Спорынья

      — Ты придумала желание?              Рядом с капсулой здания «Домодедово» не падал снег, а небо нависало покрывалом без единой звезды и очертаний месяца. В Москве не дул ветер. Вокруг стояли в компаниях или одиночестве люди, ожидающие такси или рейс, курящие и нет.              — Сыграй мне те ноты, которые у тебя лежат на фортепиано дома.              — Сыграть по нотам?              — Без. Слабо?              — Я несколько лет не могу выучить их наизусть.              — Ты сказал, что исполнишь любое мое желание, помнишь?              За мертвой точкой в конце первой страницы партитуры забрезжили следующие такты… Нет, ты пока не готов, но скоро будешь. А потом — еще чуть-чуть, и уберешь ноты к черту. Что должно было измениться за несколько лет, сколько ты там их разучиваешь?              — Ты могла загадать что угодно и выбрала это?              — А ты бы сыграл мне, если бы я попросила просто так?              Дьявол всегда просит больше — он забирает все.              — Ты сказала, что заберешь все. Это — всего лишь ноты..              — Это — ноты, которые ты прячешь. Прячешь так же, как и электронное фортепиано.              — Пианино.              Марк затянулся сигаретой и медленно выдохнул дым. Какое Василисе дело до спрятанных нот? Какое ей дело до того, как легко плывут пальцы над белыми и черными клавишами, так, словно Марк наконец разучил менуэт для сдачи в конце полугодия? Первая и третья четверти в музыкальной школе всегда были ненавистны, там приходилось гонять гаммы и этюды, нацеленные на технику, обязательно с приписками presto или вроде того, а быстро не хочется. Другие же периоды учебного года становились отдушиной после перенесенных многочасовых мук, не в обиду Герцу и другим композиторам, ответственным за это безобразие.              — Такси ты вызовешь или я? — спросила Василиса и встала спереди, напоминая о своем существовании. Наверняка это был не единственный вопрос за последние секунды.              Марк достал телефон и открыл приложение для вызова такси, выбрал один из сохраненных адресов — на Веерной улице.              — Может, к тебе поедем? Или бабушка на ночь остается сегодня?              — Она не поймет, если я приведу тебя домой с вещами и, очевидно, оставлю переночевать.              Василиса отошла к мусорке и затушила окурок, нахмурилась, как делала из-за яркого света утром или днем, и над переносицей пролегли глубокие борозды. Источником света служили выходы из аэропорта за спиной да уличные фонари, и все равно что-то слепило глаза, не позволяло разлепить веки как следует. Их крепко держала морщинистыми ладонями таинственная бабушка Марка, которую Василиса никогда не видела.              — Почему же?              Вопрос обещал остаться без ответа, так долго Марк молчал и курил вторую подряд сигарету. По одной он выкуривать стал редко. Василиса отвернулась к дороге, хоть и не знала номер, марку и цвет заказанного автомобиля. Мимо проезжали желтые и белые такси. «Она бы тоже назвала меня оборванкой?» — подумала Вася и перевела взгляд на ноги, повертела стопу, чтобы стало видно пятку. Полусапоги из черной искусственной кожи, начищенные в Перми, как всегда покрывали брызги грязи. Волшебным образом их никогда не находилось на обуви Марка даже в самую отчаянную слякоть.              — Ну, в моем интеллекте она не сомневается, — заговорил он, — но почему-то убеждена, что я не умею пользоваться презервативами. У нее прям какая-то одержимость этой темой, когда речь заходит о ночевках с девушкой.              — Презервативы носишь?              — Чего? — спросил Марк со смехом, застегивая пальто перед выходом из дома. Возле подъезда поджидало такси, на котором Майя так просила добираться до нее вместо общественного транспорта.              — Второй день разукрашенный шастаешь, — Маша показала пальцем на свою жилистую шею с двух сторон, отрывистыми взмахами, прорезая ее невидимыми нитями. — Ни за кем из дочерей не уследила, и ты туда же.              