Ничего

- Я не вижу в твоем деле каких-то заметок о психическом состоянии, - нудно бубнит Какузу, глядя на тонкий планшет, и макает блинчик в мед, - Ты не проходил комиссии, или у тебя действительно нет никаких проблем? Прозвучало слишком скептично, хотя Какузу именно так и был настроен, чего скрывать. Это было похоже на какой-то допрос, и пока Какузу листал дело, Хидан спешно поедал вкуснющие блины, опасаясь, что, если что-то пойдет не так, второго шанса не будет. Он открывает уже вторую банку пива, с удовольствием отмечая, что ребята из снабжения точно шарят в хорошем пиве, и делает глоток, довольно выдыхая. - Нет у меня проблем, - отвечает он, набив рот. Какузу сощурил глаза, глядя так пристально, будто пытался прочитать чужие мысли. Ну какой идиот в это поверит? Ему хотелось докопаться до сути, как и любому человеку медицинской профессии, но, очевидно, обычные скучные подходы тут не сработают. Перед ним какая-то дурацкая нелогичная головоломка, ни причин, ни следствия, и как тут разобраться? На его стороне стола тоже несколько банок пива, и хоть он никогда особенно не любил этот напиток, сейчас он прекрасно подходит под задуманную им ситуацию – неспешный разговор со скрытыми мотивами. - А если я спрошу Зецу, он подтвердит твои слова? - А если не подтвердит, что делать будешь? В розовых глазах издевка, и ведь прав, зараза, делать-то нечего. Это не автобус, не высадишь нерадивого пассажира на ближайшей остановке, все куда сложнее и безвыходнее. Хидану, кажется, становится интересно – ну, конечно, на сытый желудок ситуация воспринимается легче, он доволен, и принимает позицию издевающегося. Как и всегда, нет цели Какузу задеть или выбесить, но это правда забавно, когда кто-то пытается отчитать его, как провинившегося подростка. Они здесь на равных, и Какузу не имеет никакого права строить из себя злобную училку. Хотя у него неплохо получается… Какузу вздыхает, понимая, что тут ему ответить нечего. Но дурацкие замашки Хидана отвечать вопросом на вопрос знатно нервируют. Разговор перетекает во взаимное издевательство, и если Хидан думает, что Какузу не умеет плеваться ядом, то его ждет разочарование. - Значит, ты скрыл от комиссии тот факт, что, по сути, можешь оказаться невменяемым? - Ничего я не скрывал, это они сами проебались, - Хидан довольно скалится, будто гордясь своим поступком, - Кто виноват, что они недостаточно наблюдательны. - Восхитительно, - язвит Какузу, опираясь локтями на стол, - И как ты себе это представлял? Зачем ты здесь вообще? - Да просто так, - Хидан откидывается назад и начинает качаться на стуле, добивая очередную банку пива, - У меня, знаешь ли, не особо большой выбор, чем заняться. Ты пойми, я не психопат, и не больной, у меня нет никакого диагноза. Но многие считают, что моя вера не достойна быть наравне с остальными, и, типа, я сам ее выдумал. Не разбираясь вешают ярлык – галлюцинации, голоса, шиза, и все, что мне делать? Логично, что я не распространяюсь на эту тему, даже если спрашивают. Не поспоришь, Какузу кивает, засматриваясь на документ на экране планшета. Информации вообще подозрительно мало, ни прошлых мест работы, ни учебы, ни данных о родственниках… Это же так странно, почему никто не обратил на это внимания? Глядя на фотографию в деле, Какузу зависает, погружаясь в раздумья – он пытается подобрать логичное объяснение всему происходящему, предположить возможные мотивы, но слова Хидана и правда звучат разумно – ему некуда больше идти, он сбежал от ненавистных обстоятельств настолько далеко, насколько вообще возможно. Незавидная судьба, но Какузу, как закоренелый скептик, думает, что каждый сам отвечает за свою судьбу, и Хидан сам виноват. Глаза на фотографии какие-то грустные, Хидан