То самое лето

      Звучно щелкнул затвор на немецком объективе «зенита», и пленка запечатлела на себе Катамаранова в лодке на фоне озера и дальнего лесного берега с пойманным подлещиком. Удочка из орешника, что он выстрогал перочинным ножом, да оснастил рыболовными принадлежностями, забранными из дому, ходила ходуном в его руках, пока он пытался вытащить крючок, заглоченный полукилограммовой рыбой. Митя хихикал, глядя на старания друга, но все же отложил отцовский фотоаппарат.       — Давай я помогу.       — Все уже, снял. Смотри какой здоровенный! — Игорь держал беснующегося подлещика на вытянутых руках, отстранив голову назад, чтобы хвостом не прилетело по щекам.       — Вижу! Сфотографировал, — Митя пододвинул ему ведро, в котором плескалась унылая пара красноперок. БУЛТЫХ! Теперь и подлещик.       — Нам этого мало будет, наверное, — протянул Игорь.       — Мало, конечно, нас три человека, — серьезно кивнул Митя и закинул свою удочку плавным движением подальше от лодки. Бульк — поплавок встал на гладкую поверхность, отражаясь в ней, как в зеркале. Штиль полный, единственная рябь на озере сегодня это та, что шла от лодки.       Кучевые облака застыли на небе. Далекий лесной берег прятался в блеске солнечных паеток, разбросанных дорожкой по воде. Комары тщетно пытались укусить мальчишек сквозь обувь и треники; в вещмешке у ног Мити лежал их паек из хлеба, спичечного коробка с солью и двух вареных яиц. Пахло рыбой и накопанными червями.       Иногда по озерной глади пролетали стрекозы, шаловливо цепляя лапками по капле, а если рыбы оказывались достаточно быстрыми, то выпрыгивали их морды и хватали по слепню, по мошке.       Поплавок Мити повело. Поднявшись со скамеечки, он подождал с секунду да мягко потянул удило (хорошее, бамбуковое) на себя, но без толку: что-то крупное схватило, тяжелое. Неужели опять подлещик?! Вот это был бы подарок! У Мити аж в глазах огонек загорелся, он стал бороться с рыбой и в какой-то момент перестарался: споткнувшись носком промокшей кеды о железный борт лодки, он на секунду словно остановился, осознав нечто страшное, а затем грохнулся в воду.       И стал опускаться вниз. Тщетно махая руками, пытаясь выплыть, Митя стремительно шел на дно, бьющее ледяными ключами, пока не коснулся ила и склизких листьев кувшинок. Воздух заканчивался слишком быстро, и в какой-то шоковой прострации Митя чуть было не хлебнул воды, как вдруг его сгребли в охапку худые, но крепкие руки Игоря. Митя зацепился ему за шею, и Катамаранов, мощно оттолкнувшись от дна, разворошив осевший ил, поплыл вверх, как торпеда, как буек, отторгаемый озером.       Вынырнув на спине друга, Митя закашлялся. Он несознательно, в каком-то приступе животного страха, стал рваться к берегу, не замечая, что топит друга. Жилин запаниковал, ведь он совершенно не умел плавать и теперь оказался на приличной глубине, и это не могло не перепугать.       Все обернулось тем, что они снова оказались под водой, где парня привел в чувство резкий удар острыми костяшками в нос. Опешив, Митя приложил ладонь к обожженному лицу и почувствовал, как потеплела вода около носа, а Игорь, подхватив его снова, вернул на воздух.       — Кха-кха! Ты что делаешь, дурак?! — рассержено крикнул Игорь и погреб к берегу, оставив лодку за спиной.       — У меня ногу свело!       Ощутив нервную тянущую боль в стопе до икры, Митя чуть было опять не стал топить их обоих снова, но Катамаранов его на плаву, перебирая руками по-собачьи, легонько лягнул в голень.       — Возьмись за большой палец! Да ты дурак, Митя, на ноге, не елозь руками по шее, мне тяжело плыть!       — Не могу, я же в обуви!       — Тогда терпи, казак, атаманом будешь!       С поразительной легкостью Игорь выплывал все ближе и ближе, и Митя, стиснув зубы, чуть не рыдая, терпел, шмыгая расквашенным кровавым носом, марая одежду свою и его, и держался за плечи друга. Брызги окатывали его, заливали глаза. Во рту стоял крепкий вкус соли и железа, и вот, наконец, Игорь схватил взъерошенного битого Митю за воротник около берега и буквально выволок на заросший осокой пляжик.       Жилин бултыхался в воде по колено то поднимаясь, то падая, но выбрался. Первым делом разулся и выправил сведенные от холода пальцы на ногах и положил сверху на стопу теплые ладони.       — Посиди, сейчас пройдет.       Он посмотрел на Игоря. Вот черт… Под глазом Катамаранова расплывался фонарь — это он ему, кажется, зарядил в бровь. Как интересно работает кровообращение на лице. Дрожь и стук зубами мешали Жилину сказать «спасибо», какие-то невнятные заикания получились, а Игоря и след простыл: он сбросил с себя ботинки и опять нырнул в воду и резво поплыл к лодке, чтобы пришвартовать ее. Митя наблюдал за тем, как ловко друг ориентируется по воде, как он заныривает и прорезает гладь к лежащей прутом, оставленной там бамбуковой удочке. Кинул ее в лодку да и сам перевалился, хоть и чуть не перевернул суденышко.       — Митя! — крикнул он. — Ты осел! У тебя крючок за кувшинку зацепился!       И он тихо хмыкнул, глядя, как Игорь машет удочкой и передразнивает падение друга в воду. Осмелел, паршивец. Месяц назад фигу показать боялся, скромника из себя строил, в глазки заглядывал, а теперь посмотрите на него, спасает утопающих путем избиения и еще потом издевается. За это Митя и обожает этого тощего олуха. Хорошо, что оклемался. Хорошо, что пришел в себя.       Он рассматривал каждое движение Катамаранова. Как он грациозно для такого шкета держит огромные весла, как ловит в кулак слепней, как скрипит уключинами. Он выглядит так, словно недоедает, но Митя знает, Игорь ест за троих, и вся его сила уходит в кости да хрящи, и это тонкое, почти просвечивающее тело, гонит лодку, управляясь с черенками весел, которые даже не может целиком обхватить ладонями, будто те ничего весят. Гибкий, как хорек, и крепкий, как чугун. Но вот чего никак Митя не ожидал это, что Игорь способен так сильно зарядить в нос (который уже не кровил, но распух на половину лица) и вытащить человека со дна на берег, такого неуклюжего заторможенного увальня. Удивительный Игорь Натальевич Катамаранов — сверхпионер, между прочим, только что спас Жилину жизнь.       — Мить, нам мало рыбы, надо еще наловить, — сказал он, когда спрыгнул с лодки в воду около берега. Замешкался, швартовать или еще поплывет.       — Ну его, давай лучше малины насобираем, продадим и сала купим, — предложил он, ему воды хватило. — Тут место есть, где ее полно, дикой.       — Малины на дачах у всех полно, Мить…       — А дело не в том, чтобы купить малину, а в поощрении занятости и труда молодежи, дорогой мой. Так что ты собирайся и пойдем.       — Сам собирайся, я всегда собран, — фыркнул Игорь и, вынув чистую одежду, кинул вещмешок в друга. На них на случай рыбалки надета одежда, которую не жалко вывалять в рыбе и размазать по ней кровавые пятна, так что сейчас они оба переодевались, как будто пытались сойти за приличных людей.       — Удочки спрячь под поддон, — бубнил Митя себе под нос, пока натягивал сухую рубашку. Игорь не слушал, он уже переоделся и в одиночку тащит лодку за нос на песок к деревцам березы, босой, взъерошенный, и разбирается с цепями и замком.       