Марк сразу перестал смеяться, а в голове пробежали мысли о рано ушедшем из семьи отце Вени, а затем о самом себе и родителях.              — Ты о чем?              Вася развернулась и на миг потерялась взглядом на губах Марка. Налитые кровью, как после еды или чистки зубов, его губы очаровывали при мысли, что защищаться от чего-то и не нужно.              — А ты меня бабушке представить не хочешь?              — Честно? Не хочу. Дело не в тебе. Она... Очень специфичный человек. Я и Тима не стал бы ей представлять как друга.              — Поцелуй меня.              Марк без тени улыбки затянулся сигаретой. Вася сказала это так просто и безнадежно, знала, какой ответ получит, но все равно сказала. Вероятность встретить кого-то, способного все разрушить, все еще была бесконечно мала, однако испытывать эффект наблюдателя хотелось так же мало. Одно неверное движение, не тот человек, и вот уже Тима прессуют в общежитии, университете, Василиса получает в разы чаще проклятия от анонимных посланников в соцсетях, а до самого Марка наконец добирается крепкая отцовская рука, от которой мама не успеет заслонить. «Просто до сына дела нет, а с сыном-пидорасом увидеться обязательно надо», — подумал он, затерявшийся глубоко в себе. «Пидорас» сжатыми устами отца подействовало как трамплин наружу, а там встретили поникшие зеленые глаза, пропитанные горечью напрасного ожидания.              — Мы в Москве, Вась. Тут где угодно могут быть случайные знакомые.              Марк уткнулся в телефон, на экране которого автомобиль стремительно приближался к точке посадки.              — Чего ты боишься? Тут никого нет. В Перми же ты брал меня за руку.              — Давай хотя бы до твоего дома доедем.              — А там что? В кусты спрячемся?              Марк оторвался от телефона и убрал его в карман.              — Нам реально надо говорить о том, почему нужно быть осторожными?              — Тебе самому-то нормально, что тебя нужно прятать?              — Пойдем, такси ждет.              В темном салоне Василиса накрыла пальцами холодную ладонь Марка и слабо стиснула ее. Водитель предложил воду и конфеты, отрегулировать подогрев сидений. Марк вяло поблагодарил и прикрыл глаза, откинув голову чуть назад. «Опять этот бизнес», — подумала Василиса и смутилась, прикинув, во сколько денег обошелся маршрут до ее дома. Она придвинулась, насколько позволял ремень безопасности, и тихо спросила:              — У меня переночевать не хочешь?              — Я бабушке уже сказал, что приеду. Она не поймет, если я по-другому сделаю.              Обычно не выраженный кадык сейчас отчетливо прослеживался в контуре шеи и съезжал то выше, то ниже. Марк перевернул ладонь, обхватил руку Василисы и погладил костяшки мерными движениями. Они растекались внутри топлеными цветами, не успевшими пробраться ранней весной сквозь снег.              — Бабушка для тебя всегда так много значила?              — Просто переживаю, что там дома происходит. Я ей не доверяю.              — По Соне скучаю…              — Я тоже.              — Тебе теперь кошки нравятся?              — Всегда нравились.              — А можно в гости зайти завтра или в другой день?              — Я не уверен, что это хорошая идея перед сессией, — полушепотом сказал Марк.              «Хватит навязываться», — одернула себя Василиса, замолчала и отвернулась к окну. Он по-прежнему гладил костяшки, со всей слабостью, присущей Марку Маралину, который лежит в ногах и стоит на коленях. Глотку перекрыли его сухие ответы, гербарий, что остается от его настоящих мыслей на выходе изо рта и крошится на зубах.              Вася достала телефон другой рукой и отправила в диалог с Тимом короткое «прилетели». Ответ пришел почти сразу, словно он мониторил соцсети в последний час после прилета.              «оо супер»       «марк себя норм вел?»       

