Спорынья

      — Марк, что случилось? — вздохнула мама.       Марк шмыгнул носом и потупил глаза. Ресницы на них безнадежно склеились, а щеки покрылись розовым мрамором и блестящими дорожками от слез. Марк вытер кулачками лицо и осторожно взглянул на маму, сидящую перед ним на корточках. Она, как всегда, была очень красивой и пахла цветочным букетом, шоколадом, кокосом и помадой. Сегодня она носила белое платье в мелких алых цветах и кремовые туфли, с ушей свисали жемчужные серьги.       Она поправила лямку подтяжки от вельветовых шорт, спавшую с плеча (да какие там плечи в четыре года, настоящие плечики), и убрала за ухо полезшие на лицо завитки волос, чуть царапая длинными ногтями нежную кожу головы.       — Надя ду-ура, — всхлипнул Марк, обнял маму за шею и тихо заплакал.       — Почему сразу дура?       — Я дав собачку, она потерява!       Мама погладила по спине Марка и прошептала: «Гос-с-споди-и». Сколько еще нужно купить собачек, чтобы он перестал их терять?       — Солнце, я тебе куплю новую собачку, только не плачь, хорошо? И никогда не давай ребятам игрушки, которые не хочешь потерять.       — Они радуюсся...       — А когда просто играют с тобой то что, не радуются?       — Есси у меня игрушки — радуюсся.       — А ты почему хочешь с ребятами играть?       — Я хочу дружить!       — Со всеми?       — Семи!       — А с кем-то одним не пробовал подружиться?       — Сем надо игрушки, — ответил Марк и насупился.       — И тебе нужны такие друзья?       Марк громко втянул сопли, уставился вниз и завертел ногой по линолеуму, а кулачки закусал. Кусал себя Марк нечасто, зато следы от зубов оставались порой на целые дни. Мама отодвинула ручки ото рта, напала с платком на носик, помогла высморкаться, затем промокнула бумажными салфетками слезы на щеках. На вопрос, хочет ли Марк на ручки, он помотал головой и пробормотал: «Я не маинький», засеменил к выходу, побежал, издавая «бу-бу»-образные звуки. Вспомнил, как же правильно упражнение от логопеда делать, и теперь носился как заведенный с «бл-бл-бл», периодически бубнил слова с буквой л: «Бувочки, бу-во-чки, був-в-в… Бублик! Бублочки, бублочки, бул-л-в-ы-ы…»       — Мама, у меня повучаисся? — сказал Марк и забегал вокруг Таисии, пока она не взяла его за ручку и не повела к лестнице, ведущей на первый этаж.       — У тебя замечательно получается. Как букву «р» научился говорить, так и с «л» получится.       — Мама-а, а мы в зоопак… Зоопар-рк! Подем?       — Пойдем, конечно, я же обещала.       Лучше бы мама за руку не держала — ни попрыгаешь, ни побегаешь, а зоопарк! Зоопарк, зоопарк! Распирает — это же слоники, пигвинчики, а жир-р-рафик, мама, это мой своник, а бибизянки… Нет, Марк уже совсем не «маинький», он уже говорит: «Обизянки».       — Марк, ты зачем ребятам в группе смерти желаешь?       Мамины слова мешались с глухим стуком каблуков, бьющихся о бетонную лестницу. Марк поднял глаза на маму. Она не посмотрела в ответ, она смотрела перед собой, куда-то сквозь холодные стены, расписанные ромашками и слонятами. Тогда Марк тоже посмотрел перед собой, но никакого Марка в стенах не увидел.       — Марк, ты меня слышишь? — тише спросила мама и перевела взгляд на него.       Ее взгляд нависал вторым небом, духи в воздухе рассыпались пионами, складки ткани на юбке шуршали, соприкасаясь друг с другом. Марк не смотрел в ответ. Посмотришь — это же объясняться придется, это ведь унижаться, оправдываться, а сегодня, вообще-то, зоопарк. Что такое «унижаться», Марк пока до конца не понимал, но что-то противное наподобие гороховой каши в себе чувствовал.       — Марк, я с тобой говорю, — позвала мама с металлическими призвуками в голосе и чуть сильнее сжала ладошку.       — Се взраженя, пожавуйста, Авексею Степанчу,— промямлил Марк и закачал ручкой.       Мама тяжело вздохнула и сказала:       — Это ты у бабушки с дедушкой в выходные понабрался?       — У Марии Эр-р-ратовны!       — Конечно, конечно... Фразу «чтоб ты сдохла» тоже у Маши выучил?       Марк шмыгнул носом и, недолго думая, сказал:       — Это свехру свервиви, Маша быва звая...       — Потрясающе. Марк, знаешь, если ты не будешь говорить такие фразы, у тебя намного быстрее появятся друзья.       Вот открытие. Иногда для того, чтобы кому-то понравиться, надо не только что-то делать, но и чего-то не делать. Мир людей стал сложнее в два раза. Сложность его в принципе росла, как сказала бы сегодня Василиса, с экспоненциальной скоростью: бабушка учит одному (дедушка все время читает чьи-то мемуары и бурчит «это правильно»), мама и папа — другому, воспитатели — третьему, а детям в группе все не то и не так. Марк мог бы расстраиваться из-за этого гораздо сильнее, чем плакать пару раз в день, если бы не единственный в мире человек, который ничему не учил и никогда не отворачивался из-за каких-то глупостей.       Мама попрощалась с охранником и открыла дверь, придержала, пока Марк сосредоточенно переступал через порог. Выступ на полу у главного выхода был слишком высоким для маленького ребенка, многие родители брали детей на руки и переносили их на улицу. Мама тоже так делала, когда Марк был помладше, и сейчас его распирало от гордости — он может выйти на улицу сам. Снаружи воздух был влажным и свежим, асфальт еще не просох после недавнего ливня. Голубое небо наполовину заволокли облака, сквозь которые просачивались лучи солнца. Листва на деревьях и кустах поблескивала от капель дождя, люпины склонили соцветия, возле маленьких луж под ногами раскинулись червяки. Марк аккуратно огибал их, а если невзначай наступал или видел, как наступала мама, то поджимал губы и опять чувствовал себя набитым гороховой кашей. Скрипнула металлическая калитка, выкрашенная в желтый цвет; недалеко от детского сада тетя Рита играла вместе с Веней в классики. Тетя Рита любила иногда носить парную одежду, и сегодня это были джинсовые комбинезоны.       Марк заломил ручки, разулыбался — второе солнце, честное слово, — запрыгал на месте и побежал навстречу. Появление Вени срабатывало так же, как появление матери, отчего хотелось смеяться без причины, танцевать без музыки, прыгать, носиться всюду.       — Венечка! — выкрикнул Марк.       От тети Риты подхватил когда-то и тоже привык называть Веню уменьшительно-ласкательным именем. А он такой взрослый, в сентябре в первый класс, потому называл Марка как есть, безо всяких искажений. Всевозможные прозвища пристанут потом: после отдыха в египетском ол-инклюзив — Марко Поло, от бабушки — Марковка, итальянская версия — Марчелло, и множество других. Веня едва успел развести руки, чтобы обнять, как Марк врезался с объятиями первым и даже забыл, как выговаривать букву «р», отчего сказал: «Пивет!» Тогда у Вени были волосы родного цвета, точно такого же, как у Марка. Различия в чертах лица не успели проявиться, и выглядели мальчики практически одинаково. Не совпадал только цвет глаз, и Веня в целом был крупнее, выше на голову.       — Маричка, здравствуй, — сказала тетя Рита и взъерошила Марку волосы.       Он отлип от Вени, задрал голову и сложил ладошки на макушке, защищаясь от рук тети. Ей всегда надо было то волосы взлохматить, то в «стенка, стенка, потолочек» поиграть. Веня из такого уже вырос, пришлось за племянника взяться.       — Здвавуте, тетя Р-р-рит-та!       — Как ты рычишь хорошо, — она засмеялась и приобняла Таисию, которая подошла и тихо поздоровалась.       — Здрасьте, теть Тася!       И мама смеялась — теплым бархатом, подбитым хрипотцой; и тетя Рита смеялась — чистым щебетом. Она достала из сумки две синие баночки черного чая с персиком и вручила Марку и Вене.       — А мы за хомяком идем! — сказал он.       — Мама-а-а, я тоже хочу… — Марк задергал маму за подол платья.       — Нам зачем два хомячка дома, а?       Мама присела на корточки и легонько ущипнула за щечку, взяла банку чая и вскрыла ее, отдала Марку и помогла аккуратно отпить. Веня свою банку вскрыл сам, отхлебнул и подбежал к футбольному мячу, лежащему возле склона, поросшего выгоревшей травой.       — Марк!       Марк закусал кулачок и вернул маме чай, ринулся вслед за Веней. Он пнул мяч и двинулся к нему, замедлился, потому что один его шаг равнялся двум шажкам Марка, который тотчас бросился вперед. В груди щемило от предвкушения, что он вот-вот нагонит мяч и тоже пнет по нему, щемило от того, что где-то рядом бежит Веня и улыбается, а сзади идут мама с тетей Ритой, а сегодня зоопарк.       О чем мы с тобой говорили? Мы вообще о чем-то разговаривали? Нам было это нужно? Мы просто бежали и пинали этот чертов мяч, пили холодный чай и знали, что в выходные поедем на дачу к Маше, а там и вишни поспели.

