Спорынья

      Послезавтра Тим останется один. Стоило ему вспомнить об этом, и все внутри содрогалось, срывалось в воздушную яму. Тим останется всего-то на день, седьмого числа должны вернуться родители. Надо столько успеть показать Василисе и Марку, в сувенирные лавки сводить, когда еще вот так получится съездить, да никогда. Пятое января, сегодня, скомкалось в торопливых обзорных прогулках; посещении дома Мешкова, краеведческого музея, под частый шепот: «Так это вообще Нижний Новгород»; поисках идеального селенитового медведя и сборах вещей в сопровождении перепалок.              — Вась, надо за день чемоданы готовить, чтобы завтра не думать об этом, что непонятного?              — Да какая разница, потрачу я сегодня время или завтра, у нас же вылет не ночью или рано утром!              — Завтра ты спешить будешь, а сегодня времени завались.              — Господи, Марк, ты невозможный!              Девятого Тиму предстояло лететь обратно, и все же ему хотелось выть от мысли, что Василиса и Марк не будут в соседней комнате или в часе езды от общаги. Черт с ними, пускай бы ссорились каждую секунду, главное, что рядом.              — Знаешь, когда ты пригласил поехать, я не думала, что мне так понравится, — сказала Вася на следующий день возле подъезда.              — Если не считать распоротую руку, поддерживаю, — прибавил Марк.              — Мне кажется, здесь я впервые почувствовала, что мы вместе. Может, потому что жили в одной квартире, но не только поэтому…              Тима отбросило на недели назад, к бару, возле которого Марку дарили перстень, обнимались втроем. Тогда Карельский так легко выдал: «Погнали в Пермь», и хотя все началось с внепланового спектакля перед мамой, а потом все время что-нибудь или кто-нибудь да срывался, Тим подумал, «погнать» сюда стало лучшей идеей за все попытки скрепить эту хлипкую конструкцию на троих. Его отбросило дальше, на кухню к Маралину, в ночь под эйфоретиком:              Кислота связывает людей, как долгая поездка или сложная ситуация, пережитая вместе.              Тим подумал, в чем-то Марк определенно ошибся, потому что долгой недельную поездку назвать было нельзя, какой бы растяжимой она ни казалась. В кислоте было нечто такое, из-за чего до сих пор хотелось закрыться с Марком в квартире и сойти с ума, но ни в одном наркотике мира не могло найтись то, что было в трипе по-трезвому. В кислоте не было внятных разговоров о чувствах, эмоций в нормальной концентрации, реального ощущения другого человека без внезапных смещений самосознания в случайную точку пространства. Не было Василисы, предложить марки которой в голову никогда не лезло и уже не придет.              На улице по шкале Карельского было тепло: пятнадцать градусов ниже нуля, слабый ветер и мелкий снегопад. Последняя сигарета перед такси заканчивалась в полумраке четырех часов дня. У Тима впереди встреча с отцом, кино и ужин, после — встреча со Стасом, а сейчас — плохорошее настроение и прежняя пустота в секции мозга, отведенной под экзаменационные билеты.              — Возвращайся скорее, — сказала Вася в крепких объятиях на прощание и поцеловала горячими губами в щеку.              — Вернусь-вернусь, два дня и приеду.              Марк обнял Тима молча и без поцелуев, одним блеклым взглядом согласился с Василисой и направился к такси. Открыл для нее дверь, подождал, пока она залезет внутрь, отдал чемоданы водителю и сел затем в машину. Он возвратился к рулю, поинтересовался, нормальная ли температура в салоне. Нормальная, все в порядке, спасибо.              — Это бизнес? — прошептала Вася, когда заметила бутылку воды в кармане двери.              — Конечно, — тихо ответил Марк. — Тут дешевый, за такие бабки в Москве тебя в соседний район максимум увезут.              — «Дешевый» это сколько? Пятьсот?              — Девятьсот.              — Нифига себе, — прошипела Василиса и на какое-то время замолчала, уставившись в окно.              Марк тоже уставился на заснеженные улицы, черные частные дома, прохожих, со стороны заводов — на белых атлантов в красную полоску. Те же места, мимо которых проезжало другое такси неделю назад. Впервые за эти дни куда-то без Тима — как отрубить ногу. Мнимую ампутацию быстро затмило другое, когда Василиса придвинула ладонь и погладила пальцы перебинтованной руки.              — Грустно уезжать, — пробормотала Василиса и уткнулась в шарф.              В горле жглась противная горечь, ослабленная недавно выкуренной сигаретой. От того каждое слово кололось на корне языка и стреляло сквозь черепную коробку.              — Мы как семья были, это очень мило…              Марк содрогнулся от слова «семья». Обнадеживающе в устах Василисы звучало «были», и кололось оно сильнее остального.              — Тим не любит этот город. Это хорошо, что мы уезжаем, и хорошо, что он скоро уедет.              — Наверное, ты прав, я вот Нижний не люблю, столько всего там скопилось за восемнадцать лет… В Москве все как-то иначе ощущается.              Марк подумал, зачем он сам себя пытается в чем-то убедить, зачем разводит снегом краски вместо того, чтобы сказать все как есть. Сказать, что на Тима плохо влияет этот город, а прошлое здесь было кошмарным настолько, что Карельского уже поди сожрали его призраки. Разлитая кола по мефедрону и пустые зиплоки, душные летние ночи, никому не нужное «ты мне нужна» и дьявол знает, что там. Если бы все это не придавило к земле, он бы умолял остаться с ним или забрать с собой, лишь бы не оставлять одного, — вот об этом стоило сказать прежде всего другого.              — У вас же сессия? До какого числа? Мы вообще не будем видеться?              — Будем, просто мало. Двадцать девятого последний экзамен у Тима, тридцатого у меня. Там автомат, я только зачетку принесу.              — Значит, тридцатого празднуем?              — Посмотрим.              Василиса подержала руку еще немного, убрала ее, и стало не так холодно. Марк не тянулся за ней, прикидывал диаметр разводов на стекле, думал о том, что Василиса хочет слышать другое, а он бросил это никчемное «посмотрим». Она будет смотреть в окно до конца поездки, наглотается дорисовок к прозвучавшей реплике, подберет фразы в рифму. На ближайшие часы Бестужева его, безо всякого Карельского рядом или за стеной, ровно до Веерной улицы. Никто не одернет, когда захочется напугать грядущим падением самолета, вывести из себя, заставить наброситься с кулачками, поддеть за торчащие ниточки и опять не увидеть жизни во взгляде. Сегодня всего этого почти не хотелось. В голове третий день курсировали «боль», «отвращение», «притворяться», выскабливали желание разобрать их на понятные мельчайшие кусочки и согнать изнутри навсегда.              Вот у Тима бы со вторым хорошо получилось, а ты даже за руку сам взять не можешь, если тебя не трогать.              Стоило выйти из такси напротив аэропорта, укрытого конструкцией в форме золотых громадных крыльев, как в лодыжки словно вцепился Тим, утаскивая вниз-вниз. Марк вертел в кармане пальто телефон и прикидывал, не позвонить ли маме и попросить денег, сдать билеты и купить другие в совершенно ином направлении. Представлял, как сойдет на московский асфальт и все закончится, а спонтанное путешествие неизвестно куда веяло окончанием мертвой петли. Василису, наверное, уволят за такие фокусы; Марк, наверное, плохо подготовится к экзаменам и сдаст все на твердые тройки-четверки вместо четверок-пятерок. Сердце защекотало от лучей январского солнца и сверкающего наста на рассвете в незнакомом городе…              Глупость.              — Ты билет купила? — спросил Марк и закурил, а Василисе протянул сигарету.              — Ты опять шутишь или что?              Вася закусила фильтр зубами, повернулась спиной к ветру и прикрыла ладонью зажигалку, которая никак не хотела разгораться.              — Нет. Я серьезно, ты билет купила?              После очереди яростных чирков огонек наконец появился. Василиса сделала несколько мелких затяжек, глубже не могла. Будто бежала сюда, а не ехала на такси.       — Ты же сказал с Тимом, что мне про это думать не надо?       — Мы и так с Тимом тебе сюда билет взяли и за все платили. Ты же не думала, что мы билеты туда-обратно купим?       Бестужева огляделась, всмотрелась в лица людей, не обращающих внимания на нее и Марка; в его лицо, румяное от мороза, освещенное янтарными фонарями; сощуренные на ветру глаза. Они казались частью снегопада, ледяной скульптуры на эспланаде, деревянного ангела на выставке — в глазах все высечено, а вникнуть и прочитать не успеешь, не поймешь, вот-вот ускользнет, рассеется. В груди расползся иней от ясных воспоминаний, как Марк упрашивает не волноваться за билеты, и Василиса едва сдержалась, чтобы не намекнуть ему об этом здоровой пощечиной. Разозлиться как следует тоже не получилось: голову наводнили мысли о грядущей смене, аренде, паре долгов перед Полиной и Арчи, в довесок — билет за тысяч восемь-десять, или сколько он там стоит. Василиса дрожала, не успев замерзнуть. Она затянулась сигаретой, выдохнула облако пара и дыма, сказала сдавленным голосом:       — Почему ты вчера про это не спросил? Я же никуда не уеду... Если я билет куплю, это мои последние деньги, мне надо железно быть на работе вечером послезавтра.       — Вась, ну ты взрослый человек, почему за тебя кто-то думать должен?       Василиса затушила окурок о мусорку, кинула его в заснеженную кучу железных банок, смятых бумажек, отвернулась и спряталась в вороте пухового пальто. Плакать на людях — ни за что, плакать можно лишь там, где никто не заметит и не услышит. Хотя Василисе нечасто удавалось скрыть слезы, сейчас ей отчего-то всей душой не хотелось плакать перед Марком, не хотелось, чтобы он в принципе знал, какой изумрудной станет радужка, как губы совсем исчезнут и рот прогнется дугой вниз, как тыльные стороны ладоней заблестят от соленых капель и сколько соплей польется из носа. Марк уже все это видел, протянул бы опять салфетки и дело с концом.       Ледяной воздух заколол щеки и открытую в затылке шею. И вдруг этот холод исчез и стало тепло-тепло, а на правое плечо легла рука Марка. От порыва ветра не было слышно, как он вдыхает дым и следом трещит табак, зато тяжелый запах и молочные всполохи проплывали над головой и рассеивались в воздухе. Марк убрал волосы Василисе за ухо и тихо сказал:       — Вась, не плачь, я что-нибудь придумаю. Не парься за деньги.       Василиса вообразила, как платить за этот чертов билет не приходится, и от сердца сразу отлегло, она обернулась.       — А если ты не улетишь сегодня из-за меня?       — Значит, не полечу.       — Марк, так нельзя, лети без меня. Тебе к экзаменам надо готовиться, а не торчать тут со мной.       — Само благородие.       Она замолчала, разглядывая горизонт, прорезанный тонкой полоской огня заходящего солнца. Это же не впервые: денег на что-то не хватило, на что-то важное, да как-нибудь пронесет. Не умрешь ведь в Перми, в самом деле. Город как город, не кусается, в отличие от некоторых.       — Спасибо, что пытаешься помочь мне. Я правда, ну, безмозглая…       — Была бы безмозглая, в матане бы не шарила.       Радужка в полутьме отливала ядовито-зеленым, не хватало только на щеки приклеить желтые знаки с черными пересекающимися окружностями. Слезы склеили ресницы, заиндевели их кончики, волосы по бокам лица, словно кто-то стер на них краски.       — Тебе хоть чуть-чуть понятно стало, когда я объяснила?       — Ну... — Марк ненадолго отвел взгляд в землю. — Чуть-чуть. Я же тупой.       — Ты не тупой! — со смехом ответила Вася и толкнула в плечо.       Толкнула еще пару раз, прильнула к груди, обвила руками и положила голову на плечо. Марк хотел было поторопить, но регистрация пока не началась, кого тут обманывать. Он погладил Василису по голове и сказал:       — Да купил я билет, дурочка.       Вася громко шмыгнула носом и замерла, спросила, шевеля губами по шерстяному пальто:       — Ты серьезно?       — Серьезно.       — Марк! — Василиса вскрикнула, отпихнула его от себя. — Какого черта?       Ее глаза расширялись так стремительно — Маралин готов был поспорить с первым встречным, что они вот-вот превратятся в черные дыры. Василиса заколотила по груди, в перерывах покрывая этажами ласковой нецензурщины. Заплаканная, краснющая, такая злая теперь, прелесть.       — Нафига про это шутить?! Тебе-то легко говорить, один звонок маме — и все бабки мира твои!       Василиса отдышалась и отошла в сторону, закурила новую сигарету из своей пачки голубого «Кэмела».       — Ты закончила?       — Иди нахуй!       Люди чуть поодаль заранее шарахались и бросали настороженные взгляды, а Васе все равно, Вася закусила фильтр зубами, нагнулась к сугробу, слепила снежок и кинула в Марка с невнятным криком:       — Гспди, ннвжу тбя!       Марк отклонился чуть влево, пропуская снежок мимо себя.       — Можно просто Марк Маратович.       — Я тебе щас дам Мармаратыча! Ублюдыш!       Бестужева схватила ручку своего чемодана и зашагала дальше вдоль пешеходного островка, на котором все толпились в ожидании такси, рейса или кого-то с зоны прилета, курили и разговаривали о погоде, самолетах, городах из всяческих уголков России, как подорожал бензин. Марк тоже выкурил вторую сигарету, прежде чем пойти ко входу в аэропорт — тогда Василиса спохватилась и поволочилась следом.              