Спорынья

      «Некоторым вещам лучше всегда оставаться на чердаке, где их заперли», — вывела черной капиллярной ручкой Василиса. Это был тысяча-какой-то раз, когда она пыталась вести дневник. Склеила по две страницы вместе, потому что страницы в блокноте слишком тонкие, а стихов там не так уж и много — часть из них вовсе паршивые, жить им в клею, поделом. Она не знала, откуда взялось это ощущение, но была в высшей степени уверена, что Марк больше никогда не тронет этот блокнот. Она перестанет носить его с собой, и Маралин не сможет взять его из рюкзака без спроса, а рыться у нее в гостях во всех шкафах, с учетом нескольких сожителей, точно не будет.              Вася разблокировала телефон и перевернулась на спину, лежа на расправленном диване. В «инстаграме» Лили в недрах закрепа за последние полтора года все еще висело то видео. Она и Лис демонстративно целуются, сосутся, с языком и всем, что там полагается. В груди от этих кадров уже не кипит, как в прошлом. Так, эхо жара и тахикардии, которая охватывала сердце с первой же секунды увиденного. Василиса заблокировала телефон и прикрыла глаза. Курить хочется.              «Некоторому мусору лучше всегда оставаться на свалке», — подумала она, ничего не записывая. Не запишешь, когда сама себя чувствуешь полиэтиленовым пакетиком, снующим по улицам, пока тебя кто-нибудь не впечатает в асфальт. В груди ни частого стука, ни пламени, только холодные ножи копошатся в ней, обвитые маргаритками. Лиля плела из них венки на даче последним летом, проведенным вместе. От напрасных воспоминаний Василиса открещивалась, хотя одеваться продолжала. С утра в душе даже ноги зачем-то побрила.              — Нахуя мне идти вообще? — выругалась она и натянула черные тонкие колготки поверх первой пары. Сорок ден плюс сорок ден получается восемьдесят, вот и вся математика.              Понимания, начерта все-таки куда-то идти, не прибавилось. Внутри же разрасталось — вот уже за пределы — сквозное, неумолимо несущее вперед чувство. Не впервые оно в груди возникало и заставляло творить совершенно неразумные вещи, однако отказываться от него Василиса не хотела, не сегодня. Сегодня оно до ужаса тянуло за собой и гнало со всех сторон, как бы голодный зверь стремительно подбирался по лунной тропе. От чего-то, кого-то Бестужева вновь бежала, и казалось ей, словно с каждым ее шагом она уходит, бежит, не сознает направление, главное — дальше, дальше отсюда.              Волга напоминала о теплых июльских вечерах янтарными мелкими волнами, ласково тревожащими воду. Ветра не было, и ночь опускалась ясная, полная звезд, совсем не осенняя.              — А я не могу просто, — тихо сказала Лиля, прислонившись к забору. Голос ее через слово обрушивался в пылкий шепот, говорить которым становится все больнее. — Не могу после всего этого... Летом, когда мы с тобой вдвоем… Что-то чистое в этом было, как вода, прозрачное. Все выбор сделали, ничего как раньше не будет, понимаешь? А я не хочу другого, и не будет того, чего хочу, больше ни с кем. Будет другое, но этого другого я не хочу с тобой... Ты же понимаешь меня?              — Вода прозрачная, — прохрипела Василиса с усмешкой, закрыла лицо в ладонях, растерла его.              Она крепко ударила себя по обеим щекам, как ударила себя прошлой осенью, и глубоко вздохнула. Красные отметины, кажется, не прошли, и поверх новых ожогов явственно горели старые. Как сдирать по лепестку с пиона, по слою с крапивницы на стопе, — в любом высоком или нижайшем слоге, лето семнадцатого года возможно раздевать, лишая сухих фактов и обнажая словно бы живые сердца, замершие на треклятой набережной. Наверное, полтора года для них — мало.              Василиса никогда не позволяла себе тонуть в этом, не позволила и сейчас — бессмысленно и страшно, глупо. И вообще, не было ничего, ничего не случилось. Она закурила нахлынувшее прямо в комнате, в двух парах колготок и невыносимом зуде где-то внутри плеч и за верхними ребрами, от которого бежать хотелось еще сильнее. Странно это как-то — назначать редкую встречу при свете дня. Да, встретятся они в подвале одного из баров в закоулках Москвы, выбранных так случайно Лилей, но идти же по солнцу, будь оно тысячи раз сокрыто пылью. На такую редкую встречу идти надо в мелкий снег или вовсе бесснежье, чтобы две подряд по-маралиновски выкуривать и черное пальто не мокло насквозь, будний день и прохожих не по-московски мало, а небо должно быть близким и рыжим от бесконечных фонариков.              