      Боже, как я скучаю.

      На пороге нет безвкусных сапог из змеиной кожи, лишь изящные зимние ботильоны, а в воздухе вместо ядреных духов вперемешку с перегаром — нотки кокосового шампуня, ненавязчивые цветы, подернутые яблоком. Табак в них тоже просачивался, и это единственное, что напоминало о присутствии бабушки. «Мама», — сердце от этой мысли осторожно задребезжало, боясь спугнуть столь редкую гостью. Когда мы в последний раз виделись дома, два месяца назад, кажется?       — Мам?       Она вышла из-за стены со стороны кухни, с Чучей на руках, и вроде счастливая до живого блеска во взгляде, но все равно усталая до жути. Словно только-только пришла после долгого рабочего дня домой — Марк помнил это выражение лица из детства.       — Смотри, кто приехал, кто приехал? — ласково сказала она Соне и почесала ей за ушком, протянула Марку.       А Соня признала: моргнула дважды, глазки раскрыла шире, даже вырваться попыталась. Подросла, силы на это у нее уже были.       — Дай сначала руки помою, — пробормотал Марк, снимая пальто.       — Не хочет с тобой здороваться, да? — сказала мама и поцеловала Марка в щеку. В нос забил аромат вина. — Голодный, да? Я картофельную запеканку сделала, будешь?       — Буду.       — А с рукой что такое?       Мама обхватила запястье и развернула перебинтованную ладонь к себе, поднесла ближе к лицу.       — Порезался, ничего страшного, — отмахнулся Марк и убрал руку от матери.       — Чем порезался?       — Да ничем, так, ерунда. Тарелку разбил, осколки собирал.       Он прижал одним носком пятку другой ноги, стянул ботинок, как ни за что бы не сделал при Маше. Разулся, повесил пальто на крючок, ушел в ванную и спросил следом:       — Мам, а где Маша? Я не против, что ты приехала вместо нее, просто мы с ней договаривались.       — Скури…       Шум воды из-под крана заглушил окончание реплики. «... лась», — мысленно завершил Марк. Нет, а что это значит, скурилась она лет тридцать назад, если не больше, а что, кровью, что ли, харкать начала, что случилось-то, умерла, ну, нет, мать бы такой спокойной не была и не молчала бы, сразу бы позвонила. Струя, бьющая по рукам, разразилась необычайно громким потоком. Она состояла не из воды, но из сменяющих друг друга вариаций произошедшего, значений, которые мама вложила в единственное слово. Мама произнесла его так, словно говорила, что сейчас январь и на улице лежит снег.       — В больницу ее положили обследоваться, — продолжила она, когда Марк выключил кран. — Ты что, не созванивался с ней на днях?       А зачем созваниваться, у Маши же все железно, сказала: «До шестого включительно», значит, до шестого будет. Марк пытался припомнить хоть один случай, когда бабушка нарушала обещания, но ничего не мог отыскать в запылившихся полках разума.       — Рак, что ли?       — Да какой рак, не наговаривай. И так мы с Ритой все нервы с ней истрепали.       Если мама даже с сестрой не могла управиться с Машей, все было куда серьезнее. Марк вытер руки полотенцем, поджал губы и невольно нахмурился, а в ушах сразу возник голос бабушки: «Не хмурься, Маричка, морщинки будут». Вот и себя приучила так, лоб ее вне зависимости от эмоций оставался недвижим.       — Она ж не любит больницы.       — Не любит. Знаешь, что на дорожку нам сказала? Что мы змеи две, а вот Маркуша приедет, по первое число всем будет. Это ничего, не переживай, вылечим…       Марк захватил с полки под зеркалом резинку для волос и сделал на ходу низкий пучок, пока шел в комнату. Сбросил с себя вещи в кучу, переоделся в домашние штаны и пуловер. Из противоположного конца коридора доносился глухой стук посуды о стол и звон стекла. По дороге на кухню Марк замер возле дверей в гостиную. На кровати — покрывало без единого залома. В воображении она предстала развороченной, с двумя одеялами и тремя людьми. Незаметно внизу подкралась Соня, занялась любимым делом — взбираться по штанине до колена и свисать оттуда. Марк аккуратно отцепил коготки и взял мурчащего как трактор котенка на руки, зачесал пузико и понес с собой.       На выключенной плите остывала запеканка в стеклянной форме, стол был заставлен овощными нарезками, икорницей, корзинкой с белым и серым хлебом. Соня встрепенулась и стала облизываться. Марк подошел к тумбе с разделочной доской, взял палочку свежего сельдерея и зажевал ее.       — Она ж сбжит с бльниц, — сказал Марк.       — Солнце, прожуйся.       Мама разделила лопаткой запеканку, разложила по тарелкам две порции и отнесла их к столу.       — Вино будешь? — спросила Таисия и взяла открытую бутылку белого полусухого с тумбы.       — Мам, я говорю, ей моча в голову ударит, и все. В одном халате побежит в ближайший алкомаркет за винищем и сигаретами, а курить ей и пить, я так понимаю, запретили.       — Мы предупредили врачей, что она буйная, — громким шепотом ответила мама, словно Мария Эратовна где-то за углом подслушивает. — Договорились с ними по-человечески, приглядывать за ней будут.       — Сколько ты выпила?       Когда мама разлила вино по бокалам, в бутылке ничего не осталось.       — Да бокальчика два-три.       — Женский алкоголизм не лечится.       Марк присел на корточки и опустил Соню на пол, пожелал приятного аппетита и сел за стол вместе с матерью.       — Ой, скажешь тоже, у меня выходной, могу позволить... Солнце, ты лучше скажи, завтра во сколько из дома выезжаешь?       Воздух сделался до того тяжелым, что загнать его в легкие не представлялось возможным. Всю неделю Марк сколько угодно откладывал мысли о билете на электронной почте, а седьмое января вот, уже завтра. Так и до экзаменов недалеко.       — С кем я ее оставлю? — Марк кивнул на котенка. Мама даже оторвалась от бокала и посмотрела в глаза, чуть склонив голову набок.       — Я послежу. Билет у тебя во сколько?       — Тебе работать не надо? — спросил Марк и принялся за еду. Брал он крупные куски и почти не жевал, отчего запеканка жгла рот и сползала в глотку со спазмом.       — У меня всю первую половину января отпуск. Отдохнуть хочется. Солнце, еда никуда не убежит, не спеши.       Марк поклялся себе, если мама опять назовет его «солнцем», он взорвется на миллиарды лет раньше. Несмотря на это, он все же послушался и перестал давиться, а затем осушил бокал наполовину.       — К бабушке в больницу, типа, ездить не надо?       — Пока Рита за ней смотрит. Я тоже иногда буду приезжать. Хочешь, вместе как-нибудь съездим, после Питера?       Марк почувствовал страшное желание закурить, хотя и так прикончил сигарету перед подъездом. Надо было остаться у Василисы на ночь, приглашала же. Василиса бы точно никуда не отпустила завтра, да и Марк бы вряд ли сумел выпустить ее из рук.       — Я тебе чемодан привезла хороший, небольшой, ты же всего на неделю поедешь?       — У меня нет обратного билета.       — О, — коротко отозвалась мама и задумалась, со всей тщательностью разрезая блюдо на одинаковые кубики. Она не положила в рот ни кусочка, зато от вина ничего не осталось. — Наверное, Веня просто забыл тебе прислать его, конечно, он купил обратный билет. В крайнем случае позвонишь или напишешь мне, я пришлю тебе денег. Я тебе скинула на дорожку, видел? Если кончатся, ты пиши.       — Видел, спасибо. Мам, а Веня сказал тебе, что я на неделю к нему еду?       — Да, он сказал, что ты к экзаменам в Москву вернешься… Слушай, почему я знаю больше тебя?       Мама отложила приборы и откинулась на спинку стула, взяла бокал и покачала его в руке.       — Вы с ним как неродные прямо стали. Помнишь, как липучки две ходили в детстве, когда ты в садике был? Забирали тебя все вместе. «Веня, Веня!» — сколько восторга было!       Губы мамы растянулись в улыбке, а на щеках зарумянились яблочки, отчего и самому улыбнуться захотелось. Так, на секунду, потому что тогда и правда все было хорошо. Тогда, в прошлом настолько далеком, что дорога до него ощущалась как путь пешком из Москвы до Перми.       — В Питер тебя надо было отправить учиться, — продолжила Таисия. — Это папка твой с аттестатом проносился, заныкал. Так и так бы не успели оригинал отдать. А ты почему в Питер не подавал документы?       — А зачем мне Питер, тут квартира своя, все есть.       За то время, что мама говорила, Марк успел доесть запеканку и приступил к черной икре и свежим овощам.       — Весь в Машу, — вздохнула мама и подперла рукой подбородок. — Как в Пермь-то съездили? Василису проводил?       — Проводил. Да все нормально, город посмотрели, отморозили все на свете.       — А ты в своем пальто поехал, я тебе говорила, бери потеплее что-то. Не простудились?       — Не, мы грелись сразу, — ответил Марк и откашлялся.       На сердце напала тоска по занесенному снегом городу с метровыми сугробами. Мороз, который прежде сулил смерть, теперь представлялся спасением, с которым не пришлось бы никуда ехать завтра. Может, и впрямь стоило все бросить в аэропорте и уехать с Василисой туда, где никто не достанет, куда-то в Сибирь.       Марк поблагодарил за ужин и поднялся с места, отнес грязные тарелки и приборы в посудомойку, бокал — в раковину. Взял сухую новую губку (интересно, мама это прибралась или Маша, конечно, мама), набрал средства для мытья и включил теплую воду. Позади раздался голос мамы, она подошла к плите и заговорила громче, чтобы проникнуть сквозь шум из-под крана и вытяжки:       — Солнце, ты не хочешь вернуться в автошколу, экзамен сдать? Тебе же всего ничего оставалось. Папа машину отдаст, я поговорила с ним, ему она не нужна. Продавать если только. Ты почему бросил? Немного же оставалось.       — Не хочу, — бросил Марк через плечо.       Сцепленные зубы и тщательное мытье бокала под обжигающей водой — вместо взрыва, который вот-вот можно будет закурить на холодном балконе. Мама же не виновата, что решила собрать все, что так бесит. Мама так редко бывает здесь, а поссоришься — вдруг уйдет насовсем. Впрочем, рано или поздно она все равно уйдет, всегда уходила.       — Ты не хочешь брать папину машину? Ты скажи, придумаем что-нибудь, да хоть новую купим. Марк, ты потом еще сто раз спасибо скажешь. Хочешь, просто права получишь, бог с ней, с машиной.       Марк выключил воду и стянул полотенце с ручки навесного шкафа, принялся натирать бокал и вполоборота развернулся к матери.       — И что? Получу права, разучусь, смысл?       — Мы же договорились в одиннадцатом классе, что ты сдашь на права, помнишь?       — Да, только тогда я не знал, что не смогу сосредоточиться за рулем. Мам, я постоянно куда-то отлетаю, у меня расфокус в глазах, я его вообще не контролирую. Я не хочу сбить кого-то.       — С учебой же у тебя все хорошо было?       — В учебе башкой думать надо на листочке бумаги, а не в пространстве ориентироваться… Мам, ты сама знаешь, что у меня с концентрацией. Даже если я сдам на эти права и получу их, в первый же месяц от тачки и меня ничего не останется. Неважно, мотоцикл или машина, да хоть фура, я просто не могу ехать и думать про миллион вещей, чтобы никуда не врезаться.       На слове «мотоцикл» мама отпрянула от плиты и вернулась к нетронутой порции за столом. Краем уха Марк слышал, как лязгает нож.       — Ты привыкнешь. Я же как-то езжу. А про мотоциклы не начинай.       Последняя фраза прозвучала таким сухим низким тоном, которым мама обозначала крайнее недовольство, презрение, и которым говорила так редко.       — И что, если я захочу харлей какой-нибудь, ты мне запретишь?       Звон и стук заставили оглянуться — вилка и нож лежали крестом на тарелке.       — Начерта тебе харлей этот? Чтобы ты разбился где-нибудь насмерть?       Глаза мамы округлились и заблестели. Марк перестал натирать бокал и поставил его на тумбу. Из-за этих глаз спорить и доказывать, что и на машине можно вполне себе разбиться, вовсе не хотелось.       — Мам, — тихо заговорил Марк, — я пошутил. Я не знал, что тебя так мотоциклы задевают, прости.       — Да это ты прости, я перепила, видимо, — ответила Таисия и проморгалась от слез.       Несколько секунд она смотрела прямо перед собой совершенно пустым взглядом, потерла верхнюю губу указательным пальцем. После чего подобрала вилку и стала наконец есть.       — Мам, у тебя случилось что-то? Хочешь, можем поговорить.              — Ничего не случилось.       Марк закусил щеку, вспоминая, как мама ему рассказывала, что родители ни в коем случае не должны меняться местами с ребенком, искать у него защиты и прочее. Все моменты, когда Таисия наконец делилась чем-то с Марком, были скорее констатацией факта.       — Можешь сейчас забыть, что ты работаешь психологом? — выпалил он, тут же смягчился и спросил осторожнее: — Мам, это с разводом связано?       — Я ни с кем не развожусь. Если это произойдет, ты будешь первым, кто об этом узнает.       — А что с Назаром?       — Марк, пожалуйста, хватит, — ответила мама, положила приборы и соединила перед собой ладони как бы в молитве, прикрыла глаза. Затем посмотрела на Марка и продолжила: — Что ты хочешь услышать? Что я оставлю без отца маленьких детей?       Мама задела переключатель, из-за которого Марк мгновенно превращался в мальчика девяти лет, который ничего не понимает и глотает сопли и слезы. Ему пытаются что-то объяснить, но ничто не может пробраться сквозь гул в ушах.       — Марк, мы с тобой про это говорили. Я пыталась с тобой аккуратно разговаривать, но ты... Дело не только в Маше, у меня были причины.       Что за блядские причины оправдывают твой уход из квартиры, из жизни, забытые дни рождения, отказы на мои просьбы забрать жить к себе? Почему ребенок вообще должен просить мать об этом, если у нее есть деньги, есть все, чтобы жить вместе? Послеродовая депрессия не начинается внезапно спустя девять лет. И этот гребаный взгляд — как ты все время смотрела то над головой, то куда-то в сторону, но никогда не смотрела мне в глаза, и начала это делать лишь в последние пару лет. Мне остается гадать, стыд это или нечто другое, но, знаешь, мне все равно.       — Какие причины, мам? А если бы не было ни папы, ни бабушки, никого, кому можно ребенка сплавить? Что тогда? В детдом отдала бы?       — Марк, я не «сплавляла» тебя. Поверь, с Машей тебе было лучше.       — Почему тогда Нике и Саше с тобой нормально? Что такого есть у них и нет у меня?       Марк и сам не заметил, как перешел на полукрик, а бокал поставил на тумбу на тот случай, если опять сожмет его слишком сильно.       — Ты просто ненавидишь меня, признай уже. Что ты, что папа. Откупаешься бабками, успокаиваешь совесть. Конечно, Марк, езжай в Пермь. Езжай в Питер, будь подальше отсюда. Сдай на права, Марк, тебе же оплатили автошколу. Забери папину машину, возьми новую тачку, скажи «спасибо» и подавись ключами от квартиры.       Марк бы долго еще говорил, но с третьего слова зажалел, что не может отмотать назад, а там и посыпалось. Неблагодарная мразь. Глаза матери вновь заблестели, хотя держалась она хорошо. Или просто смертельно устала — до того безжизненным сделался ее голос:       — Марк, моя мать и твоя бабушка кашляет с кровью. Прекрати.       — В смысле «с кровью»?       — В прямом. Мы обязательно с тобой обо всем поговорим. Сейчас не лучшее время.       Марк покинул кухню с комком в горле, надел пальто и нашарил в кармане сигареты с зажигалкой. Лучше бы мать наорала в ответ, чем говорила этим сухим тоном. Глухая защита отражала весь поток воспаленных, прогнивших мыслей внутрь себя, после чего оставалось пройти до зеленых вонючих баков на углу двора, залезть туда и никогда не выбираться наружу. Когда Марк вернулся, мама ела запеканку и смотрела на нее как на живого человека, которого приходится есть, потому что нет другого выхода. Это явно было не в первый раз, судя по отсутствующему взгляду. Марк хотел было извиниться, но не смог ничего выжать из себя, да и жалости наскрести был не в силах. «Не лучшее время» десятый год. Жизнь отрезала ровно столько, сколько Марк мог вынести, а мамино «обо всем» норовило стать началом весеннего половодья, которое разразится в январе.       