В течение пяти минут начиналась регистрация, этого времени хватило аккурат на упаковку багажа. Василиса прервала молчание и взвыла, зачем тратить деньги на какую-то пленку, Марк настаивал. Пока багаж заворачивал мужчина в синем комбинезоне, Маралин подошел к табло вылетов и прилетов в поисках рейса. Рейс не отменили. Марк вернулся, приложил банковскую карту к терминалу и повел Василису за собой на регистрацию. Вместо того, чтобы встать в длинную очередь, он встал за тремя пассажирами, ожидающими билеты на стойке приоритетного обслуживания.              — Марк, это же для бизнес-класса, — шикнула Василиса.              — Да, — ответил он и не сдвинулся с места. — У нас бизнес-класс.              Она захлопала глазами, подумала, Марк сейчас пошутит, что Вася — ребенок, а он — сопровождающий. Марк так и не засмеялся.              — Но это же капец дорого, зачем?!              — Доплата была небольшая за перевод из эконома, когда за сутки регался, — пояснил он и прикрыл ладонью рот перед зевком.              — «Небольшая» — это тысяч десять?              — Меньше. Вась, я бы так и так доплатил за бизнес, потому что это небо и земля по сравнению с экономом. А тебя оставлять одну как-то некрасиво, согласись?              — Мог хотя бы меня спросить…              Девушка за стойкой прервала разговор и пригласила получить билеты. Марк погрузил на багажную ленту чемоданы по очереди, а после выдачи посадочных талонов забрал их вместе с паспортами.              — Сидеть будешь у окна, — заговорил он по дороге к эскалатору, ведущему на второй этаж, и распахнул пальто, — обед из трех блюд, напитки миллион раз предложат, хоть шампанское бери, кресла широкие и удобные, ноги не затекают, мне продолжать?              — Мне не нравится, что вы на меня столько денег тратите. Я же сама тоже зарабатываю…              На балансе банковской карты едва осталось денег на оплату комнаты за месяц, о билетах в Пермь и прочем и речи не шло. Да и крики возле аэропорта назад не вернуть.              — Захотели — потратили. Можешь считать это подарком, если тебе так проще. К Новому году или без причины.              — Какой-то содержанкой себя чувствую…              — Василис, скажи честно, ты расстроена, что полетишь в бизнес-классе?              — Нет.              — Вот и все. Могла бы промолчать насчет этих «неудобно» и «содержанок», сказала бы: «Спасибо, дорогой», и кайфовала.              — Какой еще дорогой! — вскрикнула она и толкнула в плечо. Несильно, как-никак эскалатор под ногами. — Ладно, спасибо. Извини, что побила.              — Мне не больно.              После подъема Василиса обошла Марка слева, где нет никаких бинтов, потянулась к нему и поцеловала в щеку, проскользила пальцами по пальто и взяла за руку.              — Давай не будем параноиками, никто нас не увидит.              — В Москве лучше все равно так не делать, — ответил Марк.              И вовсе не руки касалась Василиса, потому как расходящийся по швам разум населяли мириады частиц, из которых состоит она: вечно замерзшие ладони, бесконечные посты в соцсетях, ямочки вокруг улыбки, жалость к уличным котятам, мятые купюры с чаевых в кармане, блеклые веснушки, громкий хриплый смех… Эти частицы метались и облепляли все прочие, чужие, вытесняли их, пытались переломить и разбросать по целому свету, только бы ничего не оставить на прежнем месте, кроме себя.              И это все тоже глупость.              Зона предполетного досмотра вскоре осталась позади, Василиса кинулась изучать полки в сувенирных магазинах. Необработанные минералы, окаменевшие кусочки дерева и аммониты, шкатулки, зеркальца, дорогущие поделки из малахита, магниты, чаи, наборы конфет от пермской кондитерской фабрики. Внимание привлекли металлические кулоны в форме животных, стилизованных под «чудские образки», как их представила продавщица. Марк наблюдал за тем, при виде каких украшений или других безделушек глаза Бестужевой вспыхивают: в основном это были антропоморфные существа, объединяющие в себе черты зверей и людей. Если подарить ей какую-нибудь подвеску, она безусловно станет на мгновение счастлива. Наденет ее вместе с обоими перстнями, волком и маской хання в совершенно ином стиле, что было бы полнейшей безвкусицей.              — Классный такой, — Вася показала на пластинку с изображением человека, у которого за спиной простирались крылья, а над головой расположилась вторая, лосиная.              — Будьте добры этот, — попросил Марк продавщицу. — Я для себя беру, — пояснил он Василисе.              — А, для себя, — пробормотала она и отошла к остальным витринам.              