Посиди со мной?..

      — Меня несказанно задрало бегать за тобой по всему городу, — он тяжело дышит. Похоже, и правда бежал.       — Не бегай.       — Не могу, черт возьми. Пара часов без тебя — и я начинаю скучать. Ты — мой личный наркотик, — балованные объятия со спины.       — Малой…       — Не надо. Не надо начинать разговор с этого противного «малой». Я знаю, что я тебе, наверное, где-то даже надоел. Но мы в ответе за тех, кого приручили. Знаешь, что это значит? — через плечо заглядывает ему в лицо. — Ты проклят. Я до последнего твоего вздоха буду рядом. Хоть ты меня гони, хоть палкой по панцирю бей. Не денусь я никуда. Даже если меня не будет рядом, я буду тут, — и он кладет холодную ладонь на макушку старшего брата.       Молчит. И Рафаэль молчит, глядя перед собой в старое зеркало в одной из брошенных квартир предназначенного под снос дома. Они как два призрака. Никому не известные, никем не любимые, ни с кем не знакомые. Смотрятся в темноте в пыльное, растягивающее фигуры стекло. Слабые контуры, неясные видения. Только глаза — ярко-зеленые и серо-голубые — светятся в темноте звериным огоньком.       — Мне страшно, — тихо, внятно произносит Рафаэль. — Мне очень страшно.       — Страшно?! — Микеланджело больше не дурачится; объятия становятся по-настоящему крепкими, надежными. Руки сжимаются кольцом, оберегая. Он словно нечаянно берет его под свою защиту — от всего мира. От страха, который скрывается где-то в этой комнате. Не зря же он стал таскаться сюда и постоянно заглядывать в зеркала. Что он там видит? Как он видит себя? Кто или что ему угрожает? — Чего тебе страшно? Ты боишься людей? Ты боишься за нас?       Да, он боится людей. Он боится себя среди людей. Он боится своей потерянности среди громадного города, потому что никогда еще не чувствовал себя более одиноким, чем сейчас. Больше всего на свете ему хотелось протянуть руку и сжать ладонь брата, но… рука точно окаменела, бессильно висела вдоль тела. Неподъемная. Свинцовая. Как и его голова, раскалывающаяся ночи напролет на холодной подушке. Он боится одиночества, которое вдруг стало осязаемым.       Что будет, если однажды Майки не окажется рядом? Что с ним будет? Конечно, подбодрит Леонардо, конечно, поговорит и хлопнет по плечу Донателло. Конечно, они помогут. Но что тогда делать с памятью? Что делать с откровенностью между ними? Той самой, которая могла быть только с ним одним? Что делать с самим собой в огромном пустынном мире семи миллиардов людей? Или восьми?..       — Мне кажется, я с ума схожу. Со мной что-то происходит. У меня все есть, я должен быть очень счастлив. И я правда счастлив. Но…       — Но?       — Но однажды я боюсь оказаться там, где не будет тебя. Даже если это тот самый воспеваемый всеми Рай, куда только ленивый не стремился. Что мне делать, если там тебя не окажется?       Микеланджело задумчиво поджал губы. Руки его расслаблялись; по одному этому простому, неосознанному движению Рафаэль понял, что опасности нет. Что он надумал. Что все это — дико и смешно, и Микеланджело не бросит его: вопреки, потому что, во что бы то ни стало… Не бросит. Точка.       — Не знаю, сильно ли ты расстроишься, если я скажу тебе правду, — наконец произнес он медленно, взвешивая каждое слово. — Что касается твоего присутствия в Раю. И моего заодно. Я уверен, что нам с самого рождения положены два соседних именных котла. Так что ты не сильно губы раскатывай.       Рафаэль засмеялся в темноте, тихо, легко. Смех Микеланджело, такой же тихий и ласковый, раздался у самого его уха. Сжав запястья брата, Раф смотрелся в зеркало. Из старинной темноты на него глядели две светящиеся пары глаз: ярко-зеленые и серо-голубые.