на ней выглядит не так, как в жизни, интересно, когда ее сделали? При поступлении в штат? Около шести лет назад, ему было двадцать четыре, и он совсем не выглядит жизнерадостным человеком, каким обычно являются люди в подобном возрасте. - Так что, допрос окончен? – глядя куда-то в потолок, спрашивает Хидан, стараясь выглядеть беззаботно и ненавязчиво, но он заметил, как Какузу вперился взглядом в его фотку и почувствовал себя немного неуютно – фотка так себе, да и сделана в – можно сказать – самый поганый период его жизни, о котором совсем не хочется вспоминать. И он надеется, что у Какузу не возникнет того же впечатления, породив новые вопросы. А Хидан так не любит вопросы, что уже едва терпит этот глупый диалог. - Откуда ты родом? Вопрос довольно необычный, непонятно, что Какузу навело на эту мысль, и Хидан застывает, глядя на него со смесью испуга и злости. Он не намерен отвечать, но и придумать достойную отговорку тоже не может, его это злит, кажется, будто Какузу подозревает его в чем-то. Не может же он просто догадываться, но создается такое впечатление, будто он спрашивает это просто пытаясь вывести Хидана на эмоции. Вопреки внешней невозмутимости, у Хидана кровь закипает и сердце начинает сжиматься, словно тисками, и он сдерживает внутренний порыв изо всех сил. - Какузу. Ты помнишь, о чем я тебя просил? Вот оно. Какузу улыбается и выглядит настолько добродушно, насколько может быть добродушным хищный удав, собирающийся задушить несчастного кролика. Он видит реакцию, он умеет наблюдать, и от его взгляда не укрывается эта растерянность в чужих глазах. Он нашел слабое место, дотронулся пальцами до высокой стены, которую ни обойти, ни перелезть, и он вовсе не собирается глупо биться о нее головой. Непонятно, откуда взялся этот азарт, но ему кажется, что, если Хидан сдастся сам – это станет весьма приятным достижением. Это эгоистично и жестоко – а чем еще заняться в пустом скучном космосе? - Не задавать вопросов? - Да, - Хидан отвечает коротко и резко, демонстрирую свою решимость, но ему становится немного страшно – кажется он встретил довольно опасного хищника на своем пути, и это уже не охота, это дуэль. - Значит, вопросы, которые я задавал до этого, тебя не пугали? - Именно так. - А этот пугает? – Какузу улыбается еще шире, его мятного оттенка глаза будто на миг отражают свет, и он кладет ладони на шрамы на щеках, чувствуя, что выпитое уже ощутимо его разогрело. И если уж он чувствует едва уловимый пьяный задор, то Хидан наверняка захмелел еще сильнее, и скоро перестанет улавливать нить разговора. - Чт… Ничего меня не пугает! – Хидан бьет руками по столу, не понимая, какого черта вообще происходит. Какузу поймал его, так просто и очевидно, как можно было так глупо попасться? Он не следил за словами, не ожидал от Какузу такой уловки, он просто пытался съехать с этого разговора и больше никогда к нему не возвращаться, а теперь дал Какузу повод для размышлений. И кто знает, до чего он додумается, и насколько он настойчив. - Ладно, успокойся, мне твои психозы не нужны, - Какузу делает вид, что мгновенно потерял интерес, отворачивается и проводит рукой по лицу, будто невероятно устал от этого разговора. Это не может не бесить, и Какузу знает, что Хидан поведется на провокацию, знает, что разозлится. Его черты характера не очевидны – пока – но он определенно слишком любит себя, чтобы от него так отмахивались. - А в чем проблема? – Хидан предсказуемо заводится, упираясь руками в стол и наклоняясь вперед, - Ты решил мне в душу залезть? Что же случилось, не хватает общения? Ты же слышать меня не можешь, а теперь выводишь на какие-то бессмысленные разговоры. Что тебе от меня надо?! - И я не понимаю. Может, решил пойти тебе