В отражении зеркала оказалось, что вымытые час назад волосы завились в худшем беспорядке, на правом глазу так и не появилась волшебным образом стрелка, которая, к счастью, тянулась вдоль левого века. Выходить нужно было десять минут назад. Следующие двадцать минут Бестужева скакала по комнате на одной ноге в попытках нарисовать вторую стрелку, найти чистый бюстгальтер, надеть платье со сломанной застежкой и привести лаком хаос на голове во что-то вразумительное.              — Васса, дорогая, осторо-о-ожнэ! — с сильным акцентом сказал один из соседей, когда Вася столкнулась с ним по пути к прихожей. Невысокий мужчина с аккуратно стриженной бородкой стоял перед большим зеркалом, повешенным на большой гвоздь, и зачесывал мелкие кудри.              — Прости, Рамочка, спешу!              — Коза-а, — с улыбкой ответил он и покачал головой. — Успевашь хоть, нэ?              — Ниче я не успеваю! — засмеялась Василиса, накинула пальто и обулась в грязные полуботинки, которые тут же бросилась натирать губкой с черным кремом.              — Давай подвэзу, мнэ се равно в центэр надо, — предложил Арам и надел кожаную куртку с широким воротом, подбитым овчиной.              Рамочка подрабатывал охранником в торговом центре на районе, иногда выбирался таксовать. Ласковое сокращение имени привязалось от русской бабушки, шерстяной свитер связала мать с армянскими корнями, а «давай подвэзу» отец в Грузии научил. Из-за разницы в графиках, пересекалась с соседями Василиса порой реже, чем с Арчи, с которым жила в одной комнате. Вот так удачно, как сегодня, — почти никогда.              — А мне на Китай!              — Хочишь Китай, хочишь Париш, куда хочишь — туда поэдэм, Вассэчка.              — Спасибо, Рамочка, с меня тортик!              Внезапное предложение подвезти ненадолго отвлекло от Лили, поражающей сознание единственной мыслью о скорой встрече, коротком прикосновении ее нежных рук, запахе шампуня и сладких электронных сигарет. Машина у Рамочки едет по дороге плавно, как по воздуху, как у Марка. Надо же, сколько недель прошло, а помнилось здорово — бесшумные колеса, теплый салон, раздраженный голос Маралина, чумазая Чуча в шарфе. Марк ничего не сказал за сегодня, не появлялся в сети, а внутри что-то боролось с желанием заблудиться с новым, никому не нужным котенком. Марк бы непременно примчался, ему бы хватило оборванного звонка и адреса.              Василиса выскочила из квартиры и направилась к лифту. Мокрую спину, как сейчас, Василиса тоже здорово помнила — с нее начинался практически каждый путь на работу из-за сборов впопыхах. До вечерней смены далеко, Бестужева заранее опаздывала. Нет, в баре-то простят, а Лиля, Лиля простит или нет? Василиса достала телефон на выходе из подъезда, чтобы предупредить ее, а линию уже занял входящий звонок.              — Арчи? Что такое?              — Вась, я к делу сразу, у меня съем горит… Ты когда за ноябрь долг вернешь?              Голени обдало порывом ветра, холод с колючим мелким снегопадом впился в колготки и норовил вплавиться в кожу свежими шрамами. Глаза тотчас заслезились — нет, дело вовсе не в очередном долге, это слепящее дневное небо.              — А что за съем? — спросила она и остановилась возле автомобиля.              В воображении так и заплясали хостелы, бесконечные ночевки где попало, поиски новой комнаты. Деньги, деньги, деньги, которых, как всегда, нет. На последнюю аренду и то кое-как наскребла, а тут долг этот чертов.              — Вась, я тебе ж говорил в начале декабря, хозяйка съезжать сказала. Ты кивнула, помню… Другую комнату снимаю, на депозит не хватает.              «Даже кивнула, молодец, Василиса», — подумала она и села в машину на заднее сиденье. В салоне было прохладно, хотя спереди иногда наплывал горячий воздух. Арам что-то проворчал про стук дверьми, включил радио и под «Синьорина чао, чао» выехал с парковки.              — А я в тот момент чем была занята, не помнишь? — спросила Бестужева в тщетной попытке откопать защелку для ремня.              — По телефону с кем-то болтала. Так это, за ноябрь переведешь?              — А съезжают как, все?              Василиса зажала телефон между плечом и щекой, продолжила поиски уже двумя руками. Защелку не нашла ни под левой, ни правой ягодицей, ни в недрах сиденья, из-за чего отпустила ремень и активными жестами объяснила Араму в лобовое стекло, что этот ремень проклятый неясно, как застегивать.              — Конечно, — зевнул Арчи. — На дочку, вроде, переписать квартиру она собралась. Вась, мне на смену бежать надо…              — А комнату за сколько снимать будешь?              — За восемнадцать нашел. У тебя-то есть, где жить?              Бестужева нырнула рукой в отверстие среди обивки еще раз и, наконец, достала черную коробочку с красной защелкой, пристегнулась. Сознание не спешило обременить себя мыслями о ближайшем будущем, и Вася жадно ловила мгновение затишья перед тем, как она вся исколотится в этом «где жить». Каждый раз как в первый.              — Ага, есть варики… За долг я тебе переведу, вечером сегодня, обещаю.              — Давай, жду.              — Арчи! — спохватилась Василиса, пока не прозвучали гудки. — А когда выселяться?              — Через недели три, край до февраля.              Она сползла по спинке сиденья, вылупившись на грязный от пинков карман возле колен, обхватила пальцами виски и начала их массировать.              — Вась, правда бежать надо, давай, до вечера.              Как только голос Арчи пропал в динамике и запели гудки, Вася положила телефон рядом и стала прикидывать, какие же «варики» у нее на самом деле есть, помимо никакого. Когда поняла, что рассчитывать на пару тысяч на карте бесполезно, и проглотила подступивший комок в горле, вспомнила, что у Тима в общаге дают комнаты супругам… Нет, даже просто расписаться в паспорте займет минимум месяц, пока заявление рассмотрят, а комнаты не факт, что будут, и Тим вряд ли согласится на такие схемы. Или согласится? А у Марка своя квартира…              Тим не заходил в соцсети с ночи. Пять долгих звонков подряд — без ответа. Марк — не в сети, недоступен. «К экзаменам готовится», — подумала Вася и решила подождать до конца встречи с Лилей.              Господи, Лиля, самое время.              Василиса сфотографировалась, пока машина стояла на красном. Белый свет растекался по лицу и боролся с черным салоном, взлохмаченными волосами с выцветшими прядями, километрами стрелок, особенно острых сегодня. Шрифт с засечками, очередной порыв рассказать всему миру о том, что случилось. Знайте же… Наверное, если бы не Лиля, Василиса бы нажала на кнопку и всем бы все рассказала, но вместо этого она удалила фото и закрыла глаза. Так, ненадолго — лучше немое небо за стеклом, покрытым островками наледи, чем гвалт, спрятанный под веками. Спасибо Рамочке, про долги и проблемы с жильем он не спрашивал, подвывал под радио и плавно вел к Китай-городу.              Сегодня — зарплата. А хороший ли конвертик с наличкой? Вычесть долг Арчи, Полине, коммуналку и аренду за декабрь-январь, тортик для Рамочки, останется от силы тысяч десять. Этого уже недостаточно для того, чтобы снять комнату с учетом вездесущего депозита, а еще есть и курить надо, проезд оплачивать, на что пойдут чаевые, — ноль получается, такая математика.              Василиса сдавила пальцами виски, глубоко вдохнула и задержала дыхание. Вписаться в общагу к Полине — тоже один из никаких вариантов, к которым Бестужева ни за что не прибегнет, но о которых обязательно подумает. Василиса представляла на месте общежития пепелище, и не суть важно, как там уживалась Полина — главное, что все воспоминания о прошлом были далеки и мертвы, возникая лишь разок-другой в недельку анонимным «шлюха» в личных сообщениях или комментариях. Однажды Вася все же решилась переночевать в общежитии, где жила год назад, и тогда почувствовала особенно остро, что этому нет места в настоящем. «Так и не вернул мне косарь, зараза», — подумала она с улыбкой от гадкой, пускай и сколько-нибудь теплой, ностальгии. Скрип железных сеток кроватей, хвойный запах свежей ляпки в туалете, песни под гитару, вареные яйца с майонезом, самый дешевый батон и сгущенка, лишняя рюмка водки, следы рвоты в раковине, щекотка до боли в ребрах и слез. Может, к черту, на крайний случай сгодится?              Лис бы точно пустил, он бы не оставил за порогом. Своя квартира напротив аллеи с блохастыми котятами, отдельная комната найдется, хотя «ночевать» у Лиса наверняка означает спать с ним. Крайний случай?              Марк, своя квартира… Может, к черту?              Телефон в руке завибрировал, и что-то внутри упало при виде незнакомого номера. Поднялось обратно: цифры ни о чем не говорили, не походили на удаленный номер Лиса. Когда ты его забудешь?              — Василис, это Стас, привет, — торопливо сказал он с гулким эхом, будто находился в подъезде многоквартирного дома. — В общем… Короче, ты с Тимом сегодня не общалась? Ну, звонил, может, или еще че…              — Да нет, я сама только пару часов назад проснулась, а что такое?              — Да мы с ним вчера бухали, ночью он на таксе домой уехал, я его просил мне написать, как доедет. А он чет до сих пор на связь не вышел, время ж по Перми второй час.              — Ты не думаешь, что у него просто телефон разрядился и он дома дрыхнет?              — Да я до его хаты доехал и полчаса в квартиру звоню, нихера. По городу его ловить, сама понимаешь… Да там, бля… Короче… Я не уверен, что с ним все в порядке.              — В смысле, ему плохо после алкашки было или что? — пробормотала Василиса и замерла. Стас молчал слишком долго. — Стас, говори, как есть, что случилось?              — Это очень длинная история.              Теперь Василиса слишком долго молчала, воображая, что же могло случиться с Тимом за один день. Их разлучали даже не сутки — неужели нельзя по-человечески? За окном вылез пасмурный Китай-город, выход из метро и шаурмичная в историческом здании, как будто сейчас идти на смену. Вася шепотом бросила «спасибо», вылезла из машины и слабо закрыла дверь, так что пришлось захлопнуть по новой.              — Он живой вообще? — спросила Василиса и достала сигареты.              — Да я… Короче, я боюсь, он с собой мог чет сделать.              — Мог с собой что-то сделать? — повторила она и пробралась к водостоку, пропуская плотный поток людей.              — Типа того. Я почему сказал ему, мол, так и так, позвони, потому что боялся, мало ли че… Бля-а-а, — Стас тяжело вздохнул, — надо было с ним езжать и не ебать ща мозги себе и тебе.              — Даше звонил, писал? У него семья должна сегодня вернуться.              — Не, у меня номера нет, «ВК» не стал дергать… Сука, я вот пытаюсь не нервничать, а очково пиздец… Ты это, прости, если что.              — Ничего, разберемся, — на автомате сказала Василиса, хотя ни капли не представляла, как она разберется с Тимом из другого города. К тому же, не зная, что с ним случилось. — Я попробую ему позвонить и написать, если что напишу тебе… Ты держи в курсе, что там. Даше я тоже скажу… Стас, может, расскажешь, что произошло?              — Не могу, Вась, понимаешь…              Стас какое-то время помолчал и прибавил изменившимся тоном:              — Слушай, я не хочу лезть в ваши отношения. Тим вернется — поговорите.              — А он вернется? Ты же сказал, что с ним что-то случиться могло? А если реально случилось, с кем мне говорить?              — Давай без «если», — отрезал Стас с нервным смехом. — Ладно, я домой поеду, не спал нихера. На связи будем.              Гудки оборвали голос, расплывающийся в тысячах мазках бледно-зеленой штукатурки на стенах подъезда. Очень длинная история? Василиса сама не поняла, как не распаниковалась во время вызова, не сорвалась на Стаса. Очередная привычка с работы? Руки, напротив, трясло, так что она достала сигареты и вжалась в стены первой попавшейся арки. Квартира, Лиля, Тим… Почему в Москве все летит к чертям, даже когда это «все» далеко не в Москве?              Несколько сообщений Даше, Тиму, Марку, безуспешные попытки дозвониться до Карельского и Маралина, один из которых не берет трубку, а второй — недоступен. Дашин номер Василиса тоже не знала и вдруг почувствовала себя так же, как чувствовала, когда роняла подносы в зале, открывала кожаную книжку со счетом и не находила в ней чаевых, пила чай в общаге и видела всплывающих со дна кружки тараканов. Или вот теперь, когда мысли соскальзывали со звонка Стаса на деньги и дом. Как там говорила Лиля, дом в тебе — дом везде? «Да пусть сама живет на улице, раз такая умная», — отмахнулась Вася и закурила.              Под ногами впечатаны рекламные листовки и бычки, среди них выцвели раздавленные жвачки и лужа рвоты. Карточный фокусник в перчатках без пальцев развлекал случайных прохожих — Василиса его знает, Толей зовут, на чай ему переводила полгода назад, интересно, помнит ли он об этом. Сквозь поваливший снегопад она смотрела на лучезарную улыбку Толи, розовые кончики пальцев и быстро-быстро сменяющиеся черные и красные символы на картах, ловкость рук и никакого мошенничества. Он достал изо рта карту, которую загадали его зрители, они рассмеялись и протянули ему банкноту в пятьсот рублей.              