Здесь обитают львы

Три лампочки, прежде мирно усаженные в плафоны, лопаются резким единым хлопком прямо над моей головой. Толстое покрывало абсолютного мрака — как чёрная пелена дымовой шашки. Бешено и резко распахивается входная дверь. Вместе с ней все окна.  Громко. Ярко. Пугающе. Мурашки кусают затылок, цапают острыми холодными клыками: слышно, как от сильного толчка оконные ставни бьются о стены, стёкла в них сыпятся звонкой мелодией сотни острых деталей. Как монеты из автомата в случае выигрыша. Мой случай — поражение. Откуда-то вваливается ветер. Как пациент в приступе безумной злобы. Сбивает с ног в полной дезориентации, лезет под одежду и вместе со мной прошибает весь дом до отчетливых звуков, с какими потоки воздуха свистят между сотнями и сотнями невидимых щелей. Я не успеваю даже подняться. Всего пару секунд — и призрачный смерч высасывается наружу. Обратно захлопывается входная дверь. Такое может только мерещиться. Или казаться. Или сниться: осколки подо мной шевелятся. Как рой насекомых. Больших тараканов, пытающихся перевернуться на лапы. Одна только мысль гонит в сторону, я откатываюсь, холодея всеми частями тела. Мне не видно, но слышно: они звенят уже надо мной, у потолка, а после — как по щелчку — снова зажигается свет. Теперь всё вижу. Теперь забываю моргать: стеклянная пыльца собирается с пола. Возвращается в оконные рамы постепенной мозаикой, врастая до исчезновения трещин по закону... обратной перемотки. Все ставни наглухо закрываются — невидимая рука толкает их снаружи, опускает ручки, запирая окончательно и плотно. Резко оборачиваюсь на звук: щёлкает замок на входной двери. Теперь тишина. Подлая и крылатая, как буревестник. Страшно сделать шаг. Вокруг всё обманчиво безукоризненно. Словно ничего не было. Только мимолетная галлюцинация, на которую можно махнуть рукой, притворившись пьяным или обдолбанным неизвестно каким химическим составом. Тихо, обыденно, мирно. Но я смотрю на сброшенные со стола пазлы и учащенно дышу. Определённо что-то упускаю за яростной битвой сердечных сокращений на арене своих перепонок. Медленно спускаюсь глазами к плечу. Выдыхаю через рот: обезображенная кривым ожогом кожа пылает огненно-красным, мерцает телесной жидкостью. Зрелище неприятное, и едва глаза цепляются, сразу же вспоминается боль. А потом забывается снова. Даже сквозь шумливое сердце слышу чей-то голос.   Это не застрявшие души. Их зов мне знаком. А этот — женский, отдаленный. Кто-то потерялся, пытается позвать на помощь, проглотить оцепенение. Помогите... Бывали ли у меня незваные ночные гости? Собирались ли порой бездомные, пытаясь собрать с могил поднесённую выпивку и еду? Разумеется.  Случалось всякое. Но никто никогда не стремился быть обнаруженным, не привлекал к себе внимания и не просил помощи. Что могло произойти? Страх — универсальное чувство. Сколько бы я ни простоял, оно не сползёт с меня, потерявшее интерес, и не заберётся на стол собирать горный пейзаж. Мне ничего не остаётся кроме простой человеческой реакции на возможную опасность. Подобрать с пола остывший нож, спрятать за пояс и выйти из дома. За счёт луны и двух фонарей двор освещён совершенно добротно: при желании можно увидеть серого кота, если бы таковой здесь водился. Прежде чем спуститься с крыльца, тихо спрашиваю, кто здесь. Хочу знать, рядом ли мертвые. С ними всё куда спокойнее. Когда ты не один, мир в других красках, это всякий подтвердит. Но не сегодня. Сегодня никто не отвечает. Я оборачиваюсь, смотрю вдаль, на могилы, кажется, будто вижу серые пятна, которых там быть не должно. Словно солнце отсвечивает. А солнца ведь нет. Значит, луна, наверное. Я даже щурюсь, пытаясь понять. Сбиваюсь. Снова окутывает слабым неизведанным помогите... На этот раз оборачиваюсь на звук, почти сразу понимаю, что он исходит с противоположной стороны забора. Отчётливо и ясно. Кому-то больно. Перепрыгиваю несколько ступенек сразу, бегу вперёд, чтобы открыть замок на калитке. Выскочить за пределы двора. И замереть, растерявшись.  