навстречу? А может, мне захотелось узнать своего напарника получше? – Какузу кривится в настолько язвительной улыбке, что самому противно становится, - Ты же, бедолага, такая сложная натура, такая ранимая, вот и решил с тобой наладить отношения, ты же этого хотел, нет? Невозможно смотреть на это чертово лицо, Хидан понимает, что над ним откровенно издеваются, и ему никогда не было настолько горько. Дыра в груди совсем не ноет, нет, она доверху забита токсичными отходами, отравляющими ему разум, и по венам разливается чистый яд. О, он выцарапает эти блядские мятные глаза, в них просто невозможно смотреть, не испытывая такую бешеную бурю эмоций – его наебали, и он это просто так не оставит. - С чего ты, мерзкая сволочь, решил, что имеешь право выводить меня на эмоции? Думаешь, я тебе душу раскрою, а ты в нее плюнешь, и загонишь меня под лавку? Не будет этого, мудак, не пытайся меня душить. - А с чего ты решил, что меня ебет твое мнение? У нас есть определенная задача и работа, а ты ведешь себя, как ребенок на аттракционе, думаешь, это все развлечение? Ты намерен свалить все на меня и сидеть у окна, пялясь на ебучие звезды?! – Какузу медленно поднимается со стула, и то, куда идет этот разговор, перестает казаться ему забавным, это уже начинает раздражать. Он не собирался разжигать конфликтов, но теперь становится слишком жарко – алкоголь разгоняет кровь у обоих, и звучащие слова с каждой минутой все резче и острее. - Я такого не говорил! Ты не можешь дать мне время привыкнуть?! У тебя все, блядь, по полочкам, по строчкам расписано, хочешь, чтобы я слушался тебя, как выдрессированная собака? А не дохуя ли ты требуешь?! – Хидан тоже встает, делая шаг в сторону Какузу, и опирается рукой на стол, - Ты себя возомнил великим стратегом? Ты врач, а не психолог, не лезь в чужую голову без спроса! - Да мне вообще на тебя плевать, мне нужно, чтобы ты выполнял свои обязанности, а не висел здесь мертвым грузом, тупо нервируя меня на ровном месте! - Удивительно, как за столько лет я не заметил, какая ты токсичная мразь! – Хидан подходит к Какузу вплотную, со злостью глядя ему в глаза. - А мне про тебя все давно было ясно – ленивый, отбитый, жалкий идиот, - Какузу скрещивает руки на груди, шипя сквозь зубы, как чертова анаконда. Хидан не выдерживает первый, размахивается и, что есть сил, наотмашь бьет Какузу по лицу, будто в замедленной съемке наблюдая, как от резкого движения разлетаются длинные волосы. Какузу ловит его руку и больно сжимает, стараясь вывернуть и заставить Хидана согнуться, и это было бы слишком просто, если бы не его природная выносливость и высокий болевой порог. Терпя боль в левой руке, правой он хватает Какузу за выбившиеся из пучка волосы и тянет в другую сторону, и это, похоже, больнее, Какузу сгибается, щуря глаза, и, быстро выбросив руку вперед, сжимает Хидану горло. Все происходит так быстро, будто они оба уже ни раз представляли этот момент, движения четкие и выверенные, несмотря на количество выпитого, и в этой схватке нет цели убить или покалечить, взаимная неприязнь залила их до краев, выливаясь в ожесточенную дуэль, и это логично – когда не хватает слов, или их вес уже ничего не решает, все решит боль. Какузу с силой толкает Хидана к стене, надавливая рукой на трахею, и от удара у того по спине пробегает колючая боль, дыхание мерзко сбивается, и запястье начинает жалко ныть, все еще сжимаемое крепкой рукой. Он знает, что может в этой драке победить – его взгляд падает на ножи на кухонном столе – но риск слететь с катушек и потерять над собой контроль слишком велик, и он не представляет, что будет делать здесь один. Нет, он не убийца, и никогда им не станет, ни за что. - Ты, - Какузу горячо выдыхает, склонив