Марк просеменил мимо матери по направлению к балкону. На пожарном закутке внизу стояла импровизированная пепельница из-под банки с икрой. Наполовину в окурках, наполовину в снегу. Пол и парапет замело сантиметровым слоем, белый двор виднелся снаружи, кое-где в окнах мелькали разноцветные гирлянды. О чем мама хотела поговорить? Она правда хотела? Она не сказала ни слова против, когда ты сказал «ненавидишь». Нет, если бы она чего-то хотела, она бы не пряталась за кровавым кашлем. Маш, а с тобой что?       Мысли не исчезали с дымом, они оседали на плечах и давили тонным грузом. Что там с поездкой к Вене — думать не оставалось никаких сил, не говоря обо всем другом. А подумать было нужно: расставить толстенные папки со сканами воспоминаний и дотошных знаний о человеке, вроде того, на какой стороне зубов он жует еду или чего боится. Вместо этого получалась миска молока с тающими ванильными и шоколадными шариками сухого завтрака. И пока Марк направлял шарики в зависимости от цвета то в одну, то другую половину миски, они разбухали, отдавали вкус молоку и становились не более, чем крошками хлеба, брошенного на корм уткам. В конце концов все исчезало в общей массе без шансов что-либо различить. Марк не ел сухие завтраки с тех пор, как за питание взялась Маша.       Он не видел ни снега, ни зданий вокруг; перед глазами возникли очертания недосягаемого прошлого, объяснения которым найти спустя десять лет было невозможно. Мама с кем-то говорит по телефону, страшно плачет, ее лицо подобно мятой фотографии; мама сползает по стене на пол, мама никогда так не плакала. Марк утешал ее, не зная, от чего, а сам так испугался, что и спрашивать ни о чем не стал. Потом прятался за стенами и дверьми, подслушивал каждое мамино слово, копался в прикроватных тумбочках. В висках по-прежнему гудело от неизвестности.       Марк докурил одну сигарету и сразу взялся за вторую. Затем достал третью, подержал в зубах и убрал в пачку. Он всматривался в снежинки и видел вместо них пепел, видел дома, почерневшие не в ночи, но пожаре, бушующем всю неделю отсутствия. Балкон, и тот, погрузился во тьму, объятый еще день назад пламенем. Мысль о возвращении на кухню больше не казалась такой несносной, в душе начало зреть то же чувство, которое заставляло из раза в раз впускать мать в квартиру, принимать ее подарки, отвечать иногда на звонки. Что-то прямиком из детского садика, царапающих ногтей и объятий за шею, и все равно недостаточно для «прости».       Когда Марк вышел с балкона, мама доедала половину порции. Бокал из-под вина пустовал, Марк сделал бутерброды с икрой и понес тарелку в комнату. Стоило перейти в коридор, как в позвоночнике застреляла фантомная боль сразу по нескольким причинам: почему еду в комнату берешь, почему матери грубишь, почему сутулишься, почему ботинки снимаешь без ложечки. Конечно, Маша сама приносила порой еду в комнату, однако для этого нужно так плохо себя чувствовать, что тело от кровати отодрать невозможно. Марк подумал: «Если Маша умрет, спина будет болеть?», ускорился и захлопнул дверь в свою спальню, как бы сбежал от трости, будь бабушка дома. «Вот бы закрыть глаза и открыть их в спальне Тима», — продолжил он и повернул круглую защелку в центре дверной ручки.       На письменном столе возвышалась стопка учебников для подготовки к экзаменам — в Пермь Марк брал только тетради с готовыми конспектами. Он сел за стол, поставил тарелку справа и взял самую верхнюю книгу, пособие по матанализу, и раскрыл ее на страницах с несчастными теоремами о среднем значении функции. «Точка икс ноль, принадлежащая подмножеству вещественных чисел… Почему икс ноль?» — неделю назад Марк бы треснул себя по голове за такую рассеянность, тупость, а сейчас наборы из латинских букв и математических знаков превратились в сущую ахинею. Локальные максимумы, минимумы, строгие локальные экстремумы, значения базовых терминов ускользали вместе с каждым кусочком бутерброда с икрой. Рука уже потянулась к телефону, списку контактов, чтобы позвонить Василисе и узнать за пару секунд, что там за чертов ноль возле икса стоит, но в итоге Марк написал ей в «телеграм». «да это просто конкретное значение икс, которое мы рассматриваем» «f(x) это сама функция» «f(x0) это значение функции в конкретной точке» «иногда это x=0» «но ваще необязательно»

«сдай за меня экзамены»

«аххахаха» «надо было ко мне в гости идти)»

«натурой платить?»

«ага)» «да все ты сдашь ты же умный!!» «я могу на связи быть во время экзаменов» «пиши если что»

«спасибо»

      Буду ли я вообще сдавать их?       Марк продолжал читать учебник, пока не заметил, насколько бессмысленным становится скопление символов на страницах. Может, с дороги и после ужина напополам с семейными ссорами не получается. Может, с утра будет лучше, а дней до экзамена все меньше и меньше… Марк прикрыл глаза и представил, как Василиса описывает запутанные определения и теоремы простыми словами, и все так ясно. Василисе тоже отдыхать надо, и работать нужно, напрягать ее лишний раз не хотелось. Учебники сменил телефон с видео на английском, добавленными в плейлист до каникул. На иностранном языке воспринимать математику было проще, даже формулировки будто становились менее мудреными. Несмотря на это, в какой-то момент поток речи превратился в фоновый шум, отчего веки сами собой слипались. В следующий раз Марк открыл глаза, когда на экране вещала девушка о теореме Кронекера-Капелли. Ведущая так носилась с маркером, что в мыслях возникли сомнения насчет ее трезвости. Марк поставил видео на паузу и взял тарелку с крошками, оставшимися от бутербродов, и вернулся на кухню.       К тому времени все следы ужина пропали. Мама сидела за столом с Соней на коленях, гладила ее и разбиралась с ворохом бумаг, параллельно исписывая ежедневник. Вот бы сощуриться, рассмотреть, расшифровать на листках слова, да вдруг уколешься «разводом» или что там должны писать в таких документах. Марк вымыл посуду и поставил в сушилку.       — Прости за то, что наговорил. Я не хотел тебя расстраивать.       — Все в порядке, солнце.       Марк ждал чего-то еще после этой реплики, ничего не дождался и опять взял пальто, выкурил две сигареты на балконе. Вечер клонился к ночи, вещи можно собрать завтра. От последней мысли по телу пробежал разряд тока. Зачем собирать вещи? Марк вернулся в комнату и почувствовал усталость от одного взгляда на неразобранный чемодан, отнес часть одежды в стирку, остальное разложил по местам. На дне лежал увесистый сверток с крафтовой бумагой — «Один день». Бумагу Марк скомкал и выкинул, переложил книгу в рюкзак и завис возле пустого чемодана.       Он закрыл дверь в комнату, отодвинул плашку плинтуса между письменным столом и кроватью, отогнул линолеум и достал пыльный конверт с надписью «Марковке на память», подул на него, вскрыл. На колени посыпались фотографии, якобы выброшенные несколько недель назад. Марк отложил в сторону часть снимков, пока не наткнулся на фото, где целуется с Веней, полусидя на подоконнике. Пальцы придерживают его затылок, губы раскрыты, ноги оплетают талию. Сколько это длилось — жалкие секунды, минуту, две, Марк не помнил, терзаемый тогда неземной негой во всех точках своего тела и болью, пронизывающей тело кривыми ржавыми иглами. Эти чувства отдавались эхом в животе, будто наполненным жидким азотом.       — Да давай сюда, — с глупым смехом сказал Веня и забрал снимок из рук Марка, нашарил на столе черный маркер и подписал фото. — На память же.       На обороте снимка было что-то зачеркнуто: год назад Марк так пытался избавиться от надписи however far away.       — Что делаешь?       Веня держал упаковку с музыкальной пластинкой и вдавливал палец, словно пытался что-то отковырять. Ответ прозвучал не сразу, и пока Марк разглядывал светотень на лице напротив, он и забыл, чем интересовался минуту назад. Редкие лучи солнца на коже рубила мгла, царившая в коридоре и постепенно захватывающая спальню; ресницы, волосы на руках и груди, выглядывающей из-под ворота растянутой футболки, горели на свету как проволока в лампе накаливания, а во тьме становились едва не черными.       — Ставлю засечку. Чтобы в темноте найти пластинку с любимой песней.       — Почему просто свет не включишь?       — Не люблю.       