И все же к Василисе пришлось развернуться, чтобы она не восприняла мертвую паузу как очередной сигнал о помощи, и хорошо, что в темноте влажных глаз не заметить.              — Знаешь, что сказал слоник, когда извалялся в муке и посмотрел на себя в зеркало? — сказала Василиса и подобрала плюшевого слона с постели Даши.              — Что?              — Кака-а-ая больша-а-ая пельме-е-ешка, — пропела Вася и кинула его Марку.              — Че? — засмеялся он от того, насколько глупой ему показалась эта шутка, и поймал слона. Ну, хоть смеяться еще умеет, значит, есть все шансы оставить звонок Вени в тайне.              — Странный анекдот, да? Мне Тим рассказал, а ему рассказал папа.              — А если я никому не расскажу? — Марк положил игрушку на место и побрел за Василисой в коридор.              — За тобой придут мучные слоны и замучают тебя до смерти, — сказала она с улыбкой.              — Какое мучительное проклятие, — ответил Марк. — Вась…              Василиса остановилась у ближайшей комнаты, где ранее утром проводились дебаты на тему несогласованных сексуальных мероприятий.              — Прости за то, что щетиной натер. Я подслушал вас с Тимом.              — Да ничего, бывает, — сказала Вася и так и не обернулась. — Много подслушал?              — Много.              Она хмыкнула и быстро продолжила идти к гостиной.              — Потом поговорим с тобой, Марк. Сейчас уже куранты будут.              Марк совершенно забыл, чего он хотел загадать в этот раз с учетом того, что его желания со дня рождения имели свойство сбываться в обозримом будущем. Стоит ли жертвовать такой возможностью ради того, что кажется невозможным? Невозможным казалось когда-то и то, что мама возвратится в жизнь Марка чем-то кроме редких визитов с бессодержательными короткими диалогами, Тим выдержит любые проверки на прочность, а Василиса достанет наружу то, о чем молчать и дальше слишком трудно.              — А бенгальские огонечки? — спросила она Тима, пока он разливал шампанское и поглядывал на цифровые часы в телефоне — единственный яркий источник света, не считая гирлянду и свечи. На Марка тоже поглядывал, но времени допытываться до блеска в уголках век не было, да и мало ли, вдруг это тот же свет играется.              — Может, без них?              — Да мы и так поздравление по телеку не врубаем, куда еще без бенгальских?              Марк вообще не помнил, когда включал телевизор, если не использовал его в качестве экрана для киносеансов через ноутбук.              — Бенгальки — стремная хрень, мы скатерть по КД ими прожигаем, — пояснил Тим и отдал бокалы.              — А на улице можно?              — Можно, — сдался он.              В полночь мысленные двенадцать ударов растянулись на целую вечность, в которой Марк формулировал свое желание, уничтожал черновики, писал заново. Так сильно, как хотел его исполнения, так же сильно и дрожал от страха тогда, на подоконнике, возле него и теперь за столом, пускай и желал противоположное, и вцепился в фужер покрепче.              я разлюблю Веню я возненавижу его мне станет похуй я никогда его не увижу мы помиримся все станет нормально он перестанет потреблять наркоту я забуду все что он сделал он больше не позвонит мне он не умрет              За окном все «разбабахалось», как Тим и обещал. Он будто в замедленной съемке оторвался от пузырьков шампанского, Василиса распахнула глаза — она для надежности закрывала их.              я не поеду к нему              Бокал в руке Марка лопнул и вонзился десятком осколков в ладонь.