голову, - Чертов слабак. - Да плевать мне на твое мнение, - Хидан немного откидывает голову назад, пытаясь уменьшить давление на свою шею, - И мне плевать, почему ты такой злобный мудак. Я не лезу никому в голову, в отличие от некоторых. - Я тебе помочь хотел, кретин, - рычит Какузу, поднимая голову, и смотрит Хидану прямо в глаза, надеясь, что до того, наконец, дойдет хоть что-то из сказанного. - Я помощи не просил, - так же рычит в ответ Хидан, подаваясь вперед, и не уклоняется от взгляда, смотря упрямо и вызывающе. По телу пробегает ледяная дрожь и Какузу не успевает понять, что делает – это какой-то животный инстинкт, безусловный рефлекс или желание заткнуть этот болтливый рот и больше не слышать ни слова – но он быстро подходит ближе, целуя без предупреждения. У него ни малейшего желания делать этот поцелуй приятным, у него вообще намерения целоваться не было, и он кусает сухие губы достаточно больно, чтобы вырвать у Хидана недовольное шипение. Хидан вообще не понимает, что происходит, это какой-то извращенный способ сбить его с толку, или у Какузу тоже проблемы с психикой, но он не может отделаться от навязчивой мысли, что поцелуя откровеннее и искреннее у него никогда не было. Это так болезненно, и от чужих губ ноет где-то под ребрами, и он совершенно не знает, чего Какузу этим добивается, но это гораздо лучше, чем бессмысленно пререкаться и пытаться ранить друг друга словами. Он открывает рот, сразу ловя язык Какузу зубами, смотрит ему в глаза – не одобряюще, но и не отказываясь, и ослабляет хватку на длинных волосах, зарываясь в них пальцами. Это все отдает плохо срежиссированной драмой – уж Какузу-то знал толк в хорошем кино – но сейчас у руля совсем не разум, и даже не сердце, а что-то ядовитое, тщательно скрываемое и до одури привлекательное. Поцелуй захватывает их обоих, как бескрайний океан, на периферии слышится потрескивание динамика ИИ, уведомление от, наконец, дошедшего с Земли сообщения, но сейчас это все настолько далеко, что спроси их сейчас, где они – никто даже не вспомнит, что они в космосе. Какузу отпускает чужое запястье и перемещает руку на голый (Хидан, надень уже комбинезон по-нормальному!) живот, проводит рукой к боку, до ребер, чувствует, как у Хидана бьется сердце, заходясь в неровном ритме, и прикрывает на миг глаза, чувствуя укол совести. На лицо аритмия, но сейчас Какузу не врач, сейчас он причина, и вместо лечения он намерен эту проблему усугубить. Хидан дрожащими руками расстегивает молнию комбинезона Какузу – от шеи до пояса, добирается холодными пальцами до горячего тела и кончики пальцев будто немеют, когда он дотрагивается до выпуклых шрамов на боках, груди и ключицах. Он хочет увидеть их, но Какузу все еще держит его за шею, не давая посмотреть вниз, и у Хидана сводит от досады руки. - Ама, выключи свет, - бросает Какузу на выдохе, и ИИ не задает вопросов – свет выключается быстро и везде, но полной темноты не получается - огоньки приборных панелей и автоматики остаются мигать разными оттенками, подсвечивая со всех сторон. Все происходит так быстро, будто они куда-то опаздывают – возможно, разгоряченный ссорой и дракой мозг гонит их вперед, может, они боятся, что действие алкоголя закончится слишком быстро, но Хидан очень скоро обнаруживает себя стоящим над столом, упираясь в него руками. Какузу не дает ему и шанса увидеть его шрамы даже при таком скудном освещении, он разворачивает Хидана одним резким движением, толкая в спину в сторону стола. Они оба понимают, к чему все идет, и слова сейчас не помогут – даже если вдруг захочется передумать – потому что у обоих что-то нестерпимо ноет и скулит внутри, когтями вырывая себе путь наружу. Какузу настолько зол, настолько преисполнен