Здесь обитают львы

Есть далеко не новый американский фильм, где в поисках затерянного сокровища главные герои похищают Декларацию независимости США и обнаруживают на ней ключи с подсказками. Зачем я об этом думаю: чтобы украсить абсурдность ситуации рваным конфетти вымышленных аргументов. Логика следующая: если кто-то предположил, что, теоретически, даже на Декларации независимости могут быть невидимые знаки, почему, теоретически, их не может быть на мне? Между нами мало общего, но, в конце концов, дело ведь не в том, на чём кто-то что-то пишет. А кто именно и зачем. Другой вопрос: что значит «максимально нагреть кожу», чтобы пришлось потерпеть «совсем немного». Опять же логика следующая: если максимально близко от нее водить свечой, спичкой или зажигалкой, наверное, это сойдёт, но слишком затянется по времени. Нагретая плита сгодится, только если я буду, как умалишенный, прикладываться к ней всеми частями тела до красных ожогов. Это потерпеть совсем не «немного».  В омовение кипятком «немного» тоже не впишется.  Допустим, можно разжечь костёр и использовать раскалённое полено по тому же принципу, что и свечу с зажигалкой, и при этом процесс пойдет быстрее. Наверное, следует дождаться утра. Так рекомендует рациональность. Я ее, конечно, не слушаю. Уже нацепил кроссовки, наскоро нырнул в толстовку. Стою на пороге, тянусь руками к коробке, что всегда стоит в углу справа от двери. Там же и замираю.  Она всегда здесь. В ней храню ненужные бумаги, коплю газеты и прочую макулатуру: так легче разжечь костёр. Зачем я об этом думаю, часть вторая: в фильме совершенно точно есть сцена, в которой главному герою именно с помощью нагревания бумаги удаётся найти на обратной стороне Декларации ещё один ключ. А нагревает ее он, используя фен. Изображение одного из которых смотрит на меня с лицевой стороны коробки для газет.  Вопрос второй: это может сойти за «максимально нагреть», чтобы пришлось потерпеть «совсем немного»? Меняю план. Без малого пять минут копаюсь в стеллажах ванной комнаты, уже начиная подозревать, что не просто забросил укладывать волосы, но и выкинул единственный фен, который у меня для этого был. Фиолетовый и потасканный за долгие годы, он всё-таки обнаруживается в ящике для инструментов в шкафу при входе. Дальше простое добровольное сумасшествие всё в том же коридоре. Тут подключаю фен, снимаю кофту и долго гляжу на себя в зеркало. Часто вздымается грудь, жду, когда хоть немного уймётся. Белая футболка домашняя, слегка мятая, но такая яркая, будто накрахмалена. Шествую и работаю в грязи, а чистота не пустой звук. Очень даже громкий. Я стираю чуть ли не каждый день. Один раз надел — грязная. Сделал обход вокруг кладбища — грязная. Покопался в пыли пять минут — грязная.       — Ты ненормальный. То ли я, то ли отражение.       — Как будто это новость. То ли отражение, то ли я. Задерживаю взгляд и впервые стопорюсь. Замираю с вплетенными в высохшие волосы пальцами. Я красивый? Хоть сколько-нибудь? Может… симпатичный? Мысль скачет в голове, пугается своего двойника за стеклом: … смог бы я понравиться... ему? А какой я… в общем? Широкие брови, вполне ничего глаза, заметные скулы, строгая линия подбородка. Почти нет лишнего веса, сильные руки, вроде бы, всё в порядке с ногами.  