Семейные узы

Радостные визги ребенка и собачий лай эхом разносились по всему побережью, благо в округе, кроме них, никого не было. Артём тоже втянулся в эту игру, появился азарт, ему захотелось выиграть, но куда ему было соревноваться сразу с двумя Голубиными — ему раз за разом забивали в его импровизированные ворота: огороженное двумя веточками пустое пространство, а пару раз попали мячом прямо в голову, якобы случайно. Иветта тоже играла непонятно за какую команду — она то норовила утащить одну из веточек ворот, то толкала мяч в сторону леса или в сторону залива. В общем, путала все карты и вносила еще большую сумятицу в игру. В конце концов она с разбега налетела на мяч, тот пулей выскочил на воду — стремительный порыв ветра утянул его, и, когда Глеб подбежал к краю, замочив кроссовки, пытаясь его подцепить, было уже слишком поздно. Он повернулся к застывшим на своих местах игрокам и пожал плечами: — На сегодня значит хватит футбола. Раскрасневшийся, взлохмаченный Артём, стоял, пытаясь отдышаться. Поймав на себе взгляд Глеба, он поспешил отвести глаза — тот, не скрываясь, любовался его здоровым румянцем, выступившим на всегда бледных щеках, блеском в глазах, быстро вздымающейся грудью. — Я голодный ужасно, пойдёмте в дом… И надо хоть немного привести себя в порядок, — Глеб подошёл к Артему, пригладил пальцами его волосы, и столько в этом невинном жесте было тепла, что Шатохин не посмел отстраниться. Пока Глеб следил за тем, как Голубин-младший плескается в ванной, Артём мерил шагами номер, нервничал и не находил себе места. Это был семейный люкс: детская, гостиная и спальня с одной огромной кроватью. Какого хрена они именно сюда заселились, раздумывал Шатохин, какого хрена Голубин его вообще сюда притащил, они не общались, они не мирились, они вообще не должны быть здесь… Чем дольше он об этом думал, тем сильнее становилась нарастающая паника — неужели он позволит снова увлечь себя на дно, и это именно сейчас, когда он почти отошёл уже. Да и как сказать отошёл — думать о Глебе он, конечно же, никогда не переставал, потому что время, проведенное с Фарой, было и оставалось лучшим в его жизни. Всё тогда совпало — и долгожданный успех, и вдохновение, и первая настоящая любовь, такое серьезное чувство, которое раскололо Артёма изнутри так, что он до сих пор не может собраться воедино. Шатохин подошёл к входной двери, дернул на себя — закрыта. Неужели Голубин запер их изнутри? Начал искать ключи, пошарил взглядом по номеру — на журнальном столике валяются ключи от машины и толстый кожаный бумажник. Рука Артема непроизвольно дернулась к нему, прежде, чем он успел себя остановить. Карты, карты, куча банковских карт, немного налички, никаких фото, счастливый доллар, цепочка выпала — это его подвеска. Та самая, которую Шатохин ему подарил, когда они расстались. Отдёрнув руку, словно это была не цепочка серебряная, а ядовитая змея, Артём сделал шаг в сторону, и в этот момент дверь ванной распахнулась, выпустив жаркий пар наружу. — Тём, помоги, пожалуйста, — попросил его Глеб. Артём зашёл в ванную — на полу как минимум сантиметр воды, стены в ошметках пены, мокрый с головы до ног Голубин держит на руках укутанный в белое полотенце комок. — Отнеси в спальню, пожалуйста, я пока Иветту помою. «Какой вежливый Фараон, — подумал про себя Шатохин, принимая на руки ценный груз, — и заботливый. Ну надо же». Он отнёс ребенка в детскую, где на кровати уже лежали приготовленные для него вещи. Платон сам надел пижаму, носки и попросил включить ему мультики. В детской телевизора не было, зато он был в большой спальне. Включив мальчику детский канал, Шатохин отправился на помощь Глебу, поскольку знал, как непросто справиться с Иветтой, которая терпеть не могла водные процедуры. Он толкнул дверь ванной и тут же его окатило столбом брызг — стоявшая в ванной собака начала отряхиваться, и вся грязь, вперемежку с песком, оказалась на Глебе и Артёме. — Писец, — пробормотал Глеб, пытаясь протереть обрызганное лицо и глаза, а Иветта между тем выпрыгнула из ванной. Но тут в дело вступил уже опытный Шатохин, он поднял псинку, вернул её на место, и, крепко удерживая руками, принялся командовать. — Направь сюда душ. Теперь давай шампунь. Осторожнее, в уши не попади. И в глаза. Три