беспочвенной агрессией, с которой успешно боролся столько лет, что от того, что он сдался ей, он становится еще злее. Ему не хочется делать Хидану одолжения, ему даже все равно, если он вдруг начнет отбиваться, и как же ему мерзко это осознавать, но он все же решает его подготовить, растягивая пальцами, просто потому что совсем нет желания превращаться в животное окончательно. Хидан даже не надеялся, не намеревался просить, он ждал того, что сейчас хотел сильнее всего, но получил отсрочку, воспринимая это как мгновение слабости Какузу. Значит, он все еще способен на рациональное мышление, все еще слышит свою совесть и не поддается звериному порыву – а это Хидана не устраивало. Если уж начали морально разлагаться, так к чему все эти показательные проявления благородства. Хидан подается назад, дотягиваясь до запястья Какузу и впивается в него ногтями, вполне очевидно намекая, что ему эти подачки на всрались. - Давай, будь токсичной мразью, поддержи образ, - из-за издевательской ухмылки его голос получается приторно-шипящим, и его руку быстро отбрасывают в сторону. Какузу убирает пальцы, впиваясь ногтями в бледную ягодицу, другой рукой помогая себе. Что он делает? Что они делают? Его на секунду накрывает желанием схватиться за голову и забиться в угол, пытаясь загрызть себя насмерть попытками оправдаться, но сейчас правда в том, что они не уследили за своими эмоциями, позволяя им превратиться во что-то дикое и первобытное. Он входит резко, сгибаясь на Хиданом, почти касаясь его спины лбом, волосы спадают на лицо, заслоняя мерцающие вокруг огоньки. Хидан задирает голову, закрывает глаза и чувствует ее – боль, ту самую, которая помогает ему чувствовать себя собой, и этот вариант кажется ему куда более приятным, чем порезанная на руке кожа. И он обреченно понимает, что теперь это для него – эталон, и ему не захочется ничего другого. Подсесть с первой дозы – идеальная жертва диллера, только не факт, что этот диллер предложит еще одну. Ни единой мысли в голове, даже ни одной цифры не приходит на ум, Какузу нечего считать, кроме собственных движений, но это кажется ему неуместным, хотя, если признаться честно – он просто не может. Это не должно было быть так хорошо, Хидан не может отдаваться так идеально – как глупый безумный порыв перерос во что-то настолько восхитительное. Каждое его движение встречается ответным, Хидан плавно подается назад, будто делал это уже тысячи раз, и хрипло выдыхает, старательно сдерживая слишком блядские стоны. Он лежит на локтях, чувствует на своих лопатках щекочущие волосы, и никак не может открыть глаза – он хочет сосредоточиться на ощущениях, звуках и запахах, тем более, что на шрамы ему все равно посмотреть не дают. Как бы дико и агрессивно это не началось, Какузу не спешит, двигаясь плавно и размеренно, полностью выходя и медленно входя до упора, он ловит какой-то тягучий ритм, чувствует, как Хидан сжимает его в себе намеренно, и от ощущений не хватает сил воспринимать что-то еще, кроме тела под собой. Какузу проводит рукой Хидану по ребрам, сжимает поджарый бок, и начинает двигаться быстрее, приближая себя к самой сладостной разрядке в его жизни. Хидан заводит руку под живот, и не отстает, все же не удерживая хриплого стона. Дыхание тяжелое и горячее, Какузу наклоняется, желая прикоснуться губами к бледной коже между лопаток, но вдруг останавливает себя – какого черта, это просто секс, просто взаимное удовлетворение физических потребностей, что за нелепые проявления нежности? Откуда это взялось? Он поднимается на руках, выскальзывая из Хидана, отходит назад, надевая комбинезон и пытаясь дрожащими пальцами найти застёжку, и, хоть и темно, не просит Ама включать свет. Ему хватает отблесков мигающих