Посиди со мной?..

      Если бы Леонардо узнал, где пропадает Рафаэль, он бы, вероятно, изумился. И никогда бы не смог понять. Если бы Донателло увидел, как виртуозно его брат вскрывает замки и снимает охранную сигнализацию, он бы никогда не поверил. Просто потому, что на его памяти несдержанный мутант привык все двери открывать ногой. Если бы Микеланджело однажды по чистой случайности не заметил хулигана у узкой зарешеченной витрины, он никогда не сумел бы его отыскать. Хотя бы потому, что, прекрасно видя в темноте, Раф никогда не включал свет.       Он стоял спиной к двери, в глубине антикварной лавки. В самой темноте. Протянув руку, медленно, осторожно перебирал в пальцах крупные хрустальные подвески старинной бронзовой люстры. Едва слышно постукивали друг о друга прозрачные капли на темно-желтой цепочке. Чуть посторонившись, так, чтобы над его плечом скользнул луч фонарного света, поймал отблеск в прозрачную грань. Хрусталь сверкнул раз, другой и померк, сжатый огромной ладонью. Ладонью, не способной причинить хрупкому изделию никакого вреда.       — Раф? — Микеланджело вошел совершенно бесшумно. Легко, словно танцор, двигаясь в тесных темных лабиринтах старья, приблизился к старшему брату. Взглянул на подвеску в его руке и слабо улыбнулся. — Я бы не советовал — в твою спальню такая штука не впишется. Ты будешь постоянно цепляться за нее своей башкой.       Рафаэль молчал, даже не фыркнул. Но Майки увидел, как едва заметно искривился уголок рта в похожей на тень усмешке.       — Красивая, правда? — голос брата звучал глухо, точно издалека.       — Эта-то? — младший ниндзя придирчиво оглядел медно-хрустальную громаду канделябров и страдальчески сморщился. — Прости, не могу оценить. Мне больше по душе минимализм. Знаешь, такие огромные диваны, похожие на глыбы бетона, и люстры, напоминающие гигантские полусолнца… А не это вот все, — он огляделся. — Ты что, серьезно на что-то тут запал?       Все, что попадалось Майки на глаза, дышало пылью, старостью и прошлым. Огромные тяжелые подсвечники с фигурками индусов и тигров в основании; широкогорлые вазы с преувеличенно пестрыми цветами на гнутых боках; одинокие стулья с черными спинками в виде вырезанных звериных профилей и орнаментов; массивные шкафы с десятком ящиков и ящичков всех размеров и, наверняка, еще таким же количеством потайных… Шкатулки и зеркальца, столовые приборы и кружевные накидки, перчатки, трости и веера, ювелирные украшения — все кругом отдавало чем-то отжившим. Чем-то неживым.       — Нет, Раф. Тут как в музее. Пыльно, нафталиново и скучно. Понять не могу, почему ты сюда приходишь, да еще и с такими рисками: отключить камеры, вскрыть замки… решетка эта лязгает…       Рафаэль не обернулся, но выпустил подвеску. Все его тело напряглось.       — Ты давно за мной таскаешься?       Микеланджело едва сдержал усталый вздох. Ну вот как ребенок, честное слово. Несмотря на то, что чаще всего хулиган сам звал младшего брата на ночные вылазки куда бы то ни было, все равно оставлял за собой право дуться, если Майки увязывался следом без предупреждения.       — Ну тебе как ответить: честно или как Лео?       Вот теперь он усмехнулся.       — Как Лео.       — О, тогда я тут впервые!       Рафаэль обернулся. Тонкой полосой доставал до него расколотый решеткой рыжеватый фонарный отсвет с улицы. Огромное тело смотрелось несуразно, со всех сторон стиснутое старинными вещами и точно придавленное деревянными кессонами потолка. Микеланджело на мгновение подумал, что Раф выглядел бы здесь уместно в единственном виде: как экспонат в огромной стеклянной витрине на подставке на таких же, как и рожки люстры, бронзовых витых ногах. Странно, но мысль показалась не страшной, а смешной. Ну, никак не монтировался живой, невероятно подвижный душой хулиган в этом окостеневшем мирке.       — Объяснишь мне, что я тут делаю? — Микеланджело, ухмыльнувшись, склонил голову к плечу. И, понизив голос, насмешливо уточнил, — мы что-то воруем?       — Ага, конечно, — задиристый мутант широко улыбнулся. — Канделябры присмотрел. Чтобы, когда Лео обнаружит их в моей комнате, он меня ими и прибил! Нет, малой, я отсюда ничего не возьму.       — Просто посмотреть? — Майки недоуменно оглянулся. — Представить, что ты живешь во дворце и тебя окружают все эти пылесборники?..       — Мало-о-ой, — Раф только фыркнул. — Нет.       — А что тогда?       — Ты знаешь… Да, это, наверное, покажется странным. Я однажды заглянул в витрину лавки ночью, на одном из патрулей. За стеклом, на этом синем бархате тогда стояли здоровые и совершенно уродские часы. И на них очень красиво падал свет, они так странно поблескивали… как будто звали. Я тогда долго смотрел и неожиданно понял, что я… Что я тысячный или даже миллионный, кто глядит на их циферблат. Ты только представь, — Рафаэль осторожно и уже привычно пошел по рядам вещей, поворачиваясь так, чтобы не зацепить панцирем ни одного предмета, — все, что стоит здесь, пережило куда больше, чем мы успеем за всю нашу жизнь. Эти вещи кто-то держал в руках. В эту накидку, может, — Рафаэль кивнул на подбитую старым и уже истрепанным лисьим мехом темную ткань, — куталась какая-нибудь дама, когда ночью тайно возвращалась от любовника.       — Раф, — Микеланджело выразительно хмыкнул. — Перестань фантазировать! В эту накидку куталась злобная старуха, которая не отпускала от себя ни на шаг молодую компаньонку. Погляди только, какая у этой лисы рожа, не от воспитанной дамы она ее переняла, в конце концов!       — А ты сюда смотри! Этот орден наверняка носил какой-нибудь пожилой генерал, выигравший не одну битву, храбро ведущий за собой солдат, может быть, в битве при Аппоматтоксе или в сражении за форт Самтер!       — Раф…       — Или вот кресло! Ты только представь, какое количество народу в нем сидело!       — Одновременно или по очереди?..       — Малой, — Рафаэль разочарованно взглянул на брата. — Ты все шутишь.       — А что мне еще остается? — Майки развел руками, но тут же поспешно сложил их на груди. Едва не зацепил мраморную изогнувшуюся девицу на золотистом пьедестальчике. — Я не могу относиться ко всему этому, — он осторожно кивнул головой на содержимое лавки, — с каким-то священным трепетом. Это — старье, Раф. Просто чье-то чужое старье.       — То, что осталось, — неожиданно внятно выговорил старший, пристально глядя на брата. — Осталось от тех, кто был когда-то.       — Ты это к чему? — хотя он уже и так знал. Как знал, что ответ ему не понравится.       — А что останется от нас? Твои комиксы? Мои наколенники? Четыре куска ткани с пальцем выведенными иероглифами? — в голосе его не звучало вопроса. Только уже давно продуманная, выношенная, не смиренная грусть. — Ничего. От нас ничего не останется. Глядя на эти вещи, покупая их, люди так или иначе хотят приобщиться к тому, что было, ко времени, которое прошло. К красоте. К укладу. Да хоть просто к роскоши. А с нами не соприкоснется никто. Жили невидимками, исчезнем невидимками. Что останется? Ни-че-го.       — С каких пор у тебя возникло желание нас увековечить? — Майки больше не пытался развлечь себя и брата. — Я лично прекрасно чувствую себя без оголтелых фанатов, ожидающих меня у люка с благоговейными слезами на глазах. А ты? Тебе не хватает внимания? Давай попросим Донни отлить тебя в бронзе, хочешь? Наш гений, конечно, не скульптор, но 3D-принтер осваивает вполне успешно, — он подходил к Рафаэлю медленно, так, как будто тот собирался бежать. Майки действительно боялся спугнуть старшего брата. В последнее время он все реже откровенничал, все больше думал. И то, что сейчас разговорился, да еще на такую тему, озадачило младшего.       — Да при чем тут статуи и фанаты, — Рафаэль смотрел на младшего. Ждал, пока тот приблизится. С насмешливым терпением позволил ему фамильярно устроить на своем плече локоть. Осторожно сжал пальцами подбородок ниндзя и повернул его голову в направлении стеллажей. — Вот оно, свидетельство жизни. Вполне себе материальное. Они — те, кто это создал, те, кто этим пользовался, те, кто это покупает — они есть. А мы… нас как будто никогда не было.       — Твои пальцы, они тоже вполне себе есть, — и Майки, мотнув головой, с улыбкой высвободился. И искренне попытался почувствовать все то, что волновало брата. Глядел на мерцающие в темноте предметы. Представлял себе руки — множество рук — бравших их с полок, сжимавших, согревающих в ладонях. Представлял запахи и звуки, шелест одежды, голоса, плач и смех. Вспомнил только что прочувствованное ощущение пальцев брата… И с неожиданной для себя самого решимостью определился в своих чувствах. — Я не хочу.       — Что?.. — Рафаэль непонимающе посмотрел на него. — Чего ты не хочешь?       — Я не хочу, чтобы от нас что-то оставалось! — серьезно произнес Микеланджело. И, поймав удивленный взгляд хулигана, повторил, — не хочу.       — Почему?       — Потому что.       — Это все объясняет, — Рафаэль печально усмехнулся.       — Я не хочу, чтобы твои вещи трогал кто-то чужой, ясно? Не хочу, чтобы кто-то брал в руки твою коллекцию холодного оружия, потому что она — твоя, и никто никогда не сможет отнестись к ней с большим трепетом и почтением. Не хочу, чтобы хоть кто-нибудь прикасался пальцем к библиотеке Лео. Потому что только он может так любовно склеивать страницу за страницей этих порванных, выброшенных книг. И Донни — кто, скажи мне, кроме Донни содержит инструменты в таком безупречном состоянии? Я не хочу, чтобы какой-то тупица засунул его гаечные ключи под пыльное стекло!       Рафаэль не смог сдержать улыбки.       — Разумеется, гаечные ключи Донни стали бы самым ценным экспонатом в любой коллекции!       — Раф, — Микеланджело повторил его улыбку. — Я рад, что мы — невидимки. Я рад, что о нас никому не известно. Я рад… что от нас ничего не останется и ничего не напомнит. Только сказки, только легенды, только самые туманные намеки. Это иногда покрепче, понадежнее остального. Но ты, если хочешь — 3D-принтер…       — Идем, — Рафаэль засмеялся. — Мне еще нужно все тут закрыть. Основательно. А то хозяин лавки едва ли обрадуется, если сообразит, что по ночам здесь бывают гости.       — Насовсем закрыть? — осторожно уточнил Майки. Он знал, что хулиган поймет вопрос верно. И Рафаэль, на мгновение задумавшись, кивнул.       — Насовсем.