Марк подбирал подарочную коробку, пока Бестужева слонялась в соседнем магазине. Винный бархат казался куда благороднее синего. Марк расплатился, избавился от чека и сжал коробку в кармане. Когда ее подарить: в ожидании самолета, во время полета, на высоте десяти километров, в такси по дороге домой, возле дома, не сегодня, никогда… Марк разжал пальцы и последовал за Васей, идущей к рядам сидений в зале ожидания. Она предложила занять свободные сидения недалеко от нужного выхода на посадку и возле окна, села в обнимку с маленьким рюкзаком и уставилась на сине-серый пейзаж из неба и асфальта взлетной площадки. Это быстро наскучило, Василиса опустила голову на плечо Марка, смягченное пальто, и прикрыла глаза. Он насчитал пару вечностей и уже было решил, что Вася уснула, прежде чем она вдруг заговорила:              — Думаешь, это хорошо, что я Тиму все рассказала?              Марк молчал и смотрел сквозь ряд сидений перед собой, чужие макушки, сотни километров до Москвы и дальше, прочь.              — Помнишь, ты говорил, все исчезнет, если я это сделаю?              Марк подумал, это не он должен был куда-то лететь вдвоем с Василисой.              — А потом, что мне нужно это сделать.              Это не Тим должен был остаться совсем один.              — Не молчи, — сказала Василиса и взяла Марка за перебинтованную руку. — Я вроде рада, что рассказала ему… Но мне так не по себе. Так же было, когда тебе рассказала. Может, потому что вы первые, кому я это говорю.              — Тогда было рано. Сейчас — в самый раз.              Василиса представила, как она выворачивает себя перед Тимом под аркой или в постели на Веерной, а затем видит черноту и безвестье — это ли не конец, которым так пугал Марк? Может, он все перепутал, нарочно или нет, неважно, а Тим вот-вот погибнет, придавленный горечью правды, так надежно укрытой раньше. Надо ли позвонить ему, поговорить, услышать. Понять, что звонить спустя час разлуки ни к чему и что он дождется окончания рейса, прилета в Москву. За один вечер с Тимом ничего не может случиться.              — Ты придумала желание?              — Желание твое. Я не выдержала.              — Нет, оно твое, Вась. Мы не договаривались о том, чтобы ты лежала между нами. Ты должна была просто лечь посередине, и ты это сделала.              — Тогда... Я подумаю и скажу в Москве.              Пассажиров, вылетающих рейсом Пермь-Москва, пригласили на посадку к выходу номер шесть, и в свободном пространстве между рядов сидений мгновенно образовалась очередь. Марк неспешно поднялся с места и встал за последним человеком. Василиса оглядела длинную шеренгу, серое-серое небо в окне. Вот-вот все закончится. На ногах, пронизанных мелкой дрожью, Василиса подошла к Марку и молча отдала ему свой рюкзак, когда он таким же молчаливым жестом предложил взять его. Внутри тела вдоль всех органов ползали сколопендры, рассказывающие сказки о том, как все плохо закончится, стоит прилететь в Москву. Вновь удариться лицом в реальность и проехаться им об осколки разбитой мечты.              «Ты обслуживаешь другого человека», — голос Марка из разговора накануне всплыл в памяти и закурсировал вдоль развороченных, ранее забитых в дальний угол едва ли отшумевших отношений с бывшим, вдоль щетины, трущейся о нежную кожу бедер, вдоль немых обещаний сделать все иначе. Сухие пальцы коснулись взмокшей ладони Василисы, она позволила взять себя за руку, шагнула вперед вместе с очередью пассажиров и с ними же синхронно остановилась. «Ну же, спроси, все ли у меня нормально», — мысленно просила Вася, чуть сжав руку Марка в ответ, услышит он или нет. Но Марк ничего не спрашивал и даже не смотрел на нее. Воздух в легких заканчивался, и как бы глубоко Василиса ни дышала, ей не хватило бы кислорода и со всего космоса, чтобы вдохнуть. Она делала шаг, другой, застывала, шла дальше. И будь она одна, то вовсе упала бы замертво. Маралин стиснул пальцы немного сильнее, держал, как бы она не легла в землю и воспарила одна.              — Что будешь делать, когда прилетим? — спросила Василиса и взглянула на него.              Птица, сотканная из снега, выбралась из-под сетей и взмахнула в животе крылом, а губы загорелись в желании поцеловать Марка в краешек челюсти. Василиса урвала короткий вдох и отвела глаза.              — Поеду домой. Надо с бабушкой увидеться. Мало ли, квартиру сожгла. Экзамены с пятнадцатого, билеты читать нужно.              — А я думала тебя на чай пригласить.              — В другой раз.              