Горькая слюна, пропитанная табаком, скатилась по глотке вниз, пробуждая небывалый голод и вовсе не к еде. Нет, эти жалкие пять сотен ничего не исправили бы, просто с ними легче как-то. Василиса хотела было подойти, спросить, Толь, а сколько в месяц выходит, научи, но тут спохватилась о времени. Встреча с Лилей предстояла через квартал наискосок, и это если бы бесовка умела летать или ужасно далеко и высоко прыгать, или нашла по счастливой случайности волшебную метлу. Ничем из этого и магическим кремом Василиса не владела, и потому опаздывала на добрых минут десять, а опаздывать она ненавидела по той же привычке с работы. Ненавидела курить на бегу, петлять в толпе прохожих, щупать карманы, как бы не выпал телефон, запыхаться, сдирать верхние пуговицы, воздуху, воздуху, тонуть в поту и в тысячный раз клясться себе выходить заранее.              Мысли о встрече с Лилей затмило гнетущее темное незнание, что же произошло с Тимом. Врезаясь в очередное чужое плечо, Василиса хваталась за намеки надежды, что Карельский где-нибудь мирно спит и ничего хуже похмелья с ним не случилось, но в ушах вновь звучало: «Это очень длинная история», и тогда вместо надежды представала целая бобина с перекроенной истрепленной пленкой, которая никогда не расскажет, как все было на самом деле. Бестужева неслась по улице против ветра навстречу своей очень длинной истории, и, как две змеи, истории эти путались вокруг шеи, ласкали голову ядовитым шепотом. К моменту, когда в одном из закоулков расплылся тусклый свет вывески, Лиля, воображаемые объявления об аренде недвижимости и Тим сплелись в тугой ковер, который Василиса повесит на стену в несуществующем доме. Она затушила окурок о мусорку и выбросила его, проводила взглядом брусчатку, белое небо и желтую краску низких зданий, распахнула стеклянную дверь и стремительно исчезла во мраке лестницы, ведущей в подвальное помещение.              Вместе с тем, как сознание жадно впитывало в себя чернейшие плоды воображения, что же станется с Тимом и завтрашним днем, в груди расползалось забытое чувство странной уверенности, твердости, цельности, которую Василиса невольно обретала рядом с Лилей. Странную, потому как более разбитой, рассыпчатой Бестужева не ощущала себя ни с кем и ни с чем, кроме как с единственной школьной подругой. На нижайших ступенях, где запахло легкой сыростью, Вася замедлилась от возникшей так явственно мысли, что она по-прежнему хочет накрыть Лилю подобно древнему храму в руинах, никого не подпустит к себе и вот-вот раздавит ее насмерть. Ребра расступились навстречу, из-под них вывалилось бушующее от бега сердце, и в ушах остервенело застучал его ритм.              Лиля уже ждала. Ее платиновые длинные волосы горели белым золотом в свете нескольких мелких лампочек, низко свисающих над столом, укрывали плечи, и там, в другом конце зала, казалось, она сидела совершенно нагая. Днем в Рождество в бары едва ли кто заходил, и на звук одиноких глухих шагов она обернулась, в слепящем контуре, вырезанная из этого подвала на десять столиков, и невозможная улыбка проступила в тенях на лице. Между подкрашенными пыльным розовым губами виднелись ровные верхние зубы, тело вместо волос укрывала кремовая пушистая кофта и узкие голубые джинсы. До объятия с Лилей оставались несчастные шаги, а Василиса и без них знала, что объятие с Лилей — мягкое, оно — пахнет фиалкой и приторными электронными испарителями, оно — наверное, последнее.              — Приве-е-ет, — тихо пропела Лиля, утягивая в теплый ворох своей кофты.              Василиса подумала, как она, должно быть, пахнет потом вперемешку с сигаретами, как ее кости выпирают из-под кожи, пробормотала «привет» и едва прижала к себе, отстранилась, высвободилась из налипших светлых локонов и села за стол. Бестужева стянула пуховое пальто и скатала его в руках, почуяла влажный горячий запах, затем взяла бумажные салфетки, сложенные треугольником, и промокнула лоб и шею. Лиля улыбалась без зубов и настойчиво искала взаимного взгляда, и Василиса правда пыталась оторваться от листа с барным меню перед собой, но наталкивалась на невидимую стену где-то на уровне губ напротив.              — Ты что-то заказала? — спросила Вася и повесила пальто на спинку соседнего стула.              — Да, я взяла один мохито.              Черные цифры, обозначающие цены на алкоголь, растекались по крафтовой бумаге и проникали в кончики пальцев, сливались с ударившей по новой мыслью без единой опоры, а что же там с Тимом. Вон, человек пропал, а ты тут взяла один мохито.              — «Лонг-Айленд», пожалуйста, — сказала Василиса подошедшей официантке.              