интенсивнее, пальцами по шерсти проводи. Глеб, согнувшись в три погибели, обливаясь потом в этой крохотной комнатенке, наполненной горячим паром, старался четко исполнять все инструкции. Вдвоем у них получалось неплохо, и Артём с сожалением вспомнил как ему нелегко было всё это проворачивать одному, и как ловко выходит, когда есть кто-то, кто может тебе помогать. Они пару раз столкнулись лбами, а Глеб подскальзнулся и чуть было не свалился в ванну, но в итоге всё закончилось хорошо — они тоже укутали собаку в большое полотенце, и Голубин, взяв её на руки, толкнул дверь и вышел, бросив через плечо: — Я после тебя в душ, — и в глазах его в этот момент читалось, что он ждёт приглашения присоединиться, но Артём даже не думал такое предложение делать. Но, когда оказавшись под горячим душем, он закрыл глаза, то ясно увидел рядом с собой Глеба, почти чувствовал его руки на своем теле, скользящие вместе со струями воды, губы, касающиеся его губ. За все эти годы, что они провели врозь, Артем не переставал чувствовать его рядом. Иногда случались фантомные боли, отсутствие Глеба ощущалась физически, словно Шатохин потерял не друга, не любовника, а частичку самого себя. Иногда в разгар самой веселой тусовки или на волне адреналина после хорошего концерта, ему вдруг становилось невыносимо грустно от того, что радость эту больше не с кем разделить с кем-то по-настоящему близким. Иногда он ощущал внезапный приступ меланхолии, который свидетельствовал о том, что он всё ещё чувствует настроение Глеба, а значит, все его провалы и потери он переживал вместе с ним. Они были связаны, и связаны накрепко некой ментальной силой, и с этим ничего поделать было нельзя. Сколько раз друзья Артёма — нет, они не были в курсе всего, но догадывались, в общем-то — вроде бы невзначай заводили с ним разговор в стиле «чувак, всё в этом мире проходит», «через пару лет ты и не вспомнишь из-за чего так сильно парился», «то, чего сейчас тебе кажется невыносимым, через какое-то время покажется смешным», и всё в таком духе. Шатохин хорошо знал, что человек такое существо, которое ко всему привыкает, и он тоже привык быть один, да, но смог ли он Глеба разлюбить? Нет, такое оказалось ему не под силу. Он вышел из душа с еще большим смятением на сердце, ему вроде как действительно хотелось остаться, ему здесь было очень хорошо, по-настоящему, впервые за столько лет, и он, наверное, заслужил, наконец, отдых, но чувство самосохранения подсказывало, что надо бежать. Глеб стоял прямо под дверью — он или приглашения ждал или стерег Артема, боясь, что тот свалит. — Твою одежду отдадим стирать, у меня тут есть кое-что, тебе подойдет, — он протянул ему подготовленные вещи и сразу же, не дожидаясь ответа, выпалил. — Я нам ужин заказал, сейчас сюда принесут. Подождёшь, пока я помоюсь? Я быстро! Артём только кивнул, переоделся — спортивные штаны он подвернул, а худи как раз в его любимом стиле оверсайз, и зашёл в спальню, где малой сидел на кровати, уставившись в телек. У изголовья лежала Иветта и судя по всему, Глеб успел высушить её шерсть феном, как и мягкие светлые локоны Платона. Тут же в входную дверь постучали, Артём впустил парня, который принес им на огромном подносе еду. В этот момент из ванной вышел Глеб, и они вместе перенесли это всё на кровать, сели по обе стороны от Платона и начали молча есть — аппетит у обоих был просто зверский. Мальчик равнодушно поковырялся в своем детском ланче и заинтересовался блюдом Артема — Глеб заказал ему рыбу на гриле, и Шатохину пришлось лично рассматривать каждый кусок, чтобы там не было косточек, прежде, чем отдавать Платону. Вышло так, что мальчик съел весь обед Артёма, и тогда Глеб, смеясь, предложил поделиться своей порцией. — Вкусно? — поинтересовался Артём, с сомнением оглядывая хорошо зажаренный стейк. — У тебя намного вкуснее получалось, — заявил Глеб — он сразу вспомнил всех их пикники, шашлыки и просто какие-то праздничные ужины, когда Шатохин вспоминал своё мастерство повара и готовил для них. — Но попробуй сам. Не обращая внимания на протесты Шатохина, Глеб всучил ему свою тарелку. — Не отказывайся, я наелся, а нужно будет, еще закажем. После обеда их резко потянуло в сон, включая и объевшуюся элитного сухого корма Иветту. Глеб попытался уговорить сына отправиться