Он не мог налюбоваться своим другом, потому что был причастен к его настроению, к его нынешней жизни. Жилин вкладывал свой труд, свои эмоции и переживания, свои силы, поддержку и все доступные ему ресурсы в то, чтобы у этого талантливого парня все было хорошо, потому что ну, а кто еще ему поможет? Игорь ему как брат родной, которого по ошибке отдали в чужую семью. И глядя на то, как он расправляет, наконец, плечи и перестает бояться своей самобытности, он выдыхал — все не зря, все будет отлично, они переживут любые неприятности.       Рыбу было решено перевесить на сучок ивы, а ведро хорошенько отмыть, и вот они уже пришли на лесную поляну поодаль от дач, где росла та самая малина и черничники. Уделив всего с час времени на сбор ягоды, они развели дымный костер от комаров да улеглись на траву. Митя дал Игорю расслабиться и сам занялся чисткой рыбы. Он решил пожарить ее и перекусить прямо здесь. А что, они в походах уху обычно варят, а Мите хочется жареного, с корочкой. Соорудив из веток коптильню и нанизав туда красноперок и подлещика, он спокойно уселся и молча смотрел в тлеющие угли. Игорь елозил, не сиделось ему на месте, видно, чем-то опять обеспокоен, глаз подбитый трогает.       — Чего? — протянул Митя, не отлипая от созерцания костра.       — По маме соскучился вдруг, — неуверенно признался Игорь.       — Я тебя понимаю.       — Ой ли? Ты ж ее терпеть не можешь.       — Ну и что, это я ее терпеть не могу, тебе-то она мама. Я по отцу тоже скучаю.       — А он вас бросил? — как-то приглушенно и даже будто испугавшись своего вопроса спросил он.       — Не бросил, Игорюш, он погиб, на работе несчастный случай был. Мы с тобой тогда еще не были знакомы.       — Эм… Прости, я не знал.       — Все нормально, все хорошо. Расслабься, все уже наладилось давно.       Митя поймал боковым зрением, как Игорь зашевелился и как бы подался в его сторону. Интересуется.       — А какой он у тебя был?       — Фотографировал много, — улыбнулся Митя. — Мне от него куча объективов досталась. Те чехлы, цилиндры, которые в кладовке, ну ты видел, это они. Фотоаппарат «зенит» его, тоже по наследству. Всякая утварь, штативы, растворы. Я решил попробовать, но мне, честно говоря, не очень хочется углубляться в это так, как он. Я вот фотографии не проявляю, например, сам, я пленки отдаю на проявку в салоны. Дорогое это удовольствие…       Видно было, что Игорь бы еще вопросов задал, да не решился. Не решился, так не решился. Митя перевернул рыбу и задумался.       Воспоминания о том, как отец ставил его, малого, около цветущих клумб и, присев на корточки, фотографировал. «Сыр!» — и звук затвора. Митя улыбался, чаще наигранно, потому что не любил все эти клумбы, цветы, но какие в итоге получались красивые фотографии! Как же отец мог найти эти ракурсы, этот свет и цвета… И гуляя с ним по городу, они за раз тратили по тридцать шесть щелчков затвора. Митя вообще не очень согласен с тем, что это щелчок — это что-то среднее между щелчком и хрустом. Очень вкусный звук, громкий. И это мгновение, когда смотришь в объектив, а там что-то круглое, черное, как зрачок, расширяется и сжимается. Щелк! И он забрал частичку тебя, на память. И отец фотографировал не только сына и жену, он очень любил макро, облака, пейзажи, но Митя сам, когда впервые решил сфотографировать божью коровку на ромашке, остановился. То ли азарта в нем, как в отце, не было, то ли что-то другое, но он смотрел на насекомое через объектив, а нажимать на затвор не стал.       Сфотографировать — это вложиться в будущее, а просто наблюдать — отдаваться моменту.       Митя соскучился по тем прогулкам.       