«вполне)»

«что делаешь?»

      «со стасом ща в баре»       «ну так чисто по пиву мб настойки или шотики попьем и по домам»       «напиши как доберешься»       «ты ща к марку?»       

«нееее, мы в такси до меня сначала, потом он к себе поедет»

«много не пей!!»

             «хрш но не обещаю»              — Я Тиму написала, что мы долетели.              — Че он делает? — пробормотал Марк, не открывая глаза.              — Со Стасом в баре пьет.              — Ты понимаешь, что он нихера не сдаст?              — А у вас строго там со списыванием?              — Да дело не в списывании. Мне кажется, он не планирует ничего сдавать.              Обычная прокрастинация, лень, ветер в голове, безответственность, что угодно несерьезное и залитое литром крафтового пива из бара, пожалуйста. От слов Марка разило сырой землей, гнилым деревом и сладковатыми нотами разложения, сбежать от которых хотелось на полном ходу — открыть дверь и выпрыгнуть на обочину, только бы не оставаться еще хоть секунду вблизи с этими тошнотворными маралиновскими намеками.              — Он тебе говорил о чем-то?              — Нет, не говорил ничего. — Марк повернул голову в сторону Василисы, уставился на руль, который водитель вращал то влево, то вправо. — В этом и проблема.              — Предлагаешь сделать что-то?              — А нечего предлагать. Пару экзаменов завалит, испугается, пересдаст. В армию-то ему не особо хочется.              — Поможешь ему со сдачей?              — Куда я денусь, — сказал Марк и вновь откинул голову назад.              Костяшки он больше не гладил, не держал, его руки не было рядом. Когда она исчезла — Василиса не заметила, упустила, поглощенная чужой сессией как своей. Правда, в этом случае никакие отчисления с повестками не грозили, и год жизни никто бы не забрал, Василиса прекрасно справлялась с тем и сама. «Прошел год», — подумала она, вспомнила первое рабочее место, где кинули с зарплатой. Всего в квартале от нынешнего. Официантка — барменша, место в комнате — место в комнате, почти ничего не изменилось. Что-то с этим обязательно нужно сделать, вот завтра с утра вместе с первой сигаретой на балконе решить и разобраться. Менеджер бара? Почти у всех менеджеров, с кем довелось пообщаться, было как минимум среднее специальное образование, а на высшее они пожимали плечами. У симпатичного бармена (из того бара, где кинули) было полное. Пойти учиться? Опять? Василиса поморщилась и тряхнула головой.              Неужели все, что изменилось, это люди в сердце? Осталось ли место для тех, кто уже был в нем? Так ли мало они все имеют значения, если стихи являются только благодаря этим людям? А без них, без них ничего этого не будет? Будет ли Василиса Бестужева хоть в чем-то, если не будет такого человека, который бы сшивал душу строчками и рвал ими же поперек? Год назад шестого января рядом не было даже того случайного парня из клуба, что включал шум прибоя в новогоднюю ночь для песен под гитару. Тот парень пробыл рядом всего несколько дней и растворился со словами: «Ты мой человек, но я не хочу использовать тебя как спасательный круг».              Единственный подъезд дома на Веерной улице держал под освещенным куполом часть дороги перед собой. Такси, зима, чемодан на колесиках — все напоминало полузабытый переезд из студенческого общежития, а Марк черным пятном пропитывал настоящее и курил.              — Может, на чай хотя бы зайдешь? — сказала Василиса.              Он выдохнул дым с той же улыбкой, с которой как-то раз пошутил про репетиторство и пару тысяч рублей за час.              — На чай, ага.              — Да ничего не «ага»! Не знаю, просто не хочу одна оставаться, тревожно что-то.              Возвращаться в холодную пустую постель, когда каждую ночь на протяжении недели ее кто-то грел, кто-то в ней обнимал, желал спокойной ночи и доброго утра, — кому это нужно?              — Или ты просто хочешь переспать.              — А это что-то плохое? — Василиса отвернулась к темным панелькам и тротуару.              — Вась, я правда не могу сегодня. Как-нибудь в другой раз, когда я не буду париться, не сожгла ли мне хату бабушка.              Марк обошел Василису со спины, провел большим пальцем по щеке и вполголоса произнес:              — Я хочу, чтобы все было как надо, понимаешь?              Вася кивнула и подалась вперед, коснулась бледными губами красных губ напротив, которые Марк разделил совсем ненадолго. Он поправил Василисе съехавший набок шарф и убрал растрепанные снизу волосы под него.              — Тот бывший, про которого ты нам с Тимом рассказывала. Ты к нему ездила той ночью?              — Марк, это было два месяца назад.              — Просто скажи, он это был или нет.              Василиса шумно выдохнула, так что пар повалил изо рта, сбросила с себя руки Марка и направилась к шестнадцатиэтажке. Возле подъезда Василиса остановилась и вслушалась в медленные шаги позади, заглушенные скрипом только выпавшего снега под ногами.              — Марк!              Он стоял рядом с такси и смотрел мертвым взглядом немногим выше макушки.              — Ну, он это был. Что теперь?              Марк расстегнул пальто сверху и достал из внутреннего кармана бордовую коробочку, подошел и протянул ее Василисе.              — Я хочу, чтобы ты думала о Тиме и этой поездке.              «О Тиме и поездке, ага, а тебя будто там не было», — молча ответила Бестужева, потому что сказать было некому. Что значит это «думала», сколько думать, зачем. Пока она открывала упаковку и разглядывала кулон с крылатым человеколосем, Марк уже сел в такси, машина отъехала от дома, а пальцы без перчаток заболели от холода. Вася сунула украшение в карман и покатила чемодан к подъезду. «Проводил до двери бы, боится, что ли?» — сказала она опять про себя, обожглась о металлические кнопки домофона, набирая код.              Подъезд пропах сырыми грязными тряпками, в почтовом ящике — пусто. Значит, Арчи приехал, если он вообще куда-то уезжал на Новый год. На поручне в кабине лифта прибавилась одна жвачка, трагически погибшая муха куда-то делась из плафона. Василиса затрясла лифт нарочно, хотя пугать падением было некого. Наконец двери со скрежетом расступились на четырнадцатом этаже, освещенном полупогасшими лампами. Кто-то наклеил на скотч мишуру, а на подоконнике поставил искусственную елочку, так что на секунду настроение стало опять новогодним и губы сами растянулись в улыбке. Не успела Вася подойти к квартире, как из нее выскочил Арчи с ошалевшим видом вместо презрительного прищура — значит, на работу опаздывал. Совсем исхудал, щеки донельзя впали.              — О, Вась, приехала? Как поездка, как Пермь?              Арчи приобнял за плечи, параллельно с тем нажал на кнопку вызова лифта, который успел уехать вниз.              — Супер, устала только. Холодрыга там жуть! Ты сам-то как, на смену офиком?              — Да, позвали подработать, потом в больничку санитарить. У тебя самой когда смена?              — Послезавтра собиралась. А после больнички ты домой?              — Приду, умру же, тут восемь часов и там сутки.              Лифт приехал. Арчи зашел внутрь и напоследок протараторил:              — Грустная ты какая-то, не грусти. Я там блинчиков наделал, бери сколько хочешь.              — Спасибо! — сказала Василиса сквозь закрывающиеся двери.              В квартире царила непривычная тишина, такая редкая для места, где живет сразу пятеро человек на две комнаты. Обычно хотя бы кто-то есть дома, или если никого и нет, то такое случается всего на несколько часов. В крайнем случае — выдавался целый день, когда так счастливо совпадали графики соседей. Василиса оставила чемодан на пороге, сняла ботинки и первым делом пошла покурить на балконе. Половина спальни в ее распоряжении осталась нетронутой, на одеяле валялась скомканная пижама и растянутая акриловая кофта, которую Вася носила в холодное время года. С длинного балкона открывался привычный вид на многоэтажки поблизости, их одинокие крыши, пути электрички за ними, погрязшие в вечернем сумраке. Первая сигарета дома ощущалась как нечто полузабытое, возвращала в приятное прошлое. Быть одной здесь Василиса любила. Жаль, ни Тима, ни Марка нет рядом, но и так пойдет.              В банковском приложении показывало жалкие семь тысяч и пятьсот с чем-то рублей, на вкладе — девяносто шесть с копейками. Это ничего, на чаюхе можно поднять, хотя менеджер в баре говорила, что новогодние каникулы — один из самых убыточных периодов. Вроде она говорила только про первые дни, когда люди в основном проводят время с семьей, и все же съежиться хотелось от мысли, что чай выйдет меньше жалкой тысячи. Похоже, в этом месяце никаких крашеных прядей, а обновление татуировки с копией «Акробата» Пикассо подождет до весны. В январе вдобавок на коммуналку скидываться, а Полине надо вернуть пару тысяч. Где-то сюда — втиснуть сигареты, продукты, прокладки и…              — Блять, еще Арчи косарь, — сказала Вася глухим голосом из-за дыма в легких.              Занять у Тима? Марка? А можно хотя бы раз ни у кого не занимать? Дура.              Она достала телефон и сняла короткое видео с фронтальной камерой, поверх кадров наложила белую надпись с засечками «родной московский балкон» и нажала на кнопку публикации. Пробежалась по новым постам в подписках, остановилась на Святе, который исчез из жизни вместе с увольнением с Арбата. Свят проводил вечер с большой компанией, кальянами, кучей бутылок шампанского и тортом в конце. «Точняк, у него же день рождения сегодня», — вспомнила Василиса и написала в личные сообщения поздравление в несколько строчек.              «О, Василисочка, спс от души)))))))»       «Лучшая»       «Как в спермь слетала? Как дела вообще?»       

