Вечера под гитару

Лунный осколок уже долгое время болтался в самом центре звёздного неба, виднеющегося из окна спальной комнаты. Хотелось выбежать на улицу и посмотреть наверх со всех сторон, чтобы вновь убедиться, что полумесяц никогда не будет светить над его глупой головой, как не посмотри. Вот только некоторые всю жизнь живут и считают, что вид из их скудного окна мыслей — самое верное и правильное, а ещё, что они особенные, будто Богом помазаны. Цзинъи не верил во всю эту чушь. Удача — это всего лишь сухой расчёт и ходы на шахматной доске жизни, которые, возможно, пока что в силу возраста А-И делать не умел. Ему ещё предстояло многому научится, но в голове у подростка сидела мысль, будто он уже пережил больше, чем основатель клана Лань тысячи лет назад. В то, что Основатель был заклинателем, Цзинъи из-за скептизма не верил, даже не догадываясь, что единицы из клана всё ещё истребляют злых духов. Все Лани уже спали, как положено внутри ордена, только Цзинъи вновь полез на чердак, зажёг там свечу и взял в руки украшенную наклейками гитару, потрёпанную и стареньку, возможно, ещё дедушкину — мать часто говорила, что любовь к музыке ему от деда досталась. Сыграв всего несколько гамм и набросков мелодий, с улицы раздалось противное до тошноты: — А ну-ка слезай и спать ложись! — это кричала матушка своим грубым и хриплым ото сна голосом. — Я эту гитару разобью, если не прекратишь сейчас же! Вся эта резкость так не была похожа на привычное поведение адептов Гусу Лань, но матушка с сыном вела себя только так, что уж говорить про отчима. Вообще, наличие в семье мужчины, который не является родным отцом ребёнка, уже выходит за рамки правил, но Лань Сичень решил, что это было бы к лучшему, учитывая бойкий с самого детства характер А-И. Глава ордена надеялся на то, что Цзинъи станет хоть на каплю ближе к своей семье. — Иди к чёрту! — крикнул подросток, понимая, что матушка не тронет и пальцем гитару её отца, пускай мысль о том, какого это жить с понимающими родителями, болезненным уколом посетила его голову. — Не смей так говорить с матерью, — раздался уже мужской голос, в котором не читалось ничего хорошего. Цзинъи лишь горько вздохнул, взяв под мышку гитару и телефон с наушниками. — Куда ты снова уходишь?! — выкрикнула матушка из окна второго этажа. В ответ она ничего уже не услышит, как и снова пьяный отчим, который криком просил остановиться Цзинъи, что иначе он просто перережет ему горло или задушит во сне, сломает гитару об камень на его глазах и утопит телефон в холодном источнике. Этот человек никогда не будет называться «папой» или хотя бы «отцом». У Цзинъи язык не повернётся так к нему обратиться. Два ближайших дома снова проснулись от этих криков, уже не зная, что и делать. Они никак не могли помочь родителям Цзинъи с таким «трудным подростком», даже пытались говорить и навязать это привычное «слушай маму и папу, по дому дела делай, правила не нарушай». Да Цзинъи бы, может, и хотелось ничего не нарушать и не переступать границы дозволенного, но, по его мнению, мать никогда не любила ребёнка. Как будто он может так просто взять и забыть, как, придя из детского сада и рассказывая очередную историю, на него начинали ругаться из-за грязных джинс, в которых «не следовало на горках кататься!». Конечно, женщине не хотелось жить на попечение у ордена, но из-за мальчика она не могла по-другому, в конечном счете, ребенок-то Лань. Конечно, её можно понять, но как ты объяснишь пятилетке, что мама не хотела снова поднимать руку на него? Что она просто снова сорвалась? Что он снова должен её простить, потому что она дала ему жизнь? От накатившего прошлого хотелось убежать, словно от кошмара. Цзинъи слышал от Лина, что, когда ему снились страшные сны, Цзян Чэн пел ему колыбельные и укладывал спать, даже когда ему уже было тринадцать лет, ничего не поменялось. В тот вечер, придя от А-Лина, он плакал, как никогда до этого не ревел, крича в подушку и чувствуя, как внутри грудной клетки сердце готово