Наконец очередь дошла до выхода, где женщина в фирменном костюме оторвала часть билета и протянула кусок с приклеенной багажной биркой. Спустя пару лестничных пролетов теплый аэропорт сменился зимней улицей, автобусом с раскрытыми дверями и ожидающими внутри пассажирами. Здесь воняло бензином точно так же, как в немецких автобусах на городских маршрутах. Василиса взялась за ледяной поручень, прикрыла глаза и представила, будто рядом есть Тим и что-то говорит своим низким хриплым голосом, вот только не разобрать ни слова. А вот он улыбается, обнажает клык, курит красные «Мальборо», что-то говорит и смеется, листает ленту в соцсетях, шмыгает носом, потирает шрам над губой, накручивает локоны.              Вася не заметила, когда именно Марк отпустил ее руку, но когда открыла глаза, то увидела его рядом возле себя, залипающего в телефон. Он пролистывал чью-то стену Вконтакте, но рассмотреть, чью, не удалось. В мелькающих картинках вверх тормашками и надписях Василиса не узнавала свои записи или редкие посты Тима. Экран, как назло, отсвечивал, не позволяя прочесть имя и фамилию. Бестужева достала телефон, взяла так, чтобы закрыть обзор от Марка, а затем вбила в поиск по закладкам «Вениамин Маралин». Если те картинки и были на что-то похожи, это его страницу листал Марк. Василиса задумалась, если он хотел это скрыть, неужели он не понимает, что все замечательно видно. «Ты еще созванивался с Веней?» — хотелось спросить, но он погасил экран. И хотя все на миг померещилось таким прозрачным, сейчас она верила в то, что Марк ни на что не ответит.              Десять минут поездки до самолета тянулись бесконечно, вечерняя темнота сравнялась с ночной и окутала ранней сонливостью. Василиса зевнула, уткнувшись в ворот пухового пальто, и вышла вслед за Марком наружу. Самолетные двигатели гудели, морозный ветер бил по щекам и не щадил руки, торчащие из карманов. Василиса ненавидела носить перчатки, как и Марк. Подъем по трапу казался не менее долгим, чем очередь в зале ожидания. Здравствуйте, ваш посадочный талон, пожалуйста, проходите.              В помещении бизнес-класса, предшествующему коридору эконома, было всего два ряда сидений с просторными белыми креслами. Василиса сняла с себя верхнюю одежду, сунула телефон и наушники в карманы джинсов, а пальто и рюкзак отдала Марку. Он убрал вещи на багажную полку и сел рядом, пристегнулся. Ткань рукавов натянулась, обтягивая слабо выраженные мышцы. Он расправил плечи и уселся поудобнее, явно знал, как правильно сидеть в таком кресле. Василисе оно показалось слишком большим, и с ремнем пришлось повозиться.              — Вот, другое дело, — выдохнул Марк и опустил веки.              — Устал?              — Немного. Вечер тяжелый будет.              — Из-за бабушки?              — Типа того.              — А здесь подлокотники не откидываются?              — Не, там столики спрятаны.              Вася замолчала и растерла мизинцем разводы на иллюминаторе.              — Ты хотела ехать в обнимку без подлокотников?              — Я такого не говорила, — резко ответила она.              Марк усмехнулся и сказал:              — Я нам на ужин взял мясо. Ну, там выбора много не было, бифштекс лучше рыбы будет.              — А ты специально ничего не сказал про бизнес-класс? Сюрприз хотел сделать?              — Тебе нравится?              Улыбка едва коснулась бледных губ и тотчас слетела. Гнетущее ощущение, напавшее в начале поездки в такси, до сих пор нарастало, возвращалось волнами, пеной, и вновь ускользало.              — Знаешь, у меня такое предчувствие плохое…              — Что самолет упадет?              — Марк, что ты такое говоришь! Я про Тима…              — Возьми да позвони ему, пока не взлетели.              Когда эта идея оказалась во рту Марка, она тут же перестала казаться такой глупой, нежели когда она была заперта в голове. Василиса быстро нашла номер в списке контактов и набрала его. Спустя несколько гудков в трубке затрещал знакомый голос:              — Вась? Вы еще не вылетели?              — Не, мы в самолете, скоро взлетать будем… Что делаешь?              — Да ниче, в центре гуляю, со Стасом в бар собрались. Недалеко от «Тулука», другое место… С батей вот встретился, в кино сгоняли на «Человека-паука сквозь вселенные», мульт жесть крутецкий. С вами, может, тоже сходим… Марк там как? Норм себя ведет?              Василиса прыснула и посмотрела на Маралина.              — Марк, ты себя нормально ведешь? Тим спрашивает.              — Отвратительно.              — Сам слышал, — сказала Вася.              