Только смотрю, и кажется: нос слишком большой, нижняя губа неестественно маленькая, если хорошо приглядеться, лицо совсем не одарено привлекательностью, довольно посредственное, в общем и целом. Так ведь…? Может, я всегда так думал. Или, напротив, никогда. Смотришь в зеркало и не пугаешься — уже хорошо. А тут засуетился, как дурачок, будто на шаг ближе к… призраку воображения. Сто раз представлял, какое у него лицо. Европейское, славянское, азиатское, что-то совсем экзотическое. Всё на свете мог бы пририсовать, суть от этого не меняется. Если в каждом сне он будет менять причёску и лицо, я все равно найду его из тысячи подтасованных. Моё отражение качает головой. Выражение лица всё то же: устало удивляться. Я на самом деле тоже. Очередная логика в следующем: вероятность связи с тамплиерами и масонами очень мала, следовательно обратную сторону декларации — то есть спину — лучше оставить на потом. Потом в данном случае — это когда совсем разочаруюсь и окончательно стрельнет в голову осознание того, что я нагреваю феном кожу, чтобы найти на теле какие-то тайные знаки. Подтвердить, что у меня уже давно сдвиг по фазе, можно и потом.  А сейчас логика номер четыре: куда бы я поставил печать маленькому ребёнку. Руки? Предплечья? Если прививки, например, попадают именно в эту область, чем она плоха для тайных немасонских знаков? Фен жутко громко шумит. Это напрягает. За таким звуком сложно слышать всё остальное, легко упустить что-то важное. Это как переходить дорогу в капюшоне или слушать музыку через наушники за рулем. Именно из нелюбви к небезопасным зонам я забросил укладывать волосы. Но сегодня стерпится. Не каждый день включаю на максимум и подношу фиолетового электрического крикуна к запястью, покуда не начинает нещадно покалывать кожу.       — Чёрт! — инстинктивно отвожу руку, стискиваю зубы. На внутренней стороне кисти цветёт красное пятно. Как если я здорово расчесал кожу. Немного потерпеть, Чонгук, ну же. Не скули. Не скулю. Пробую снова.  Напряжение катастрофическое. Как-то не подумал, что это охренеть как больно. Ощущение, будто кожу протыкают раскалёнными иглами с той же скоростью, какой пользуются пауки-крабы при развороте в сторону добычи. Ругаюсь под нос, продолжаю эксперименты и заочно предчувствую: по завершению решу, что сбрендил окончательно. А пока упрямо терплю, вожу огнедышащей пастью по кругу от запястья. Словно наматываю бинт.  Отвожу, собираюсь с духом, продолжаю, поднимаясь выше. Рука ниже локтя уже выглядит так, будто я знатно обгорел на солнце. Конечно же, никаких печатей. Выше локтя дело идёт быстрее. Тело немного привыкло к экзекуции, наверное, широкой ладонью прикрывает глаза в полном разочаровании.  Приходится притормозить, чтобы закатать короткие рукава, превращая футболку в майку. Через пару минут вся левая рука окончательно оборачивается в слой бордовых полотен моей стопроцентной дурости. Если сейчас увижу себя со стороны, такой же краской зальётся всё мое лицо, а сразу после сгорю со стыда. В зеркало больше не смотрю. Даю минуту на передышку, перекладываю палача в другую руку, приступаю к издевательствам над правой. Здесь кожа — ещё лишенная осознания — шипит и раскалывается совсем нестерпимо, в попытке меня образумить.  Только поздно. Наверное, мне уже не помочь. До локтя красно и пусто. Выше — тоже.  Снова пауза, чтобы закатать рукав, затем последние участки предплечья. Здесь вырывается крик. Здесь выпадает из рук электрический монстр.  Здесь совсем «не немного»! Тут показалось, будто я приложился к раскалённым спиралям за защитной сеткой! Всё ещё стискиваю зубы: на этот раз остаточная боль никуда не уходит, продолжает терзать моё чёртово предплечье! Сначала кажется. Только кажется. Я подхожу вплотную, почти сливаясь со своим отражением. Оборачиваюсь плечом. Верхняя его часть пылает совсем не бордовыми пятнами. Там расцвёл тот же клён, что в шерсти преданного дворового пса. И я теряю воздух. И ещё на мгновение слух. Под ногами визжит палач, шершавый визг запертого электричества, а я почти не слышу. Я забываю реагировать. Из ниоткуда. Вырастает тонкими буграми шрамов, словно кто-то постепенно смывает грим, открывая естественный облик. Тонкая линия выпуклой кожи оказывается кругом. Не больше пяти сантиметров диаметром. Внутри — такой же шрамообразный треугольник. В центре него глаз.  