«сам ты спермь»

«да все круто, сегодня прилетела»

«послезавтра опять работать, барменю на китае»

«как сам?»

      «Лучше всех»       «Поч на Арбат родной не гоняешь?»       «Забыла совсем, хоть бы в гости зашла»       

«да то се, работа, не успеваю как-то)»

      «Вот так значит эхххх»«А я думал мы друзья»       

«конечно друзья!!»

             «Встретились бы норм, давно не виделись же»       «У тебя завтра планы какие?»       «Там и поболтаем»       

«пока никаких) можем в бар мой сгонять, скидос будет»

      «А дома у тебя как? Есть кто?»       

«нет, Арчи только, но он работает и на сутки потом»

«а что?»

             «Да с ночевой мог бы залететь завтра как просплюсь»       «Винишко принесу, шампунь у меня седня выдули»       

«с ночевкой?»

      «Ну да»       «Мы ж друзья»       «А друзья иногда спят друг с другом)»              Василиса добавила аккаунт Свята в черный список, удалила переписку и закурила вторую сигарету. Минуту назад кто-то ответил на историю в «инстаграме», анонимный аккаунт без единой подписки и аватара, как обычно.              «шлюха вернулась в естественную среду обитания»

«ой приятно, когда своих узнают))»

             Заблокировать. В черном списке юбилей — семьдесят пользователей. Вот так бы и в жизни: не нравится что-то — вычеркнул. В жизни не было той спасительной кнопки, после нажатия на которую эти семьдесят человек исчезли бы с планеты.              Прежде чем удалять переписку, Вася начала записывать новое видео, долго затягиваясь между фразами.              — Меня опять какой-то анон назвал шлюхой… Знаете, это продолжается не первый год, я привыкла… Самое смешное, что примерно в тот же момент мне написал друг… Ну, как друг, я считала его таким, мы душа в душу общались, работали вместе… А он пишет, типа, го ебаться. Ну, он прямо так не писал, но… Смысл понятен.              Василиса замолчала на какое-то время, усмехнулась. В соседних многоэтажках горели десятки окон, за всеми ними прятались люди. Они думали о сбежавшем с утра молоке, гладили белье, готовили ужин или принимали остывшие пиццы у курьера. Среди этого не было никакой Василисы Бестужевой, как и этого не было в ней. Василиса Бестужева была в слове «шлюха», затаившемся где-то под раковиной на кухне, произносили его так редко и всегда с чувством, возникающим от запаха мусоропровода в подъезде. Сколько же было «шлюхи» внутри, самой определять воспрещалось. Тогда приходится верить каждому, в людей надо верить, как ты жить будешь, Васюш.              — Я просто хочу, чтобы они все умерли.              Сохранить и опубликовать для всех, нет, сохранить и опубликовать для списка «близких друзей», нет, стоп. Удалить видео, затушить окурок. Ступни незаметно промерзли сквозь тонкие носки, вдобавок чуть промокшие в зимней обуви. Василиса вернулась в комнату и сбросила с себя всю одежду в кучу на полу, ушла в ванную и заперлась, выпрямилась перед зеркалом. Бледную кожу пропитывали розоватые, фиолетовые полупрозрачные разводы, синие сети вен, пара гематом неизвестного происхождения на колене и голени, живот разрезала по горизонтали красная полоса складки. Ничего от прежнего величия в километры, сводящего в себя пространство, жалкий огрызок чужого кошмара. Бестужева прижала ладонью правую грудь и выдавила под ней угорь, подошла к зеркалу почти вплотную и прошлась по черным точкам на подбородке. Когда на нем разрослось алое пятно с бороздами от ногтей, Вася наконец прекратила и залезла в ледяную ванну, пустила воду. Дно в паутине царапин словно отвалилось от мезосферы, оно нескоро согрелось, перестало жечь стопы.              