Тим глухо посмеялся, замолчал и шмыгнул носом. Сквозь шум дороги на фоне и пролетающих мимо обрывков голосов прохожих послышалась тихая сигаретная затяжка.              — Скучаю по вам.              В памяти раздался отрывок из трека, найденного в тематическом паблике с витчхаусом. Надрывный женский плач: «Я скучаю по тебе, Митя». Лишь из-за того, что сэмпл этот всякий раз при случайном прослушивании застревал комком в горле и доводил за секунду до горячих слез, Василиса так боялась знакомиться с первоисточником. «С любимыми не расставайтесь», — название она хорошо помнила.              — И мы по тебе, — ответила она так же тихо.              — Ниче, послезавтра приеду…              — А можно, можно тебя встретить?              — Да ну, ты чего, в аэропорт тащиться. Ладно, я тут дошел почти до места, побежал. Напиши, как долетите, ладно?              — Ладно, — сказала Вася и подождала еще пару секунд, пока звонок не прервался.              Она оперлась локтем о преграду между сидениями с Марком, подперла щеку кулаком, нахмурилась и уставилась на торчащие из кармана кресла напротив брошюры с правилами безопасности.              — Марк, а что, если самолет упадет?              — Обязательно, — вздохнул он и повернул голову к Василисе, коснулся локтя кончиками пальцев и что-то нарисовал на руке чуть выше. В тех крохотных островках кожи, до которых он дотронулся, проскочили искры статического электричества, а тонкие волоски с черным и золотистым отливом приподнялись над россыпью белесых точек.              — Хочешь мне что-то сказать, пока мы живы? Твои последние слова?              Пальцы Марка замедлились, окаменели. Он молчал так долго, что в салон самолета уже перестали прибывать новые пассажиры. Самолет тронулся и покатился по взлетной полосе, стюардесса жестикулировала под аудиозапись с инструкцией по безопасности. «Бифштекс», — повторила мысленно Василиса, выделяя это неестественное «биф-штекс-с-c» вместо нормального «мясо» или элементарной «котлеты», а об отличиях между котлетами и бифштексами размышления не добрались. Марк молчал так долго, что Вася и забыла о своих вопросах. Она отвернулась к окну и убрала телефон в карман.              — Что-то приятное? — спросил Маралин.              — Расскажи то, о чем я не знаю.              Он вновь замешкался с ответом. На этот раз Марк дотянул до самого взлета. Пока самолет потряхивало в воздухе, Василиса успела подумать, что она так ничего и не услышит, и дело не в слегка заложенных ушах. Она представляла, как Марк перебирает варианты того, что скажет. Что можно сказать, что не разрушит великие планы, по которым вертится Земля и взрываются звезды.              — У Вени передоз был, — наконец сказал Марк, придвинувшись к Василисе.              Он говорил громко ровно настолько, чтобы его могла слышать лишь она и никто иной. Ремень, закрепленный внизу живота, давил все сильнее, нагоняя тошноту.              — В начале декабря. Я поэтому ушел, когда мы с Тимом у тебя в баре были. Лора позвонила, его девушка.              — Передоз? С ним все в порядке сейчас?              — Сейчас — да. Там не все так плохо было... Он сам не знает, с чем перебрал. Мне кажется, спиды какие-нибудь. Не суть. Он пока не пьет алкашку и не потребляет почти, я видел недавно в закрытых историях, как он травку дует.              Василиса за все время начавшегося разговора ни разу не повернулась к Марку, будто зачаровалась иллюминатором. Боялась дышать, как бы Марк не замолчал, и тошнота, не желая мешать, отхлынула.              — Я вообще с того дня постоянно его соцсети проверяю, его и Лоры, захожу на аккаунты их друзей и знакомых, если знаю, что они вместе. Я помню наш разговор с Лорой, она боялась вызывать скорую. Наверное, были на какой-то хате, забитой наркотой. Я думал, мне никогда так страшно не будет, как в тот раз, когда Ника нашла наркотики у меня. А это, это был такой пиздец. Я слушал Лору, понял, что она, блять, не знает, вызывать скорую или нет, а он в любой момент может умереть, мало ли что. Тогда я наехал на нее, она согласилась. Больше всего было стремно из-за того, что я не знал, правда ли она вызовет врачей…              — То есть лучше, чтобы он умер, зато никого не посадили, так что ли? — перебила Василиса.              — Наверное. Хуй знает, что у нее в голове было, может, она тоже была под кайфом.              Марк сглотнул несуществующую слюну и съехал чуть ниже в кресле. Он стал разглядывать ногти на левой руке Василисы с шелушащейся красноватой кожей: криво подстриженные эдак неделю назад, надломленная пластинка на среднем пальце и прозрачные следы на отросшей части ногтей.              — У меня с детства интуиция хорошо работает, я часто вот так, — Марк щелкнул пальцами, — угадываю, что и как есть, что и как будет. Не всегда, просто иногда чувствую, что-то обязательно случится. И я… Не хочу сказать, что я боюсь, я будто знаю, что он умрет.              Разговор прервала стюардесса. В синей форме из жакета и прямой юбки, с припудренной кожей, укладкой с тугим хвостом, блеском в ясных глазах без единого намека на бессонницу под ними, — она наклонилась и спросила высоким голосом:              — Что-нибудь из напитков желаете? Чай, сок, кофе, вода, газировка, алкоголь?              — Апельсиновый сок, — сказал Марк. Василиса попросила то же самое.              Стюардесса осклабилась, как для рекламы авиакомпании, и ушла к другим пассажирам. Марк продолжил полушепотом и перебивками на нервный смех:              — Я не верю, что это было в последний раз, не верю, что его это чему-то научит. Я даже не знаю, почему он начал потреблять, но сейчас это уже не важно. Он не может сдать сессию без фена, не умеет расслабляться без травки, не тусуется с друзьями без кокса или какой-нибудь херни. Он говорил, все нормально, потому что он чередует вещества, не сидит на чем-то одном, делает «паузы», следит за дозировкой… Когда у тебя сегодня пара хапок, завтра — колеса, послезавтра черт знает что, какая там дозировка? Я не верю, что он следит за этим. Если бы следил, передоза бы не случилось.              — А ты… Не думал о том, что он специально передознулся?              Марк замолчал и еще немного сполз по креслу, скрепил пальцы в замок на груди. Специально, зачем? Хотя Веня не знал понятия «мера» в принципе, он бы выбрал иной способ умереть. Чтоб наверняка. Все или ничего, как всегда. В этих мыслях Марк слышал щелчки, а в остальных — не щелкало.              — Я знаю, как это звучит… Я не видел человека, который бы любил жизнь сильнее него.              — Здесь нет противоречия. Можно любить жизнь, но пренебрегать ей, не ценить ее. Любовь не означает, что человек бережет ее.              — Великие цитаты Василисы Бестужевой.              — Я вообще-то серьезно! — засмеялась Вася и толкнула Марка плечом. — Слушай, может, он…              Василиса притихла и уставилась на свои пальцы, ковыряющие лунки ногтей.              — Может что?              — Тебе не понравится, что я скажу.              — Скажешь потом что-нибудь приятное, — сказал Марк и накрыл ладонью вспотевшие руки, отчего они совсем замерзли.              — Может, он и не собирался умирать. Это он так внимание привлекает.              — Чье, бати, который ушел за сигами и не вернулся, как у половины страны? Или мамы, с которой он хорошо общается?              — Мне в седьмом классе нравился мальчик один, — зашептала Василиса, — мы с ним хорошо общались. Очень быстро он узнал обо всем, не помню, кто проболтался… Я пыталась с ним поговорить, но он избегал меня. На улице, в школе, везде. Я попробовала порезать вены в районе запястья, но только поцарапалась и забинтовала его. И потом я ему показала это, мол, вот, это из-за тебя… Не говори, что это ужасно, я знаю.       — Он стоил того, чтобы пытаться из-за него резать вены?       — Тогда мне казалось, он стоит всего на свете.       Стюардесса принесла два стакана апельсинового сока, что-то сказала про горячую еду, но слова сплелись в беспощадный бред. Марк лишь кивнул, когда Василиса ответила девушке. Она еще что-то сказала и наконец ушла.       «А я стою так много, что ты чуть себя не грохнул», — подумал он и усмехнулся про себя. В голове в тот момент точно что-то грохнуло. Из тех, несущих.       — Я иногда думаю о том, что мы никогда не будем вместе, просто потому что родились в одной семье, и я хочу убить себя, Вень.       Марк шептал это в горячих слезах на плече Вени, впивался пальцами в его спину так, будто свисает над пропастью и вот-вот сорвется, а сквозь дикий шум собственного сердца едва ощущал чужое, более спокойное биение. Марк не боялся сгореть или растаять, что там бывает с безвольным телом в пламени и проклятой душой в аду, я все выдержу, а больше своих слов и возможного ответа Марк боялся, что оглохнет и ничего не услышит.       — Давай закроем эту тему, — пробормотал Марк и убрал руку.       — Хорошо. — Василиса оставила ладони на прежнем месте. — Спасибо, что рассказал. И Марк… Если тебе будет плохо или что-то случится, можешь позвонить мне или написать.       Я не могу постоянно писать или звонить тебе.