в детскую, но тот наотрез отказался. — Смотрите со мной мультики, — потребовал он. — И, Артём, смотри! — остановил он попытавшегося свалить в другую комнату Шатохина. Какое-то время все наблюдали за происходящим на экране, но, когда Артём, которого мелькающие яркие картинки погружали в дрём, уткнулся в телефон, в котором впрочем не было ничего интересного, Платон потребовал дать ему его поиграть. — Нет у меня никаких игр на телефоне, — пожал плечами Шатохин, но технически продвинутое уже с пеленок новое поколение не так просто было обмануть. — Так скачай, — посоветовал ему Платон, — хочешь, я помогу? — Не приставай к Артёму, сын, — пробубнил сонный Глеб, — возьми на столе в гостиной мой телефон, играй сколько влезет. Через какое-то время все вырубились — всё, кроме мальчика, который ушёл в гостиную и так там и остался, увлекшись игрой. Он в машине хорошо выспался, в отличии от двух взрослых, которые сами отлично помотали себе нервы этой ночью. Артём только успел, опасаясь, что, когда ослабнет контроль, руки его сами потянутся к Глебу, обнять самого себя, сложил руки на груди в крепкий замок, и в ту же минуту заснул. Когда он снова открыл глаза, за окном уже начинало смеркаться — оранжево-морковный закат расстилался над зеркальной гладью воды. Но Артём не смотрел туда — он глаз не мог отвести от куда более красивого зрелища: спящего на соседней подушке Глеба. Артём разглядывал милые сердцу знакомые черты, радуясь, что никто не может ему в этом помешать. Еле уловимое тихое дыхание — Артёма всегда удивляло как тихо он спит: откатится на самый краешек и еле дышит, так что Шатохину приходилось даже прислушиваться. Он невольно улыбнулся — волосы, которые после душа Глеб даже не расчесал, высохли в ужасном беспорядке, и, хоть они теперь были короткие, всё равно смешно торчали в разные стороны. Артём хорошо помнил, как он любил его длинные волосы, которые во время секса падали ему на лицо, которые можно было сжать в руке и намотать на кулак, которые нужно было аккуратно расчесывать каждое утро, потому что за ночь, полную любовных ласк, они ужасно путались. Он не мог смотреть на то, как Глеб с ними мучается, отнимал у него расческу, сажал на колени и начинал медленно распутывать тонкие, мягкие пряди сам. Потом проводил ладонью по ровному полотну волос, утыкался в них носом, обнимал Глеба, и вроде бы утоленный за ночь голод просыпался опять. Теперь они короткие — но всё такие же мягкие, наверное. Артёму очень хотелось попробовать действительно ли это так, он протянул руку — подумаешь, Глеб же всё равно спит — но стоило ему коснуться их, как глаза парня открылись. Он будто бы и не спал вовсе — глаза совсем ясные. Рука в нерешительности зависла в воздухе, и Шатохин отдёрнул её и сел на кровати. — Извини, — пробубнил он. — Не извиняйся, — прошептал Глеб, — Тёма, я… — А мы будем кататься на велосипеде? — раздался звонкий детский голос, и оба парня перевели взгляд на Платона, который стоял в дверях с телефоном в руках. Они немного погуляли в сосновом лесу, подышали его терпким, смолистым ароматом, Платон покатался на маленьком трёхколесном велике, который они взяли напрокат у той же девушки на ресепшене. Кроме неё и парня, который принёс обед, других людей им не повстречалось, и, хоть это и было несколько странно, этот факт вполне себе вписывался в ту атмосферу сказочности и нереальности, в которой проходил этот день. Пропустивший дневной сон, малыш очень скоро начал тереть слипающиеся веки, и им пришлось вернуться в дом. Там Глеб отправился его укладывать, а Артём остался один в полумраке гостиной, слушая, как в соседней комнате Фараон читает сыну сказку. Он подумал о том, что, если он хочет уйти, то сейчас самое время. Это шанс и, скорее всего, последний. Артём взял в руки телефон, но так и не решился нажать на вызов, оправдываясь перед собой тем, что вряд ли такси захочет ехать в такую глушь. Можно, конечно, позвонить кому-то из друзей, чтобы его забрали отсюда, но его неприятно покоробил тот факт, что за весь день от них не было ни сообщений, ни пропущенных — кроме сообщения от его менеджера, которого интересовало лишь то, как скоро Депо состряпает ему новый трек. Получается, что не так уж он им всем и нужен, зато Глеб... Он целый день смотрел на него так, словно Артём