Горячая вода смывала анонимные послания, облегала замерзшее тело, внушала осколки несбывшейся ночи: обветренные губы, бордовые от вина, и бесконечные перестрелки колкостями, перетекающие в драку. Где-то там, за дцатым ударом в ребра, оба выдохнутся и вдохнут уже в спешке по касательной к постели. С утра — запах духов с инжиром на подушке; растяжки на спине, потому что одеяло сползет за ночь; безмятежный сон на лице и усталая улыбка за ним, такая, с которой Марк просыпался в Перми.              — Какой же ты тупой, — процедила Василиса и потянулась за шампунем.              Она выдохнула сквозь зубы, зажмурилась, быстро помассировала голову и взбила пену. Марк и последние часы с ним никак не смывались. Они перетекали в потоп мыслей о том, как там Тим и все ли с ним хорошо, правда ли он выпьет со Стасом немного и на том остановится, а Тим ничего не обещал, и сердце опять заштормило необъяснимым предчувствием. Глаза защипала попавшая в них пена, Василиса долго промывала их водой в попытках хоть что-то увидеть и не сомкнуть веки тут же. Когда от едкого шампуня все же удалось избавиться, Вася натерла гелем шею, руки и тело, колючие ноги в красных мурашках, поцарапалась об отросшие ногти на ступнях. Чей это гель для душа с ядреным запахом хвои, знать бы еще, а свой Василиса до сих пор не купила и не купит в обозримом будущем. Напоследок она умыла лицо, для чего тоже позаимствовала чей-то флакон с дозатором. Мысли обвивали горло, шипели единственное известное слово на букву «ш», пожирали Марка и Тима, их «так больше не будет» мимо нот, да так всегда будет, всегда.              Василиса отжала волосы и прокралась на цыпочках к стиральной машине, оставляя бурые лужицы на грязной плитке, завернулась в затхлое полотенце, провисевшее на трубах неделю. Блины на кухне успели остыть, Вася положила несколько штук в тарелку и поставила в микроволновку, нажала на липкую кнопку «СТАРТ». В холодильнике — коробка яиц, начатая бутылка молока и треть «Цинандали» за четыреста рублей из магазина у дома. Бестужева сбегала за телефоном в комнате, нажала кнопку вызова в окне с контактом Арчи и прижала «Самсунг» к уху плечом. Пока звучали гудки, она достала салфетку из картонной коробки на подоконнике и вытерла жирные после блинов пальцы. Да, конечно, Вась, бери. «А у меня вино и без тебя будет», — подумала она, пускай и Свят ничего не слышит. Он никогда ее не услышит.              Она открыла диалог с Полиной, которая оказалась онлайн, и зажала кружок с микрофоном внизу экрана.              — Прикинь, Свят такую дичь выдал. Я, короче, его с ДР поздравила, а он предложил у меня потрахаться. Я, блин, ниче не понимаю, нормально с ним столько времени общались, он знал про все и не приставал никогда, че с ним случилось-то? Я в Москве, кстати, давай как-нибудь встретимся.              На фоне пропищала микроволновка, голосовое сообщение на том закончилось и отправилось в чат. Полина мгновенно прослушала запись и начала печатать ответ.              «Я не удивлена(»       «Напился, может»       «Я тебе говорила, он такой же(»       «Просто другом прикинулся, чтоб потом поебаться…»       «Встретимся на неделе, синнабоны пожрать хочу, напишу тебе!»              — Да вы издеваетесь?! — выпалила Василиса и кинула телефон на диван, словно «Самсунг» внезапно нагрелся до полсотни градусов.              