индикаторов на жемчужной коже, чтобы составить представление об этом прекрасном теле, но сейчас ему не хочется смотреть на Хидана при свете и, уж тем более, смотреть ему в глаза. - Отличный перформанс, не такой уж ты и злобный мудак, оказывается, - усмехаясь, говорит Хидан и, натянув комбинезон, садится на край стола. Какузу не знает, что ответить, он слышит в чужом голосе насмешку, желание как-то задеть, и едва сдерживает себя, чтобы не съездить по этому ехидному ебалу кулаком. Он рывком застегивается и уходит вниз по лестнице, не утруждая себя ответом, надеется только, что Хидан не потащится за ним. Не хочется слушать объяснения и оправдания и уж точно не хочется оправдываться самому, он вообще не видит в этом необходимости. Хидан смотрит ему вслед, стараясь заглушить дурацкое эхо от собственного стона в ушах. Почему он поддался так легко? Эта злость была такой искренней, настоящая ненависть кипятила кровь и заглушала здравый смысл, так какого черта ему сейчас так обидно? Он не надеялся, что Какузу останется – и в мыслях не было! – он знал, на что идет, так почему же пустота в груди опять осыпается сухой ржавчиной? Кажется, все стало только хуже. Начиная этот чертов разговор, он думал, что они придут к какому-то компромиссу, что смогут, выплеснув свою агрессию, успокоиться, наконец, и принять друг друга как должное, но теперь… теперь все гораздо, гораздо хуже. Он представляет себя умоляющим Какузу дать ему этого еще, и становится до невозможности гадко, потому что, несомненно, до этого дойдет. Это хуже сигарет и наркотиков, это хуже всего, что могло произойти с ним даже в самых немыслимых воображаемых представлениях. Он проклинает сам себя, утыкаясь лицом в ладони, просит у себя прощения и снова проклинает, за то, как он теперь слаб и зависим. Теперь в присутствии Какузу он чувствует себя хуже, чем если бы его вовсе не было. Загорается свет, Хидан видит сброшенные со стола пустые банки от пива и разлитую банку джема. Опускает взгляд и обнаруживает чертов липкий джем на своей груди – джем красный, напоминает кровь, и Хидану хочется выть, насколько метафорично ему вырвали сердце. Он уходит в душ, смыть с себя варенье и чувство собственной слабости, а после закрывается в каюте, намереваясь не выходить оттуда как минимум до завтрашнего дня. Все это время его преследует странный, едва слышимый гул, он не находит ему объяснения, и списывает на шум работающего двигателя. Какузу съезжает в кресле пилота, вспоминая Хидана и его движения, и сиплое дыхание, сползает еще ниже, вспоминая розовые глаза, и хочет буквально испариться прямо здесь и сейчас. Хочет открыть глаза и обнаружить себя дома, в постели, облегченно вздыхающим и понимающим, что это просто гребаный сон. Но перед глазами мониторы, датчики и космос, а Хидан в своей каюте, наверняка злой, или обиженный, или черт его знает, что еще может пожирать его разум сейчас. Какузу даже немного стыдно, он надеется, что у него хватит сил не повторить это снова, но, если он увидит хоть крошечный намек в розовых глазах – сдержаться не получится. И он решает в эти глаза больше не смотреть. В его мысли все настойчивее пробирается какой-то неприятный гул, будто от стаи мошкары, и этот звук не кажется ему привычным. Если бы он был здесь всегда, он бы не обратил на него внимания. Какузу решает просмотреть полученные с Земли сообщения и отправить свое, с запросом к Кисаме. Записывая послание, он старается выглядеть как можно спокойнее, хотя хочется бесконечно пялиться в пол, не решаясь поднять взгляд. Какузу не выходит из кабины до самой ночи по земному времени, забивая свои скулящие на фоне эмоции чтением книг. Хидан, бегло пролистав свою книжку, пытается уснуть, сжимая в руке амулет.