Марк спрятал фото с конвертом под матрас, бросился в гостиную и чуть не сшиб по пути Соню. Она пугливо отскочила в сторону, а потом вприпрыжку побежала следом. К счастью, мама до сих пор сидела на кухне и ничего не видела.       В ушах и висках стреляло, руки дрожали и норовили выронить пластинки, которые Марк как одержимый резко выхватывал из стопки возле проигрывателя и небрежно клал на письменный стол, если никакой засечки там в списке композиций не обнаруживалось. Наконец на альбоме The Cure показалась продавленная лунка вдоль надписи Lovesong. В памяти высекались знакомые строчки одна за другой, включая ту надпись с фото. Тело зазнобило в стократ хуже, чем в уральские морозы и прикосновении ледяных пальцев, которые не возьмешь у всех на виду. Марк забрал пластинку и на подкашивающихся ногах кинулся обратно в комнату, заперся. Выгреб черные рубашки из шкафа, обмотал ими альбом и фотографии, запихал все в маленький дорожный чемодан. Сверху докинул несколько пар носков, белье. Вообще, собираться второпях и с горячей головой — это не про восемнадцать лет и взрослого человека. С такой мыслью Марк продолжил укладывать вещи без спешки, главные секреты уже надежно спрятаны. Неторопливые сборы действовали подобно медитации, только ноги и руки до сих пор трясло, и тело бросало то в жар, то холод.       В рюкзак Марк положил только самое необходимое: флакон парфюма, тетради с конспектами и «Один день», рассчитывая начать его чтение в глубокой тоске. Она непременно нападет на него в Питере, не сразу, но стоит чуть-чуть подождать. Хотел взять рисунок Тима с собой, но рисунок напоминал икону, а в себя Марк этим вечером почти не верил. «Я не такой», — думал он, глядя на спящий портрет с безмятежным лицом.       — Ты вчера говорил что-то про «реальную тему».       — А, это...       Веня вскинул подбородок и всмотрелся размытым взглядом в несущие точки-опоры реальности. Медленно, он повернулся и пикировал черными глазами на Марка, так что сердце его задрожало в трепете от пробудившегося древнего страха. Нет, не животного — то был страх столь старый, не то, что как мир, но как тысячи вселенных, по крайней мере.       — Лора только послезавтра вернется, — сказал Веня, пристально смотря на Марка сверху вниз. — Марк, ты мне доверяешь?       Марк молчал.       — Представь, что между нами пропасть. Выступ, на котором ты стоишь, осыпается. Ты либо прыгаешь и надеешься, что я тебя поймаю и вытащу, либо рухнешь вниз. Но что самое главное — если ты прыгнешь и я тебя поймаю, ты должен схватиться за мои руки. Ты должен хотеть, чтобы я тебя вытащил. И хотя это твой единственный способ выбраться, ты должен выбирать его не потому, что у тебя нет альтернативы. Ты выбираешь это, потому что доверяешь мне.       — Все так радикально, — пробормотал Марк, подобрал со стола дольку темного шоколада и закинул его в рот.       Веня раздраженно выдохнул и потушил сигарету о блюдце, служившее пепельницей.       — Помнишь, о чем мы говорили? Ты буквально сойдешь с ума. И если тебе станет так страшно, что ты поверишь в бога и начнешь ему молиться, лишь бы это прекратилось, — помни, единственным твоим богом буду я.       Кожу пробили мурашки, ладони и стопы вспотели от воспоминания того вечера и четырех затяжек из рук Вени. Спустя год и два месяца Марк сомневался, правда ли он очнулся после той вечности, пролетевшей в реальности за пятнадцать минут. Может, это все сплошной трип, который однажды закончится. Раньше Марк проворачивал в памяти разговоры с теми, кто оказался за гранями трезвого восприятия, искал всевозможную информацию о них в интернете. В глотке до сих пор становилось сухо, когда голову окутывало осознание, что он полностью понимает их и в то же время не хочет понимать. Глаза Вени, бесконечно темные, — первое, что удалось различить после перерождения. Нет, язык не поворачивался назвать это возвращением, протрезвлением, и Веня это так не называл. Разум вынесло за любые вообразимые границы, дорога обратно забылась, даже Веня забылся, и не было вокруг ничего, что напомнило бы о себе самом. В начале, когда в ушах нарастал гул и сознание стремительно утаскивали космические просторы, Марк еще помнил, кто такой Веня, хотел спросить, а как протрезветь, я передумал, но не смог пошевелиться.       Марк глотнул ртом воздух, уставился на собранный чемодан под ногами и рюкзак. Прошлое драло кожу изнутри, трясло все тело, ну же, что ты здесь делаешь, черт возьми. Поверх обрушилась смертельная усталость после перелета, разговора с матерью и адских билетов, отчего голову помутило. Марк выкурил перед сном пару сигарет, принял наскоро душ и поменял бинты, а волосы решил вымыть завтра, чтобы не свалиться в обморок прямо в ванной. Квартира покрывалась черными точками, и пока она не затонула в них окончательно, Марк поплелся на кухню выпить воды. Мама сидела на диване, подоткнув под себя ноги, и читала маленькую книжку — судя по разваливающейся тонкой обложке, что-то из бульварных романчиков Марии Эратовны. «Вот нормальных книг дома нет», — подумал Марк и прислонился боком к тумбе, чтобы не свалиться в ожидании, когда эта чертова вода из-под тонкого крана с фильтром соизволит наполнить стакан. Это потом, сначала стакан достать надо, вдобавок — с верхней полки.       — Бледнющий, как смерть, — сказала мама, оторвавшись от книжки. — Тебе давление, может, померить?       — А смысл? Я и так спать иду, — прозрачным голосом ответил Марк.       Под руку первой попалась кружка, выскользнула из пальцев и разлетелась по плитке до самого стола. Марк безразлично посмотрел на сужающиеся осколки с восточным орнаментом, и так завис, с рукой возле навесного шкафа.       — Так, давай ложись сюда, сейчас воду налью и давление померяем, — говорила мама где-то впереди, дотронулась до плеча и помогла дойти до дивана в обход осколков.       Марк лег и взглянул сквозь рябь на стену, где висел за рамкой плакат с надписью «Вино — злейший враг человечества». Пока мама плыла где-то сбоку вместе со звуком наливающейся воды, Марк подумал, это все так похоже на прошлое, затянутое крапинкой времени. Правда, прошлое не выпьет воду и не придет в себя, а тебе это сделать как-то придется. И когда мама присела на стул у изголовья дивана, помогла отпить воды и погладила по макушке, прежде чем уйти за тонометром, Марк вернулся в свои пять-семь лет. Так же лежал с зелеными губами, мир бесконечно давил и гаснул, мама приводила в чувство. Ничего не поменялось.       — Давление померяю, потом чай крепкий выпьешь, сладкое ешь обязательно, понял?       — Ага… Мам, ты все еще хочешь, чтобы я в Питер уехал?       — У тебя эти приступы быстро проходят, сам же знаешь. Не будет же Веня сдавать билеты, дорогие.       — А если мне завтра будет плохо?       — Марк, не наговаривай.       Марк закрыл глаза и приподнял руку, чтобы мама зафиксировала повязку для измерения давления. В несколько секунд она сдавила мышцы словно бы до кости. Марк всякий раз думал, его рука вот-вот лопнет, но манжета всегда сдувалась.       — Пониженное, — сказала мама, снимая повязку. — Полежи немного, потом чай выпей и спать иди. Не кури больше сегодня, понял?       Марк едва кивнул, он так и не открыл глаза. Подошва тапок соприкасалась с плиткой, осколки сталкивались с пластиковым совком, вода бежала из-под крана, щелкнула кнопка электрического чайника. Бряцание посуды, стук чашки о столешницу тумбы, журчание заварки, шорох коробки с шоколадными конфетами. Наконец, мама не издала ни звука — наверное, сложила руки и прислонилась к тумбе. Спустя пару минут голова почти перестала кружиться, но то было ложное ощущение. Марк знал: стоит подняться на ноги прямо сейчас, и до второго полуобморока недалеко. Он присел за стол, подпер голову рукой и другой стал закидывать в рот конфеты; пересохший рот наполнился слюной. Мамы рядом больше не было.       Курить хотелось адски: до зуда под кожей, который не утешить ногтями; до тремора в руках, пускай тряслись они явно от переизбытка сигарет. Одно «хочу курить» в голове, покрывшее саваном все остальное. Марк глотал конфеты, почти не жуя их, запивал горячим чаем. Обжегся так, что кожа с неба точно сползет, но продолжал пить, уже не чувствуя никакого вкуса. Гонял в голове, как Веня названивает и спрашивает, почему не приехал, как будто не знает ответ. Веня приезжает в Москву, а ключи у него есть. Сидит на кухне, что ему.       