Закрытый. Прорисованы линии век. Очередными выпуклыми шрамами. Почти сразу потеют руки. Кажутся влажными ноги в носках и кроссовках.  Что-то внутри коченеет от внезапного чувства инстинктивного страха. Даже не хочется шутить насчёт масонов. Мне достаточно известно о лучезарной дельте¹, чей это знак и что собой символизирует. Если бы глаз был открыт, я бы, наверное, напугался ещё больше. Выдираю чертов шнур из розетки, сразу же пугаюсь сброшенной на меня тишины. Такое ведь часто случается. Когда один испуг рождает десятки других, и даже обычный треск веток о закрытое окно бросает в пот, кажется страшно подозрительным. Сглатываю. Выжидаю зачем-то пару секунд. Снова прилипаю к зеркалу. Забываю моргать.       — Чёрт бы… меня побрал… На фоне кленовой рощи разогретой кожи по-прежнему идеальный круг шрамов. В нем совершенный треугольник. Закрытое безукоризненное око.       — Твою же… мать… твою же… мать! По-моему, я повторяю это не меньше десяти раз, прежде чем решиться дотронуться пальцами.  Почти сразу одёргиваю руку с лютым шипением меж зубов: просто ослепительно больно! Моё первое желание: сесть на пол и дать себе время осознать. Второе: не медлить. Следующее: быстро выбежать из дома и найти Шептуна Ли, чтобы он объяснил мне ещё раз, что всё это значит. Уже у двери вспоминаю его последние слова. Они и не забывались. Просто если следующим шагом после того, как я приду в себя, мне потребуется «прижечь» то, что только что обнаружилось, я хотя бы точно должен знать, как сделать это правильно. Так? Стоп. А нужно ли?  Вдруг я не приобрету, а потеряю?  Что, если я всё испорчу?  Что, есл…       — Понимаю твоё удивление и догадываюсь насчёт опасений. — Впервые за долгие годы звук чужого голоса выбивает из колеи. Заставляет дернуться от неожиданности. — Но это сдерживающая печать. От неё надо избавиться в любом случае. Мне слышно, что он за дверью. Сразу распахиваю, на рефлексах, словно там есть живое тело, в глаза которого я могу посмотреть.       — Откуда она? Почему? Кто ее поставил? Собственный голос мечется, поражает меня самого, я впервые так чертовски сбит с толку. Впервые не на шутку напуган.       — Этого знать не могу. — Отвечают сразу, а я бегаю глазами по освещённому наружными светильниками крыльцу, пытаюсь вернуть себе самообладание. — Но почти уверен: как только она будет сломана, поставивший сразу об этом узнает. Может быть, скоро ты его увидишь и получишь какие-то ответы.       — Увижу? — я понимаю, но, наверное, думаю, что путаюсь в значениях из-за сильного эмоционального возбуждения. — Кого увижу?       — Того, кто поставил печать. — Шёпот отдаляется, уходит в сторону первых могильных рядов. — Решать тебе, Чонгук. Но хочу предупредить, что совсем скоро кожа остынет и печать снова исчезнет. Сломать ее можно, только пока она видна. То есть, если потом надумаешь, придётся снова нагревать. Следом пустая тишина. И звук удаляющихся лап, и как будто обычная ночь с яркой луной, деревьями, измазанными ее густой гуашью, как всегда лес впереди, всего в десяти метрах, и перед ним тропинка к кладбищу от самой моей калитки. Здесь же привычно ровный забор и под скупой защитой двор, где пара рядов цветов лениво купается в искусственной желтизне. Всё прежнее. Вызубренное, знакомое, привычное. И в то же время как будто всё иначе. Дверь нараспашку. Через неё прохладный ветер тычется носом в разогретую кожу, успокаивает до желания жмуриться. Но я захлопываю границы, оставляю ночь на крыльце. Долго-долго смотрю на фен, он вальяжно лежит там, куда свалился.   Даю пару минут на то, чтобы сон — если это он, новый и неудавшийся — смог наконец развеяться. И только после снова ищу своё отражение. Что бы это ни было, оно по-прежнему врастает в предплечье устрашающим ликом и нисколько не походит на иллюзию. Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я делаю то, что делаю. Иду в ту часть дома, где хранится кухонная утварь, выдвигаю ящик, беру нож с самым тонким лезвием. Там же снабжаюсь зажигалкой. Стол всё такой же большой, на человек шесть, одна половина под завтрак, обед и ужин, вторая — вечное ложе незаконченной мозаики. А сегодня за ним я впервые с такой нестандартной задачей: щёлкаю зажигалкой, застываю на механизме пальцем. Второй рукой окунаю кончик ножа в бесплотную красно-оранжевую ленту. Она отплясывает вокруг тонкого блестящего лезвия. Обвивает. Ласкает. Я смотрю неотрывно. Стараюсь мыслить здраво. Стараюсь совсем недолго. Выступать за своё психическое здоровье я порядком подустал ещё в детстве. У меня и без печатей набор далеко не общепринятый, вряд ли есть смысл удерживать себя от дополнительных причуд. В конце концов, я не усну, наверное, ближайшие несколько дней, зная, что на моем предплечье, пусть и скрытая за таинственным пологом, греется, вросшая в меня, неизвестная печать. За двадцать четыре года мне не удалось найти никаких ответов касательно своего дара. Думается, такой же исход ждёт и то, что обнаружилось лишь сейчас.  Конечно, можно не рубить с плеча. Можно начать хотя бы с пары сайтов в интернете. Вот только… какой смысл, если там всё равно не найдётся форума для соискателей профессиональных знатоков наполовину не масонских, частично языческих символов, выгравированных на живом теле. Даже звучит сложно.  Мне совсем не трудно взглянуть вперёд и догадаться, что, переждав даже пару месяцев в надежде получить какие-то ответы, я все равно приду к тому же, к чему готовлюсь сейчас. В том случае мне придётся заново разжигать кострище на собственном предплечье. То есть помимо той боли, что предстоит, добавлять ещё одну. Что не очень разумно. Оказывается, накалять лезвие — дело небыстрое, но плюсы в том, что есть время подумать. Делать это после было бы уже откровенно поздно.       — Ты сумасшедший. Я отбрасываю зажигалку.       — Как будто это новость. Зажимаю полотенце в зубах. В голове только «лиши установленной формы». И ещё немного чужого далекого «где ты?!» для храбрости. Потом выдохи и глубокий вдох. В кино в спартанских условиях героям частенько прижигают раны, чтобы остановить кровь, и, наблюдая, мне всегда хотелось примерно представить, насколько это больно и каковы ощущения. Сегодня я наконец понял значение фразы «осторожнее со своими желаниями». Осторожнее вообще. Особенно в обманчиво роскошных дворцах собственного сознания. Моё воет и свистит, когда тонкий край ножа ложится поперёк линии внешнего круга. Сука! Пробирает до костей, до сердцевины каждой чертовой молекулы, и все инстинкты, спрятанные в теле, одним рывком сбегаются к моей руке, буквально ощутимо тянут назад, чтобы выдернуть из пут этого добровольного насилия.  Боже! Мычу как зверюга, остервенело бьюсь коленом о стол, лишь бы отвлечь, переключить боль, бросить ее на вторую чашу весов и как-нибудь сдержаться. Чёрт, чёрт, чёрт! Зубы сводит, как и челюсть вместе с уже избитым коленом, глаза слезятся, превращая и метку, и застывшее на секунды лезвие в искривлённые кадры обрезанной кинопленки. Когда рефлексы выбивают нож из руки, он улетает чуть ли не в другой конец комнаты. Я жмурюсь, вскакиваю, выплевываю испачканное слюной полотенце, а следом за ним тучу вульгарных слов, не замечая, которые из них повторяются в одной связке. Плечо дерёт, словно внутри кожи кто-то дёргает по натянутым нервам без нот и слуха, просто в жестоком желании мне досадить.       — Твою мать, как больно, сука! Я наворачиваю несколько кругов по дому, сплевывая ругательства под нос. Кружу и кружу, торможу, мычу и злюсь неизвестно на что. Звучно выдыхаю через рот. Останавливаюсь, чтобы посмотреть на свои труды более ясным взглядом. Но не успеваю. Три лампочки, прежде мирно усаженные в плафоны, лопаются резким единым хлопком прямо над моей головой.