до сих пор был главным человеком в его жизни. Дверь в детскую приоткрылась, и тихо, на цыпочках Голубин вышел из неё. Теперь они впервые оказались по-настоящему наедине, и Артём почувствовал себя максимально неуютно. Столько времени Шатохин уходил, уклонялся от прямого разговора, столько времени избегал самого Глеба. Голубину пришлось привезти его в этот дом на краю света, окруженный лесами, откуда сбежать, кажется, уже не получится. Да и надо ли? Но переступить через себя не так-то просто — едва Глеб открыл рот, чтобы что-то сказать, Артём выпалил: — Я пойду с собакой погуляю. Они оба одновременно перевели взгляд на пса, который лежал у входа в детскую Платона, и не думал никуда идти — для нее уже был перебор активности на сегодня. — Иветта, гулять! — скомандовал Шатохин, но собака только заскулила и положила голову на передние лапы, демонстрируя явное нежелание двигаться. — Ладно, я тогда сам пройдусь, — заявил Артём. — Один, — добавил он резко, заметив, что Глеб двинулся в его сторону. Огромная, низкая луна серебрила дорожку на водной глади, а ветер, бушующий днём, сейчас угомонился — стояла такая полная и абсолютная тишина, словно они находились в открытом космосе. Артём стоял, глядя на воду, и всё это странно успокаивало. Когда он — не услышал, нет — почувствовал приближение Глеба, он уже был готов, понял, что наступил, наконец, миг, которого он больше всего боялся, но всё что ему оставалось сделать теперь — это посмотреть страху прямо в глаза. Он обернулся — Глеб стоял совсем близко, и, судя по расширенным зрачками и быстрому дыханию, волновался не меньше его. — Будешь? — он протянул Шатохину флягу, из которой тот почувствовал знакомый коньячный аромат. Он взял, сделал глоток — напиток приятно согрел пересохшее горло, отдал назад, глядя на то, как губы Глеба касаются ободка. Ближе, чем сейчас, они уже три года не были. Это большой срок — за это время можно влюбиться в кого-нибудь еще, жениться и даже, наверное, развестись, но никто из них так и не смог даже притупить в себе чувства к другому. Говорят, что любовь живёт три года — их жила уже вдвое больше, и разлука не смогла это перечеркнуть. Артём смотрел сейчас на Глеба и думал о том, почему странный случай выпал именно им — они не ждали такой любви, не просили, не желали этого, она сама пришла и наполнила их жизни сладким ядом. Ему нестерпимо хотелось Глеба поцеловать — сколько раз менялась его внешность, его имидж, он взрослел, мужал, когда они первый раз встретились, он вообще еще был подростком, но Артём всегда его любил, любого, разного. Потому что, когда друг друга любят души, то, какой фигней занимаются оболочки и как старательно они избегают друг друга, становится неважным.  — Сейчас покурить бы, — произнёс вслух Артём, про себя думая: «Сейчас прижать бы тебя к себе, Глеб, и до утра не отпускать». — У меня в машине есть пачка, — ответил Глеб, — хочешь, дойдем? — А сына? — Артём кивнул в сторону домика. — Я вызвал няню, девушка присмотрит за ним. И Иветта, та еще нянька, от него не отходит, охраняет, — Глеб улыбнулся, и у Артёма внутри что-то оборвалось — видеть эту улыбку не на фотках в интернете, а так близко, вживую, было одновременно и мучительно, и сладко — словно долгожданное солнце ранней весной показалось из-за облаков на небе. В Петербурге мало солнечных дней, но тогда, когда они жили там вместе, тепла Шатохину хватало с лихвой. Они направились к месту стоянки, шли рядом, почти касаясь друг друга плечами, но, когда рука Глеба будто бы случайно на миг коснулась пальцев Артёма, он сделал шаг в сторону, и дальше они шли, уже сохраняя дистанцию. Глеб достал из машины пачку, протянул Артёму — раньше он часто прикуривал одновременно две сигареты, и уже зажженную отдавал другу, но сейчас не решился. Шатохин сделал глубокую затяжку, за две затяжки скурив сигарету до середины — целый день без никотина, и сейчас доза дала по голове. Он стоял, облокотившись о бампер, глядя на лицо Глеба в клубах сигаретного дыма. — Я хочу уехать сейчас, — выдохнул Артём. — Но ты не можешь, — ответил Глеб. — И знаешь почему? — Почему? —Шатохин насмешливо приподнял бровь. — Потому что у тебя нет прав, — Глеб открыл дверь, кивнул на водительское сидение, — я обещал тебя научить водить, и я научу. Садись за руль.