Посреди мятого одеяла белым на черном экране сияло «Лиля». Видимо, стоит попасть в Москву, и город бьет руками в лицо. Отдохнула и хватит. Разберись уже с деньгами, Василиса, разберись с десятками «шлюх» в личных сообщениях, давай потрахаемся и похуй, что у тебя есть парень, а как насчет Лили. Хотя она в четырех часах езды на поезде, она не появлялась в Москве, если вообще тут была. И почему-то обязательно приспичило звонить сегодня, будто Лиля следила, ждала, когда Вася вернется. Она хотела искупаться в этой мысли, хотела скрыться от нее за непроницаемой дымкой, бесконечно тянущейся в обе стороны.              — Не бери трубку, не бери, — зашептала Василиса и перевернула телефон экраном вниз.              В голове забилось вместо отзвуков стучащего сердца: «Ли-ля-ли-ля-ли-ля-ли-ля-ли-ля». «Ты бы сбросила, если бы звонил важный для тебя человек?» — разлился в памяти нежный тембр Марка, сломленного новогодней ночью. «Если сейчас проверю и она все еще будет звонить, тогда возьму», — решила Василиса. Вот бы сдохла батарея или вроде того, так же бывает, внезапно и без причины. Не считая сотни раз, когда этот дешевенький «Самсунг» полетел на асфальт, потому что уронили, и когда полетел в стену, потому что бросили. Примерно так и погиб прошлый телефон, этот Полина где-то откопала, щедрая душа.              Перевернула.              Четыре буквы до сих пор прожигали стекло над собой. Бестужева секунду помолилась, чтобы дозвон прекратился, а пальцы сами соскочили и смахнули зеленый значок с трубкой, поднесли к уху — на, заслушайся.              — Привет, — просипела Василиса.              — Ты все-таки ответила.              — Почему я не должна была отвечать? — выпалила она и тут же осеклась. — Прости... Ты что-то хотела?              — Спросила бы как дела, что ли, Васюш... Да я тут погостить на несколько дней приехала к тете. Встретимся завтра?              В голосе Лили различалась мягкая улыбка, отказать которой никакой возможности не существовало. Даже если знаешь, что улыбка эта в самом деле жестче титановых пуль; острее наточенного ножа, с которого есть нельзя, злой будешь; грубее скал, которых Василиса никогда не видела и могла лишь воображать. За фальшпанелью сознания она спрашивала никого: «Почему не сегодня?» Ноги забились в дрожи и обещаниях, что донесли бы в любой уголок города, ты скажи, куда.              — Где?              — Я тебе в сообщении скину.              Гудки стянули голову колючей проволокой, а в комнате сгустился мрак. Вася перевела взгляд на лампочку, свисающую с потолка, источающую такой же тусклый желтоватый свет, как и всегда. Вокруг него тоже все застлало тьмой. Так и получалось — смотреть в одну точку, на которую набрасывались споры этой черной плесени. Василиса крепко зажмурилась, под веками заплясали фосфены, но и там они вальсировали во мгле. Бестужева открыла глаза и выкрутила яркость экрана на максимум, пролистала список избранных контактов. Первой мыслью было поговорить с Арчи, но Арчи спешил на работу. Второй — позвонить Полине, но Полина пошлет куда подальше, как только услышит про Лилю. Третьей — связаться с Тимом или Марком, но разговор вышел бы слишком долгим, а им обоим не до этого. Наконец, четвертой мыслью стала идея написать кому-нибудь по пути — отвратительная идея, Васюш, забудь.              В распахнутом шкафу с одеждой висело тонкое вязаное платье в алых цветах. Василиса взяла его, прижала к груди и с горячей болью в легких вдохнула холодный воздух, проникший с балкона. Лепестки в руках расплылись в красное соленое месиво.