Позднее, после чистки зубов и ровно перед тем, как Марк наконец уснул, на него вдруг напал порыв — вскочить с постели, разобрать сумку, спрятать фото. Остаться, завтра встретиться ненадолго с Василисой, утонуть в билетах, дождаться девятого числа и встретить Тима с самолета. Как он там? Личные сообщения не читает. Со Стасом, поди, напился... «Завтра», — коротко подумал Марк, прежде чем погрязнуть в бирюзе беспамятства.       Незримый хаос разражался приглушенными речами и криками, смехом, сигаретным треском и вкусными выдохами, выкрученными в колонках на максимум. Первобытная тьма не позволяла рассмотреть источники гомона, он облегал кожу, вонзался в нее и обращался наростами, такими, какие бы выросли на теле, полежи оно в коралловых рифах или во льдах вечной мерзлоты. Глаза ослепил вспыхнувший впереди большой костер — среди языков пламени спал Веня, не тронутый ими. Вокруг плясала обнаженная Василиса, отчего-то без единого чернильного пятна и с длинными волосами, верещала и подпрыгивала, вскидывая руки к огню, но никогда не оборачиваясь в сторону Марка. Он посмотрел выше и заметил едва освещенное, спокойное лицо Тима, необъятное, как если бы сам бог взял в руки Землю и принялся рассматривать свое творение. Марк никак не мог уловить очертания лица, расплывающиеся и принимающие то лосиноподобную морду, то человеческий облик. Равнодушный к пляскам Василисы, недвижимый взгляд темно-серых глаз, подернутых алыми всплесками, приковал костер. Даже когда Бестужева подскочила к застывшему на месте Марку, увлекла за собой, Тим все еще гипнотизировал жадные всполохи. Огонь постепенно согрел замерзшие конечности, расплавил наросты и проник под кожу вместо них. Марк шел вдоль диаметра костра, пока Василиса танцевала за спиной тысячный круг подряд, и с нежной радостью наблюдал за тем, как Веня сгорает без дыма, превращается в обугленный скелет, и дышать вдруг становится так легко.       Завтра наступило с неподъемной головой, окутанной пульсирующей болью в висках, мерзкой тяжестью в легких, теплой рукой матери. В носу стоял воображаемый запах костра из ушедшего сна. Мама убрала волосы за ухо и мягко сказала, чуть Марк разлепил глаза:       — Солнце, пора вставать, поезд через четыре часа.       «Какое я солнце?» — подумал Марк, слабо кивнув в ответ матери. Вечно унылое, раздраженное, заволоченное тучами, угасшее в полярной ночи. Солнце, которое не взойдет над самоубийцей, на шее которого не смыкается петля. Звезда, пережившая взрыв и теперь существующая в виде карлика, едва ли напоминающего былое величие. У Марка с детства кружилась голова от мысли, какое огромное расстояние разделяет Землю и звезды, если их свет достигает нас спустя миллионы лет. Мама ушла.       Марк уставился на железную сетку, подпирающую матрас над головой. Под этой сеткой лежал Тим в конце сентября и сходил с ума, о Вене почти не думалось, а Василисы вовсе не существовало. Тим до сих пор лежал здесь, обнимал со спины горячими руками с мягкими рыжеватыми волосками на них, прижимал к такой же горячей груди и целовал в шею колючими обветренными губами. Он шептал: «Зачем тебе это?» Тим сжимал пальцы Марка, сдавливал до невыносимой боли, и сколько бы он ни пытался вырваться, у него ни черта не получалось. Связки словно удалили, кричать было бесполезно, да и кто бы помог — Василиса, сидящая возле постели на корточках? Бестужева целовала в лоб и тихо говорила: «Все так, как ты и хотел».       В комнате никого не было. Руки страшно болели, швы — ни при чем, и в этот раз Марк не понимал, по кому скучает, кто ему сейчас нужен. Потянулся к телефону, так и не взял его, медленно поднялся с кровати. Под письменным столом лежал чемодан. В нем — одежда, пластинка с этой сраной засечкой, якобы выброшенные фотографии. Сознание пробегало одновременно по всем возможным сценариям двух развилок — ехать или не ехать, — давилось и сползало в сердце. В ушах проскользил тонкий звон. Марк так и нашелся с ответом перед самим собой, зачем ему этот чемодан, оделся и ушел в душ.       «Я всегда знал, зачем мне это. Знал еще до того, как Веня купил билет», — просвистело в голове под шумом воды. Вчерашняя тревога растворялась в горячих струях, греющих тело после зимней ночи. Сердце успокоилось и перестало рваться прочь из груди, внутренний маятник слабо и оттого противно колебался. Мысли о Тиме и Василисе предсмертно трепыхались, выброшенные куда подальше. Окажись на их месте Веня, это была бы такая же отчаянная жалкая попытка сдержаться. Цугцванг, вот это слово, которое люди любят лепить, чуть запахнет дерьмом в обе стороны. В жизни нет никаких шестидесяти четырех клеточек и ферзей, партия не закончится, тебе вдыхать твой провал каждый день.       Каково тебе использовать их?       — Я никого не использовал.       Маралин на миг выкрутил кран до упора влево, подождал, пока тело обдаст ледяными иголками, выключил воду и вылез из ванной. Подумать времени будет предостаточно — ближайший час сборов, утренние сигареты, дорога до вокзала, до Питера.       Запотевшее зеркало исполосовали широкие мазки отражения. Бритва, особенно острая, не оставила никаких следов щетины. Сегодня даже без порезов. Марк прошелся пинцетом по волоскам, выступающим за край формы бровей; нанес крем на кожу. Бледность вкупе с синяками под глазами никуда не денешь, это вросло. Марк повернул голову немного вверх и влево, наискосок вправо, осмотрел лицо во всех ракурсах, но так и не убедился, достаточно ли он красив. «Некрасиво», — подумал он и задержался на прямом взгляде утомленных и бессветных глаз. Это тоже вросло.       — Не кури, — сказала мама, когда Марк пришел на кухню. Мама насыпала корм Чуче и погладила ее по спинке, та выгнулась и довольно зажмурилась.       — И тебе доброе утро.       Марк сел за накрытый стол с французскими тостами. «Тим любит такие», — всплыло в памяти одно воскресенье с Карельским, отдавая вязкой горечью ссоры и первым спазмом в ладонях. Марк тут же растерял аппетит, подумав, будет ли это воспоминание что-то значить через несколько часов; взял пару тостов и стал разрезать их на кусочки. Мать села рядом и молча принялась завтракать, так же неторопливо и неголодно. Как будто с вечера оба устали, стоило выскоблить какой-нибудь лепесток с айсберга, взрощенного десятью годами.       Под конец завтрака мама спросила, собрал ли Марк с утра чемодан. Марк коротко ответил, что уже все собрал. Он еще долго жевал шоколадные конфеты и пил чай, пока взгляд не соскользнул на электронную панель микроволновки. До поезда оставалось два с половиной часа, на дорогах днем пробки. По-хорошему, выезжать надо через час. Кухня вдруг похолодела, несмотря на то, что все окна были закрыты. Марк поднес ко рту кусок тоста и тут же отстранил руку. Кожу на тыльной стороне ладони покрывали сухие розовые разводы, ногти истончились. Некрасиво.       Марк наскоро съел завтрак, поблагодарил мать и убрал грязную посуду. В ванной — снял бинты и обмотал шов новыми, стал размазывать вокруг мамин крем, пахнущий кокосом, прямо как в детстве. Вот бы вернуться назад, что-то изменить, лишь бы сейчас так не раздирало от сомнений, нужно ли ехать и как можно не ехать. Марк пытался отыскать момент, когда надо было повернуть назад, пока не стало слишком поздно, но таких моментов было не счесть.       Он поцелует меня? Он ничего не сделает? Выпилится прямо перед моим приездом? Лора красивее меня? Она будет с ним, когда я приеду? Он будет один? Он встретит меня один? Я красиво выгляжу? Я понравлюсь ему? Он правда перестал потреблять после того раза? Он мог остановиться на одной траве? Он?       