Лиля о чем-то живо заговорила, а Василиса смотрела то на блестящие от слюны зубы, то на розовый кончик языка, на острый уголок, который проступал на контуре подбородка при улыбке. Бесконечный поток слов, белый шум из негромких реплик и смешков. А что с Тимом? Где жить будешь? Зачем ты пообещала Арчи отдать сегодня деньги? Где ты их возьмешь?              — Васюш, — позвала Лиля по-старому и склонила голову набок. — У тебя что-то случилось? Висишь прямо.              — Нет-нет, все в порядке, это просто давление атмосферное, плющит, — ответила Василиса и улыбнулась с поджатыми губами.              «Плющит», — повторила она мысленно и усмехнулась. Получается, даже не врешь, потому что дышишь непрерывными тревогами и проблемами — и чем не воздух, пока ты сидишь в этом баре и ждешь «Лонг-Айленд» за шестьсот рублей. Главное, Лиле не рассказывать, из чего эта давящая атмосфера состоит. Превратиться в кóстер, на который поставишь пивной бокал для гостя, но ничего не рассказывать.              — Ты надолго в Москве?              — А, да мы с парнем на новогодние решили съездить. Видела, ты в Перми была… Как с Тимом съездили? У вас все серьезно?              — Типа того, — ответила Василиса, игнорируя первый вопрос. — А… Что за парень?              Изо рта Лили так странно было услышать имя Тима, как если бы две параллельные вселенные столкнулись и столь далекие вещи вдруг смешались. Дело было вовсе не в расстоянии и людях, настоящей дорогой служило время, и «Тим» голосом Лили напомнил о давно ушедшем лете. О том, как же давно это было — полтора года назад. Вроде бы всего ничего, вроде бы пролетело за мгновение, а сколько осталось. И вот, вы сидите, чужие, говорите о каком-то новом парне…              — Он с третьего курса! Учится на логистике, работает, мы на посвяте познакомились, с прошлой зимы вместе. Вообще зайка, в универ подвозит, Глебушка такой хороший…              Василиса едва слушала Лилю, рассматривая ее лицо, ни черта не изменившееся; представляла, как этот «хороший Глебушка» встретит ее с цветами, обнимет и поцелует, выслушает, ляжет с ней спать и проснется, сводит на завтрак в модное кафе. Где-то в шквале распрекрасных комментариев о Глебе Лиля достала из-под кофты золотой кулон с самоцветами, и Василиса наконец заглянула в горящие глаза, тут же опустила взгляд на бордовые длинные ногти, выкрашенные гель-лаком, потом на свои — сломанные и расслоенные, короткие. В тот момент официантка принесла коктейли, и теперь можно было не отлипать от трубочки, кивать и пялиться на кубики льда в стакане. Ждать, пока алкоголь хотя бы немного ударит в голову и рассеет слишком живую Лилю, смажет ее присутствие и ближайший час. Она слишком была здесь, в подвале московского бара, в городе, которому никогда не принадлежала. Лесные оранжевые закаты выжгли дыры во всем мире, кроме Нижнего Новгорода и дачного поселка, и Василиса так и не поняла, сгорела она или застряла в уцелевших кадрах, но знала, что здесь ее тоже быть не должно.              — …А ты барменишь? Что делать хочешь дальше? — спросила Лиля.              Бестужева допила треть стакана. Ни о каком ресторане она уже не мечтала, дайте тыщ тридцать-сорок — долги раздать и депозит покрыть, да чтобы осталось на еду нормальную и в ноль не уйти. Тоже мечта, никто ведь не даст. Василиса вспоминала, как отказалась от тридцати тысяч за секс с пьяным прохожим возле клуба, и думала, как было бы хорошо уметь согласиться на такое, а еще лучше — найти папика и развести его на деньги. Как было бы здорово не чувствовать от одних мыслей об этом тошноты и угрызений совести, или что там, потому что тебе все нужно искренне, по любви без единой копейки. Было бы здорово не расставаться с Лисом, у которого своя хата. Было бы здорово не отчисляться из универа, где была дешевая общага.              — Да… В коктейльный бар какой-нибудь, сейчас в простеньком же работаю, тут недалеко от синагоги. Какой-нибудь выше среднего, знаешь, с кучей позиций сложных, может, рестик даже. На патриках в идеале, ну, это совсем круто… В менеджеры было бы классно потом, но мне больше бар нравится. На менеджера корку надо, хотя бы колледж, не знаю, может, закончу потом что-то, — протараторила Василиса.              Она слышала свой оживленный голос как бы со стороны, диктовала концентрат из всех идей, что когда-то проникали внутрь сквозь призму будущего, но все это было лишь борьбой с честным «я не знаю». Вася запила маленькую сказку второй третью «Лонг-Айленда».              — Здорово-о, — сказала Лиля с улыбкой и съела мяту с верхушки мохито. — У тебя раньше были такие длинные волосы… Почему обрезала? Мне нравилось.              Столько всего отрезано, а ты жалеешь о моих волосах?              — Захотела.              — Это в честь новой жизни? Москва, универ…              — Лиль…              Василиса встрепенулась, посмотрела в лицо, с которого стерли всю радость монолога про Глеба. Она осеклась, подумала, а вдруг Лиля и правда приехала просто поговорить, как будто ничего не случилось, сыграть в эту дружбу, когда вы видитесь раз в миллион лет. Вдруг ни к чему возвращать обеих в прошлое парой слов, вдруг Лиле не нужна никакая точка, вдруг для нее уже давно ничего не существует, да и некуда точку эту ставить. А несуществующие длинные кудри — так, обугленные нити между вами, стертые в сажу.              — Ты что-то сказать хотела?              Вот и последней трети «Лонг-Айленда» не стало. Вася откинулась на спинку дивана и почувствовала, как движения чуть замедлились, язык жгло от алкоголя. Лиля все сильнее вращала разум, как хрустальный шар на пальце, волновала калейдоскоп позапрошлого лета — земляничные кусты, старые велосипеды на даче, летящие платья на выпускной, сквер невдалеке от родной панельки, ночные разговоры о будущем, которое было таким прекрасным, пока оставалось незнакомым.              Полтора года я не была дома. Полтора года я сторонюсь города, в котором все оставила. Я не нашла сил вернуться, а потом прошло слишком много времени, и уже некуда, не к кому возвращаться. Все, что я могла сделать — исчезнуть, стереть себя, никогда не искать новой встречи, забыть. Что я тебе скажу? Знаешь, гораздо больше сил нужно на то, чтобы отпустить, освободиться, если это вообще возможно.              В Москве нет ничего моего, но мне кажется, я бесконечно здесь что-то теряю.              — Спасибо, что позвала встретиться, — пробормотала Василиса и отставила в сторону стакан со льдом. Пальцы машинально вцепились в пальто, достали телефон. — Мне пора идти.              Вася принялась вылавливать глазами официантку, но ее не было в совершенно пустом зале, и столик находился за углом бара.              — Мы же только начали…              — Лиль, мне правда не о чем с тобой разговаривать.              Бестужева попыталась сглотнуть слюну и промочить пересохшее горло, однако почувствовала одни жалкие горько-кислые капли на корне языка. Тело двигалось автоматически, удаленно, искало чертову официантку, банковскую карту, договаривалось о расчете с барменом, сжимало пальто. Недостаточно средств, липкие мелкие монеты на дне кармана. Пока Василиса врала о «не той карте», Лиля молча подошла и приложила электронные часы к терминалу.              — Спасибо, я переведу тебе, — не глядя сказала Вася и надела верхнюю одежду.              Прочь, как можно быстрее отсюда, на воздух — дальше от душного подвала, призраков прошлого, нового долга, старого, тебе не стоило сюда приезжать. Холодный металлический поручень лестницы мерещился мокрым от слез, пролитых напрасно, и до которых теперь не достучаться.              — Ты была права насчет Лиса, — раздался голос Лили за спиной.              Василиса на секунду задержалась на ступенях, медленно поднялась. Лиля больше ничего не говорила, пока они обе не выбрались на улицу, вместе толкнув тяжелую дверь, прибитую сквозняком. Сигареты Бестужевой поделили на двоих, прямо как в школе, и свернули в переулок возле бара. Белое небо и мелкий снегопад слепили чуть меньше осознания, что Лиля стоит и курит рядом у стенки, по-прежнему поправляет без конца волосы, чтобы вдруг не обжечь, а ваши локти невзначай соприкасаются.              — Он предложил мне переспать после того, как мы тогда поцеловались и выложили видео, — продолжила Лиля сквозь снег и дым. — Я послала его. Я хотела, чтобы тебе было плохо, а в итоге потеряла двоих друзей. К лучшему, наверное? Я пригласила тебя сегодня, чтобы увидеть, как ты. Не в сториз, как обычно… Не думала, что у тебя даже тысячи рублей на карте нет.              — Я верну, Лиль, правда.              — Не нужно. Считай, угостила.              Лиля легонько толкнула локтем и тепло усмехнулась, стерла полтора года, Москву — бизнес-ланчи, передозировку, стробоскопы и подносы с шотами, заявление на отчисление, заявление на прием в университет, Лиса, июльское солнце, ЕГЭ. Как будто еще не сорвались, вот-вот прозвенит звонок, зависнем среди весенних улиц и прогуляем допы по русскому. Василиса мысленно ударила себя по рукам, когда разум стиснула пропасть воспоминаний и до смерти сильное желание сжать Лилю в объятиях, задохнуться в них, лишь бы не возвращаться с грядущим оглушением в реальность, где они так не нужны.              — Думаешь, мы можем снова стать подругами?              — Если убрать «снова»… Не знаю, Васюш, врать не буду. Хочу, но так не думаю, понимаешь? А ты? Чего хочешь?              — Я не хочу, чтобы ты дружила с плохими людьми, Лиль.              «Помолчи», — немо попросила Василиса и затянулась сигаретой, отвернулась к пустой дороге, вверху которой поперек легла совершенно забитая. Другой ее конец терялся где-то внизу, рядом с барным двориком, куда вдруг потянуло пойти за наивкуснейшими настойками во всем Китай-городе. Без Лили, одной, хлопнуть штучки три, а нельзя — работа вечером, да и денег наскреблось бы всего на две и пачку сигарет. Хоть горло не драло бы, как с чего подешевле. «Помолчи», — повторила про себя Бестужева, обращаясь уже к себе. Она не смотрела на Лилю, но знала, как красиво сейчас липнут снежинки к ее чуть растрепанным волосам.              — Да какая плохая ты, — ответила Лиля с улыбкой в голосе, жалостливой какой-то, снисходительной. — Трусишка ты, вот и все.              Вот так просто — одной «трусишкой» до того точно сложились щепки прошлого, вынутого без спроса, брошенного на самосуд. А Лиля может, заслужила я, вот так позвонить, встретиться, в глаза посмотреть, уехать. Обратно — не впихнешь, препарируй, раздень до костей, расскажи, как это угораздило самую смелую девочку опуститься до страшнейшего человеческого порока. Да, все ничто по сравнению с билетом на поезд до Москвы, когда ты обещала, мы обещали друг другу, но теперь что об этом, теперь мы про какие-то универы, официанток, парней, расстояние, время, неловкую дружбу и встречи раз в год.              — Я тебя не виню, Вась. Было и было, так получилось…              Снегопад усилился, никотин вместе с алкоголем в крови обволакивал тело невесомостью, сознание застыло в сером куполе слов Лили. Она еще что-то говорила затем, потом сказала, что ей пора, а когда Василиса опомнилась, ее уже нигде не было, и внутри засело то же ощущение, что засело тогда, в плацкарте до Москвы летом семнадцатого года. От окурка остался бестолковый фильтр с пеплом. Разум начал проясняться, вспоминать о пропавшем Тиме, о Марке вне зоны доступа, долгах, аренде, смене сегодняшним вечером, захлебываться в словах Лили вновь и пробиваться к настоящему, пока голые пальцы совсем не замерзли.              Василиса засеменила к переполненной мусорке у водосточной трубы, аккуратно положила окурок на заснеженную кучу стеклянных бутылок и проверила сообщения во всех соцсетях, где пыталась связаться с Тимом. Он по-прежнему не появлялся в сети, не брал трубку. В личные сообщения написывала Даша, которая хотела было рассказать о пропаже родителям, но Вася уговорила подождать, как будто покрывала Тима, сама не зная, от чего. В тот момент Стас написал, что он подумал тут, ща, подожди, да куда-то исчез. Были бы ключи от бара, Василиса бы пришла за несколько часов до начала смены, отдраила все столешницы пораньше, перекурила, а там бы и Тим объявился, не умер же он, в самом деле. Не умер же? А ключей нет.              Марк так и не включил телефон. «Совсем заучился, наверное», — подумала Василиса по дороге к метро, шагая по ветру. Еще подумала о том, как здорово было бы просто не брать трубку вчера, не пришлось бы подставлять обе щеки злым снежинкам, Лиле. Толя больше не показывал фокусы прохожим, уткнувшимся в воротники, шарфы, Толя за толстым стеклом трескал свеженькую шаурму возле шестого входа на станцию. «Счастливый человек», — заключила Бестужева и невольно улыбнулась, спустилась в подземный переход, споткнулась, когда миновала маленькие магазины с цветами, сувенирами, наушниками, но все еще улыбалась, представляя хруст лаваша, огурчиков, вкус курочки гриль, хорошая шаурма там, счастливый человек, карточный фокусник Толя с Китай-города. Мысли вскоре вернулись к веренице напавших проблем, с которыми Василиса обязательно разберется, или не разберется, не все равно ли, улыбка треснула в поезде. И вместо того, чтобы проехать до Баррикадной, а там пересесть на кольцо и домой, до Киевской, электричками до Веерной улицы, Вася вышла на Пушкинской, перешла на серую ветку, села в самом углу вагона и каждую минуту проверяла входящие сообщения, пока не доехала до конечной.