И сейчас вопросы Игоря всколыхнули что-то ностальгическое, но светлое, без пожирающей печали, а нечто похожее на расставание на перроне. Вы еще встретитесь, а пока что тебе придется отвлечься на насущные проблемы. Посмотри вслед уезжающему поезду, помаши, а потом развернись и иди домой.       Митя уже давно дома.       Морщится от дыма, переворачивает рыбку другой стороной, лежа на траве. А через некоторое время жует со своим лучшим другом, кости тонкие с пальцев о мох снимает, кеды сохнут на камешках очага, кукушка лесная кукукает…       Игорь нес вещмешок, а Митя ведро малины. Тяжелое оно было, приходилось часто менять руки, деревянная ручка натирала мозоли на детских ладонях. Катамаранов помогал, да только сдавался быстро, он гибкий и резвый, но явно не тягач. Путь их лежал в центр к рынку, на улицу Херсонскую. Митя обожал это место и ненавидел одновременно.       Настоящее столпотворение безумия! Блошиный рынок населяли все, от бабок до молодых, от интеллигентов до сумасшедших. На Херсонской рассыпались, как ягоды с корзины, под широкими кронами кленов кучи мелких наливаек, кучи каких-то барахолок, ателье. Все коты города сбежались сюда и чувствовали себя даже наглее, чем домашние, выклянчивали куски пирожков, сидели, свесив хвосты, на красном автомате с газированной водой. Пока никто не видел, Митя, проходя мимо, как бы невзначай прихватил оттуда граненый стакан, и хорошо, что привлек внимание только ленивых кошек. И Игоря, который, конечно же, сделал огромные глаза и шикнул на него.       — Игорь, ты как барышня кисейная, ей-богу, — и кинул стакан в малину. — Доставай свою тетрадку, я знаю, что она у тебя.       — Ты бешеный что ли? — зафыркал он на Жилина, но за тетрадкой таки полез.       — Предприимчивый, — поправил тот.       Выбрав свободное место между двух бабок, торгующих цветами с огорода и кактусами, Митя поставил ведро на плитку, забрал у Игоря полупустую тетрадку и вырвал с нее три листа, которые тут же приспособил под кульки, высыпал в каждый по свистнутому стакану малины и положил в ведро.       — Кулек малины семь копеек! — неожиданно громко гаркнул Жилин. — Дикая малина, час назад собрали!       Пока Игорь надуто на хулиганство Мити запихивал свои почеркушки обратно в вещмешок, к ним подошла какая-то женщина в сарафане в горошек с малой девчонкой с пышными бантиками и купила сразу два. Катамаранову было поручено инвестировать эти деньги в газету «Правда», чтобы было куда складывать следующие горсти.       Митя ненавидел торговать, это вообще была не его стихия. Он выглядел, может, и непринуждённо со стороны, но на самом деле он был не вовлеченным, еще флегматичнее и унылее, чем обычно. Единственное, что заставляло его периодически стоять здесь — это мама, которая зарабатывает не так уж и много, чтобы в одиночку тащить троих без затруднений. То копеек заработает, то рыбы наловит, то в лесу прокормится, вот так Жилина приучила жизнь поступать без отца. Мать не просит — он сам видит, что надо. Так что он зазывает бодрым голосом иногда, привлекая к себе внимание, но в глазах одно равнодушие и желание поскорее свалить домой книжки читать и модельки клеить. Тоже хорошая мотивация: чем лучше постараешься, тем быстрее отсюда уйдешь.       Он и старался, кульки улетали один за другим. Игорь, скучая, сидел на лавочке поодаль около пирожковой и что-то писал в тетрадку с отрешенным от реальности видом. Опять стихи, небось, сочиняет. Как бы вернуть его с небес на землю? Ай, никак. Пусть сидит себе.       — Парень, почем кулек? — к Мите подошел мужчина лет тридцати. Хорошо одетый, в панаме, и Жилин сразу просканировал его: «Часики дорогие, фирма «Восток», кольцо обручальное золотое, значит, женат и при деньгах.»       — Десять копеек, — как ни в чем не бывало озвучил Митя.       — Ого, а губа у тебя, смотрю, не дура, — добродушно отозвался дядька и полез в кошель, — дай три.       — Так и малина свежак, стоит того, — заверил парень, мельком глянув на Игоря. Ну конечно, тот услышал и глаза сделал по банке, и смотрит растерянно, с капелькой осуждения. Сиди уж, пока взрослые дяди разговаривают.       Завернув мужику лесную ягоду (с небольшой, конечно, горочкой за вранье), Митя убрал копейки в карман. Скрипучий бабулин голос обратился к нему с правой стороны:       — Ишь ты, мошенник растет.       — Не мошенник ничего, — возразил Жилин, — дядя мог бы отказаться.       — Наглый, погляди, хитронький, как ужик на сковороде, хе-хе, — мерзко смеялась старуха с кактусами, — тебя такого ждет большое будущее. А друг твой пропадет. Витает где-то в облаках. У меня муж такой же был, дитя-переросток. Зря только молодость свою на него потратила.       — Бабусь, я все понимаю, но вы сейчас и время мое тратите, а я очень хочу все продать и уйти отсюда.       — Конечно, внучек, кому нужна старая бабка…       Митя закатил глаза. Одна и та же песня с этими сумасшедшими бабками. Он если каждую на этом рынке будет слушать, у него мозги через ноздри выльются. Они сюда приходят зачем, потрепаться или подзаработать? Вот у Мити приоритеты расставлены четко и по делу: психов игнорировать, от работы поскорее отделаться.       — По сколько?       — По семь копеек, дядь!       — А продашь за три?       Митя осмотрел очередного покупателя с головы до ног.       — Конкретно для вас я меньше чем за пятнадцать не продам.       — Ты чего, шпана?       Митя разводит руками и делает большие удивленные глаза — а шо такого?       Просит через два часа Игоря постоять вместо него, сам устал, присел на лавочку, в уползающую тень, и стал наблюдать за другом, как он будет справляться. Жилин стал ковырять пальцы и, через прищур, смотрел на Катамаранова, который сделал добрейшее выражение лица и стал звонко зазывать людей. Улыбается всем, удачи желает, даже если у него ничего не взяли уделит внимание. Какой Игорь интересный, думал Митя, с этой малиной. Как будто изнеженную богему заставляют мешки с цементом ворочать, настолько он не на своем месте. Хотя ему, конечно, до изнеженного очень далеко, все же не его это занятие. Через двадцать минут полнейшего голяка Митя прогнал друга на лавку, а то от него народ шарахался, как от огня. Видно, что Игорь расстроился, что ему не удалось ничего продать. Жилин просто потрепал его по плечу, бросил короткое «бывает» и продолжил стоять дальше, терпеливо собирая из копеек рубль или даже два.       На жестяном дне ведра оставались уже давленные ягоды с соком, и к Мите подошел узбек в клетчатой рубашке, пропахший медом и специями, с предложением кинуть ему те остатки в банку взамен на грецкие орехи. Митя почесал висок, делая вид, что всерьез об этом думает, и согласился. Он вообще сразу обрадовался, что нашелся кто-то, кому оно надо, но сделать вид человека бесстрастного — это дело чести. Не скакать же от радости, что на тебя обратили внимание, унизительно как-то. Вот Игорь не понимает этого, Игорь скачет.       Обратно до дому Игорь, который по сути профилонил всю «смену», и Митя шли с ведром орехов, салом и разодранными остатками «Правды». На Жилина накатила усталость, поэтому перед тем, как зайти домой, он предложил посидеть на лавочке во дворе, поесть орехи. Положив в ладони сразу два, Митя щелкал их, будто те были семечками, и складывал половину для друга на газету, чтобы ядра не падали в щели между досок, а вторую себе в рот. Игорь что-то понуро рисовал палкой на песке, а Митя рассматривал золотистый закат, накрывший небо теплым покрывалом. И колючий шиповник. И жевал.       — Я сегодня смотрел, как ты с людьми общаешься, — сказал Катамаранов, — это так здорово, ты прям сразу знаешь, что надо сказать. А я соображаю, только когда разговор закончен… — притих, подумал: — Как ты это делаешь?       Вообще Игорь умел вероломно ворваться со своими философскими беседами и заставить рассуждать, но сейчас на фоне усталости и пережитых событий утра Митя был туговат:       — Как что? Орехи колю?       — Нет…       — А-а-а. Не знаю, Игорюш. Мне б твои проблемы. Вопросы у тебя тяжелые какие-то. Я об этом вообще не думаю.       — А о чем думаешь?       — Сейчас вообще ни о чем. Ешь орехи, смотри сколько я уже начистил.       Задумчивый Катамаранов наконец-то, казалось, угомонился со своими рассуждениями о высоком, и зажевал, выкинув палку да уставившись на тот же куст отцветшего шиповника, что и Митя.       Когда они зашли домой, то первым делом Игорь побежал в комнату, а Митя к маме, на кухню, и вывалил перед ней из кармана горсть копеек, килограмм сала да жмень орехов. Она отпила травяной чай из красной кружки и кивнула на добычу:       — Где достал?       — Малину продал.       — Вы же на рыбалку пошли.       — Не клевало. Я потом схожу, принесу рыбы обязательно, ты не переживай, и иван-чай соберем, и всяких трав, и ягод, и грибов. Все успеется, я Игоря припашу.       Увидев, что мама так тепло и искренне улыбается, но ничего не отвечает, Митя подошел и крепко обнял ее, чтобы она не вздумала загрустить.       — Не переживай, все хорошо будет.       — Да что ж хорошего, что ты о деньгах уже сейчас думаешь, тебе об учебе думать.       — Вон Игорь думает об учебе, и что, легче ему от этого, — аргументировал мальчишка, — Все, хватит, я запрещаю запрещать мне думать о деньгах, тихо. Я тебе помогаю вообще-то.       — Спасибо, зайка.       Любимая мать, обнимая сына, тихо засмеялась, и улыбка поползла по ее лицу. Колючие ноготочки взъерошили Мите волосы, и она сказала:       — Ну, ты артист, Митька. В кого ты такой у меня?       — Ешь сало давай.       — Ты очень живенький. Вот смотрю на тебя иногда, — она заглянула ему в глаза и стала приглаживать растрепанные волосы или просто касаться прядей, — только хочу подумать, что ты у меня какой-то флегматичный и ничем не заинтересованный, а раз! И удивляешь меня. Постоянно.       — Ты болтать будешь или поешь?       — Деловая ты моя колбаса. Через полчасика вместе все сядем.       На ужин была вареная картошка с укропом и шпиком. Митя жевал, перемалывая еду, как не в себя. Одними орехами да дневным подлещиком он не насытился. Хоть тот и клевал носом в тарелку, от его взгляда не укрывалось ничто: мама любуется тем, как он ест, а Игорь пытается за ним поспеть, словно соревнуется. Митя все видит.       Да, конечно для него это сложно. Целый водоворот настоящей взрослой жизни, в котором Митя не тонет так же, как и Катамаранов в болотах, потому что выбора нет. Ему некогда думать об интеллектуальном и интересоваться всякой философской ерундой. У него мать в одиночку еле-еле зарабатывает, еще и лучшего друга забивают до черных синяков, и Митя заботится о них, вот кто его волнует, а не беготня во дворе в футбол и мнение старых кошелок с рынка. Он не понимает Игоревских интересов, но будет за них стоять горой. Не понимает во многом и маму, но это и не требуется, требуется поддержка.       Глядя на то, с каким аппетитом его любимая единственная дорогая мама и Игорюша уминают раздобытое им сало, Митя проглотил последний ломтик и выдохнул.       Все хорошо. Детство закончилось, и больше его никто не сфотографирует у цветочной клумбы. Теперь он сам фотограф.