выскочить. Мама начинала на него кричать, чтобы он перестал плакать, от чего мальчишка только расходился и получал очередную пощечину и страшный, пробирающий до мурашек взгляд. И сегодняшней ночью хотелось помереть или оказаться в объятиях родного человека, пускай Цзинъи казалось, что скоро они разойдутся, как в море корабли. Ему просто не верилось, что кто-то может его просто так полюбить. — Лин, можно я приду? — с непривычной опаской написал в личку Цзинъи, уходя к автобусной остановке и прячась в тенях деревьев рядом с ней, чтобы, если за ним пошли, то не увидели фигуру в ночи. Хотя, к черту прятки, от него всё равно сейчас пахнет неприятно, а сигарета тлеет, слегка мерцая. И как тут бросить курить? Цзинъи сам не понимал, но, если честно, то стал курить в два раза меньше после того, как сошёлся с Лином. Он чувствовал себя виноватым за то, что это маленькое солнышко помогает ему справится с убивающим изнутри чувством отчаяния. — Что-то случилось? — отвечает А-Лин, сразу поняв, что дело тут нечисто. — Конечно можешь прийти. Но подросток смолчал о том, что дядя говорил этим вечером. Пока с Цзинь Лином ведут беседы, общаются и помогают в том, что он не понимает, на Лань Цзинъи уже и в подростковом возрасте пару раз подняли руку, потому что он никак не может понять «простых вещей». — Уже еду, — отписался недо-Лань, улыбаясь уголком губ. Как говорится, люди, которые больше всего смеются и улыбаются, чаще всего самые несчастные. А ещё со смехом легче переносит горе, это Цзинъи знает уже лет с семи. Всё-таки самоубийство отца — это вам не детское шоу, особенно, если ребёнок на него приходит первым и пытается заговорить с телом, повисшим под потолком на тугой верёвке. Цзинъи любил его, но отец не выдержал поведения матери и семейной жизни. Если бы не эта сука, то у Цзинъи был бы папа и нормальное детство. Когда подросток оказался у ворот чужого дома, то его встретил неприятный сюрприз. Вместо Цзинь Лина на пороге стоял Цзян Чэн, сложив руки на груди и постукивая ногой. За его спиной прятался А-Лин, понурив голову и тихо прошептав «прости». Предатель. А он ему доверял, даже рассказал о том, как однажды его за волосы оттаскали из-за того, что он снова убежал и вернулся с дичайшим запахом сигарет и алкоголя. Цзинъи лишь сглотнул, пятясь назад и готовясь в любой момент бежать. Нервы сдавали. — Не убегай. — Строго, но без лишних эмоций, сказал Цзян Чэн. Казалось, что он все же не злился. — Цзинъи, я всё обьясню, — начал Лин. Парню хотелось убежать на этих словах, но тело замерло от страха и не слушалось, — я не мог не сказать о твоём приходе дяде, потому что… — он почувствовал себя виноватым, — не хочу подрывать его доверие. Я думал, ты поймёшь. А то, что он подорвал доверие Цзинъи его нисколько не волновало, верно? Внутри недо-Ланя билось сердце, а руки болезненно дрожали, сжимая в кулаки. Он хотел было крикнуть, что они расстаются, но Ваньинь перебил его. — Проходи, — дядя, в самом деле, впустил ночного гостя, уходя в свою комнату спать. После этого Цзинь Лин бросился обнимать Ланя, крепко прижимаясь к его груди. С сердца Цзинъи, кажется, упал огромный камень, и вся боль, которая хранилась на сердце, вышла вместе с нежданными слезами, которые стекали по плечам возлюбленного. Внутри крепких рук было тепло и спокойно, словно весь мир, окружающий его до этого, растворился в нескольких секундах. Когда слёзы на глазах подсохли, они уже сидели в комнате под приглушенный свет ламп. Цзинь Лин аккуратно гладил Цзинъи по голове, рраскидывая волосы по ногам, на которых лежал любимый, шмыгая носом. А-Лин лишь коротко изредка целовал его то в нос, то в лоб, то в уголок губ. Конечном, Цзинь иногда вёл себя истерично, но порой мог проявлять нежность и так непринужденно ласкать. — Сыграешь для меня на гитаре? — спросил Лин, зная, насколько любит парень музыку. — Конечно, — с улыбкой ответил Цзинъи, чувствуя, что однажды дни с матушкой и отчимом кончатся, и он сможет всё время вот так жить рядом с возлюбленным.