Марк опомнился и резко вдохнул. Что там осталось? Высушить волосы? Проверить вещи и одеться? Заказать машину? При мысли о такси и случайном воспоминании о ночи, когда появилась Чуча, он усмехнулся: за ним никто не примчится сломя голову, его телефон никогда не разрядится. Зачем было гнать тогда к Василисе? Почему было так страшно? Она же была «просто тупой официанткой из клуба»? Она… Марк не мог найти пары слов, чтобы описать Бестужеву теперь. Она наверняка что-то строчила в личные сообщения, как и Тим. Веня тоже. Может, еще кто-то названивал, от чего предостерегал режим полета. Казалось, стоит зайти в соцсети или ответить на чей-то звонок, Марк расколется надвое и не достанется ни Москве, ни Питеру. Интернет все же придется включить: нужно заказать такси, дождаться, пока оно приедет, а там можно снова избавиться от связи.       Футляр, пропитанный смолой, обугленный кокон, — неизменно черная одежда Марка покоилась на перекладинах прикроватной лестницы. Сегодня даже носки были черными, никаких цветов добавлять не хотелось. Фальшиво как-то. Марк оделся, наскоро высушил волосы и пробежался пальцами с воском по локонам, затем перебрал содержимое чемодана; внутри перемкнуло при виде гребаной микроскопической вмятины. В рюкзаке засел «Один день», надкусывая чертов конверт с фото и пластинку. Прочитаешь за те четыре часа, что поезд будет мчаться к Московскому вокзалу? Марк закрыл чемодан и подошел к книжной полке, указательным пальцем поддел сверху корешок энциклопедии о динозаврах. Стал двигать книгу к себе, да вовремя не остановился и сбросил ее на пол.       На грохот прибежала мама, а Марк так и стоял, уставившись на пустое место среди остальной литературы.       — Марк, тебе не пора выходить? Да брось эту книжку, я уберу.       Он молча кивнул. По горлу словно ударило этой бедной энциклопедией, и попытки сказать что-либо споткнулись о болезненный комок.       — Веня звонил мне, спрашивал, почему ты не берешь трубки.       — У меня телефон разрядился, — тихо ответил Марк сквозь боль.       — Так я и поверила, что ты телефон забыл зарядить. Перезвони Вене или напиши ему, пожалуйста.       — А что сказать?       — Что ты едешь, Марк, ну, так не делается! Веня тебе билет купил, ждет, беспокоится, а ты не можешь ответить на один звонок. Я прямо не узнаю тебя, еще вчера от него не отлипал.       — Мам, я уже давно так с ним общаюсь.       — Ты выходишь? Времени мало.       Марк кивнул и прокатил чемодан к порогу. Вот бы он оказался случайно не застегнутым, упал, из конверта выскользнули фотографии, и мама бы все увидела. Ругалась бы, наверное, до дрожи в стенах. А может, решила, что «мальчики так балуются». Черт знает, насколько Веня прокапал ей мозг. Судя по тому, как он продуктивно надувал мать ради долбаной встречи за несколько дней до сессии, вероятнее было второе. Марку сделалось и щекотно внутри, и до поцелуя с ним горячо, до питерских зим холодно и колюче, и все от мысли, что все, все в каком-то гребаном чемодане, а мать ничего, кроме сигарет в куртке, не видит.       Марк подключился к WI-FI и вызвал такси, к порогу прибежала Чуча. Подача две минуты, аккурат для того, чтобы погладить ее на прощание, обуться и надеть пальто, а потом постоять перед матерью на входном коврике. Мама принялась убирать несуществующие пылинки с пальто и поправлять волосы Марка, ненароком царапая кожу головы ногтями.       — Я хотела с тобой нормально попрощаться. Мы вчера с тобой нехорошо поговорили… Я очень люблю тебя, Марк, всегда любила, даже если кажется, что это не так.       Марк не смог из себя выдавить «я тоже» и отстранился.       — Если бы ты правда любила, ты бы не отправляла меня к Вене.       — Не на смерть же. Веня с детства был твоим самым близким человеком. Ты любишь его и сам это знаешь.       «Любишь» резануло по сердцу, вспыхнуло тьмой разрядов вдоль тела и застыло в животе. На секунду показалось, что мама все знает, все, а потом Марк опомнился.       — Мам, это было в детстве. Сейчас дофига чего поменялось.       Мама сделала вид, будто никаких возражений не было, — это же опять слово за слово и все, все. Она попросила написать, когда сядешь в поезд, когда приедешь в Санкт-Петербург. Марк кивнул, забрал чемодан и вышел в подъезд.       В лифте Марк уперся спиной в кабину лифта, и в голове пронеслось: «Вот бы он рухнул». Пальцы сжались до белых проблесков на костяшках, сжимая ручку чемодана, а на щеке мерещился прощальный поцелуй матери. Как там было в древнем посте со словами выжившего суицидника: «Когда ты летишь с моста, то понимаешь, что все проблемы решаемы». Марк ничего уже не понимал, и во время воображаемого падения кабины лишь молил о том, скорее бы все закончилось. Зачем вообще ехать к Вене, вернись, поговори с матерью нормально, а нормально не будет, ей же так сдался этот Питер. Свалить к Васе — исключено. Она бы сочувствующе гладила по голове, утешила так, как умеет, но меньше всего Марк хотел утешения, жалости, потому что за такую мерзость жалеть нельзя.       Он выключил WI-FI, оставил режим «в самолете» и сел в подъехавший черный седан с белым кожаным салоном. Тариф «Бизнес» удачно отличался от «Комфорта Плюс» на какие-то пару сотен. Марк поблагодарил за предложенную воду и леденцы, вставил наушники и уставился в окно. «Я правда поеду?» — подумал Марк и вцепился глазами в дома, мимо которых проезжал тысячи раз раньше, между которых гулял, один или с Веней. Можно было бы поменять маршрут за несколько слов, отменить поездку, куда-то уехать или вернуться домой. Что же, мать не выгонит насильно. «Как будто тебя долго пришлось уговаривать», — Марк горько усмехнулся и уткнулся в ворот пальто, когда губы задрожали. Как я могу поехать, как я не могу поехать, семьдесят девять новых сообщений в уведомлении на телефоне, прилетевших после кратковременного подключения к WI-FI. Наверное, Тим с Васей в общей беседе понаписали, они могут. Может, штучек пять-десять от Вени. Может, ноль. Изолироваться ото всех так приятно, никто не тронет, когда этого меньше всего хочется. Мать, как назло, попросила позвонить, когда Марк сядет в поезд, поэтому включить связь до Питера ненадолго все же придется.       Кроме уведомлений о новых сообщениях в соцсетях, Марк успел увидеть обрывок СМС: «Абонент пытался позвонить вам…» И что нужно Василисе? Помочь с математикой? Вчера она казалась чем-то крайне важным, почему-то четверка или пятерка за экзамен были позарез нужны, а сейчас учеба и все остальное стало пылью в сравнении с близящейся встречей, о которой Марк до сих пор не мог сказать, состоится она или нет. По пылающим щекам покатились слезы, и он закрыл такие же горячие глаза. Пространство стянулось до душного метра на метр, голову закружило в проносящихся мыслях, встретимся или нет. Марк уткнулся в ворот еще сильнее, чтобы никто не видел, как он плачет, как тяжело стучит сердце, даже если смотреть на это было некому, увижу тебя или нет. В плейлисте, как назло, включился один из тех треков, которые Марк когда-то украл со страницы Вени.       Постепенно боль внутри сменилась глухим выгоревшим полем. Марк утер слезы рукавом, открыл на телефоне сохраненный PDF-файл с билетом на поезд. Ебаный бизнес-класс, ебаное место у окна, ебаное направление. Какого черта ты до сих пор сидишь в этом ебаном такси? Марк заблокировал телефон и прижался лбом к холодному тонированному стеклу. Машина ехала мягко, будто парила над дорогой. У папы тоже такая, чего бы не взял, дурак какой.       Фасад Ленинградского вокзала скромно возвышался в пару желтых этажей с часовой башней посередине, виднеющаяся кровля поблескивала мятным цветом в проскочившем сквозь тучи луч солнца. Марк вышел из такси, забрал чемодан, поданный таксистом, и остановился возле низкой лестницы, ведущей к вокзалу. Первая сигарета за день приятно отдавала в голову. До отправления оставалось сорок минут, таксист будто нарочно летел так, чтобы Марк наверняка успел на поезд. Проблема была в том, что у Марка Маралина не оказалось несобранного чемодана, медленного водителя, и приложение для вызова такси не залагало именно в этот самый момент; не было других обстоятельств, из-за которых пришлось бы свернуть с протоптанной дороги, изложенной кровью и воем.       — Молодой человек, у вас сигареты не будет?       Марк молча достал пачку, откинул крышку большим пальцем и, склонившись, протянул красные «Мальборо» девушке — она была совсем невысокой. Белокурое каре, загорелая кожа с веснушками и обилием родинок, темная помада на маленьком рту. Один глаз был спрятан под черной повязкой, другой же отливал ясным голубым с зеленоватым полем вокруг зрачка. Из-под расстегнутой короткой дубленки, подбитой искусственным мехом, выглядывало худи с надписью I ♥ DEHLI и, кажется, переводом на хинди ниже. За спиной — набитый рюкзак, размером с половину роста незнакомки.       — Спасибо… Слушайте, а вы не подскажете, как быстрее до Речного вокзала доехать? У меня телефон сдох, там общежитие есть, мне в гости к человечку надо.       Марк подумал, она бы подружилась с Василисой. Кроме каких-то схожих деталей во внешности и севшего телефона, девушка напоминала о Васе низким прокуренным голосом и неуловимым ощущением, что она в любой момент сорвется и что-нибудь выкинет. Рюкзак намекал на далекие страны, вряд ли все остановилось на одной Индии. Быть может, путешествовала незнакомка в основном автостопом, хотя вряд ли она настолько безбашенная.       — Речной вокзал, общежитие? — переспросил Марк. — У вас подруга в авиационном учится?       — Ага, такая она, инженерка…       — Как ее зовут?       — Ада Карданова, знаете?       Ада? Что-то знакомое, на языке вертится. Может, Тим упоминал, не важно. Марк достал телефон и открыл карту города, пролистал широкими жестами до дома Тима, как мысленно обозначал про себя этот кусочек Москвы.       — Нет, не слышал. Вам на зеленую ветку надо, — Марк развернул экран к девушке и стал показывать дорогу, — там по указателям увидите, в какую сторону ехать. До предпоследней станции. Потом выход второй нужен, к ТЦ выйдете, справа обойдите и вперед, там общежитие увидите.       — Ой, спасибо! А вы что, в общаге этой живете?       — Нет, однокурсники есть оттуда.       — Ну, все, побегу я, а вы не плачьте, все хорошо будет.       В груди сгущались тлеющие угли, оставшиеся от неясного «хорошо». Все хорошо будет, как же. Марк бы кинулся распинаться о том, насколько это бесполезная фраза, но что еще ожидать от путешественников и простых прохожих. Ебаная мимолетная доброта, приятная и чужая, что сдохнет за поворотом. От осознания, что просто вытереть слезы было недостаточно и лицо покраснело и припухло, воздух в легких сперло. Некрасиво, наверное.       — Будет-будет, не грустите.       Будет, как же. Что нужно, чтобы перестать об этом переживать? Время? Трех лет на расстоянии недостаточно? Разговоры по душам? С кем? Тебе стало легче после разговоров с Василисой и Тимом? Ты можешь об этом с кем-то говорить, кроме них? Сигареты покрепче? Алкоголь через день? А может, вот эта марка наконец переставит в твоей голове все так, как нужно? Может, новые четыре затяжки ДМТ изменят все, как он обещал? Может, изменит все суицид, которого никогда не случится, потому что ты не можешь так поступить со своей семьей? Нет? Как насчет сэлфхарма, ты же никогда не пробовал?       Даже если бы Веня бесследно исчез, стало бы только...От далеких, но все же всплывших мыслях о самоповреждениях, Марк вдыхал дым глубже, пока он не осел в нем до явного ощущения тяжести.       Незнакомка пропала из поля зрения. Мир обрамила черная виньетка; странное покалывание и едва ощутимая вибрация пронзили виски. Марк почувствовал, как на него валится небо, затушил сигарету и опустил голову. Скамейку он бы все равно не нашел. Тридцать пять минут, полчаса, Марк лишь догадывался, сколько времени оставалось до отправления. Он огляделся, безнадежно высматривая любого человека, который бы остановил его. Да хоть бы эта девушка с наглазником вернулась и заболтала до смерти, террористы подорвали вокзал, что угодно. Марк открыл приложение такси, построил маршрут обратно до дома. Номера выходов с Комсомольской выпрыгивали над бледно-серыми макетами зданий, иконки машин поблизости стекались к «Ярославскому вкз». К горлу хлынула тошнота, спастись от которой удалось благодаря вовремя нажатой кнопке «отменить» и убранному телефону, липкому от вспотевших рук.       Надышавшись свежим воздухом, Марк взял чемодан за боковую кожаную ручку и зашел в вокзал. Возле интроскопов с засохшей грязью на ленте и металлодетекторов никто не толпился, словно люди заранее расселись по местам, а поезда ждали одного Марка Маралина. О, вот бы в чемодане нашли что-нибудь эдакое, из-за чего взяли бы да скрутили, увезли разбираться в ближайшее отделение, и все, и никакого поезда, никакого Питера, никакого дома и никакой мамы, никаких ничего-никого. Да хоть бы пакетик с забытыми кристалликами молли — узнают ли родители, расстроится ли Ника, какое мнение на это дело обрушит Машенька, а Машенька кровью кашляет.       В чемодане ничего не нашли. За металлодетекторами развернулись арки высотой в пару этажей, над головой проплыла роспись под потолком с надвигающимся поездом с окровавленным носом и лоскутными людьми, разбитыми на мелкие плоскости. Слева проехал лифт с видимым металлическим каркасом, табло напомнило, что ровно через двадцать девять минут, седьмой путь, ну и зачем же. Мимо проносились черные силуэты, плелись шубы и замызганные шерстяные пальто. Вдоль широкого коридора бежали киоски с газетами и журналами, подарками, автоматы самообслуживания с батончиками и сэндвичами, газировкой, цветами. Со второго этажа доносились запахи жареного мяса и картошки фри, голоса наперебой и сквозь них гулкое: «Отправление поезда Москва…» Марк искал глазами свободные места на лавках, промелькивающих возле стен, но так и не нашел, — да все так смешалось, сгустилось, смеркалось, одна лишь надпись «Кофе с собой» сияла спасительной белизной. Голову вновь сковало пониженное давление, Марк вытер шершавой ладонью пот, выступивший на лбу и под носом.       — Двойной эспрессо и воду, пожалуйста, — сказал Марк, доставая банковскую карту.       За кассой слабо улыбалась девушка с черными волосами, собранными в тугой хвост, и запредельно медленно пробивала заказ. Когда Марк было решил, что сейчас она попросит оплатить, вместо этого она сказала с той же ужасной неторопливостью:       — Без газа?       А, это она пробила всего лишь кофе, черт возьми. Марк повторил: «Без газа», облокотился о прилавок и стал вращать карту в пальцах. Спустя вечность девушка наконец протянула терминал с загоревшимся экраном и суммой в триста пятьдесят рублей. Марк оплатил заказ и вытер вновь намокший лоб. Несколько прохладных глотков и что-нибудь повышающее давление, какие-то минуты и все пройдет.       Кофе по-прежнему казалось отъявленной гадостью, однако сладкого крепкого чая хотелось меньше всего. В углу прилавка Марк перевел дыхание и всмотрелся еще раз в окружающие торговые ряды, сидящих или спешащих зачем-то людей, пестрые женские платки с одинаковым принтом в листьях и перьях, качающиеся помпоны на детских шапках, подумал, что эти все магазины по-хорошему бы прикрыть и разогнать посетителей на улицу. Он выпил двойной эспрессо и сразу выкинул бумажный стаканчик, подумал, что эти бедные люди ничем разрушения планов не заслужили и не виноваты в том, что Марк Маралин приехал седьмого января на Ленинградский вокзал.       Марк отпил треть бутылки и убрал ее в рюкзак, проехал с чемоданом дальше и остановился возле стены, уставился в пол. Прочертив всевозможные маршруты вдоль стыков между плит на полу, он поднял глаза и стал провожать одних людей за другими, кого-то — встречать взглядом. Нащупал в глубине кармана пальто остывший перстень. Мысли смолкли, обессиленно свалились под сердце, выключились. Марк вдруг услышал, что до отправления остались жалкие минуты, что он едва не пропустил свой поезд, и быстрым шагом двинулся на площадку. Благо, не нужно бежать и запыхаться, потому что Веня взял бизнес-класс, иначе быть не могло.       Проводница не придала значения лихорадочному блеску заплаканных глаз и раскрасневшимся щекам — подобным были наделены многие, кто опаздывал и спешил на поезд зимой.       — Молодой человек, ваши документы?       Хотя Марк никуда не опаздывал изначально, он все равно заходил последним.