У самой тропы, ведущей к первому ряду могил, прямо в центре разлитого фонарного желтка лежит девушка. Свернулась на боку, держится за живот, повторяет мучительное «помогите» потерявшим все оттенки голосом. Я оказываюсь рядом буквально на рефлексах. Падаю на колени. И только сейчас вижу кровь. На мгновение сковывает ледяной страх, озноб — пауком по затылку. Крови слишком много. Она собралась мерцающей лужей, не успевая впитаться в почву, уже обильно окрасила пятнами странный серебристый наряд, с ног до самой шеи обтягивающий стройное тело, напоминая костюм для дайвинга.       — Что с вами? Чем я могу помочь? — совершенно не узнаю свой голос, но пытаюсь сохранять спокойствие. Это сложно. Особенно, когда чужое лицо жутко бледное, пот алмазными каплями, губы высушены до крови, а ресницы — как кошки под дождём — дрожат промокшие, отбрасывают подвижные тени. Чёрные волосы короткой линией в основании шеи, искривлёнными лентами по скулам. Прилипают к влажной коже, сшивают болезненный облик, заполняя тревожными спазмами. Мне ничего не отвечают. Продолжают жмуриться и слабо мычать, а я не уверен, что могу перевернуть это хрупкое тело, не навредив ещё больше.       — Подождите немного, сейчас..., — поднимаюсь быстро, замечаю: колени теперь испачканы алыми пятнами, — сейчас вызову скорую! Делаю рывок, отталкиваюсь, хочу вернуться домой за телефоном. А потом всё. Падаю резко, совсем неожиданно. По-моему, раздираю локти. Чувствую сразу: чья-то крепкая хватка сжимает лодыжку. Хочу обернуться, выдернуть, подняться, быстрее сделать хоть что-то! Но меня тянут, волочат по траве грубым ужасающе быстрым движением, выбивают воздух из легких. Я машинально скребусь по земле, царапаю ладони, пытаюсь выдернуть ногу, но там, позади, какая-то неконтролируемая сила, нечеловеческая, механическая, будто подвесили на чертовом строительном кране и нет и шанса оказать сопротивление.  Сдираю кожу на подбородке, символично окрашивая асфальтированную дорогу к могилам, и со всей силы прикладываюсь челюстью, прокусывая язык. Металлический привкус — как йодовый спрей для горла, глаза слезятся, а после — сплошная злоба. Такая пёстрая, что брыкаюсь как бешеный, одурело лягаюсь, умудряясь перевернуться на спину. Звонкий безумный хохот.  Наэлектризованный и склизкий, как угорь. Только сейчас слышу. Только теперь отчётливо вижу. Железной хваткой, едва не ломая кость, меня держит страдалица, что всего секунду назад почти умирала. Не к месту думаю, что подобных ей в народе зовут ослепительно красивыми. Не строго или изящно, а лишь однозначно притягательно. Только это в перспективе. Не сейчас. Сейчас глаза широко распахнуты. Пылают яркими яшмовыми камнями, пробирая кровавым цветом до самого моего сердца. Бледное лицо — изысканность фарфора. По нему тянется широкая клоунская улыбка. Застывшая подсохшей глиной. Мышцы погибли, наглотались яда. Из нутра страшно красивой куклы изрыгается наружу склизкий тошнотворный хохот. Ненатурально громкий. Ужасный. Отравляющий всё нутро моей храбрости. Мои мысли. Мой шок. Здесь синонимы промедления. Роковая ошибка. Потерял время, упустил момент. Никаких пророчеств: и по сверкнувшему взгляду красных глаз ясно — в хрупкой на вид кисти сейчас сойдётся вся сила дьявола, если он есть. Если нет, сможет наконец родиться. Сегодня. Я не могу ничего сказать. Сообразить. Осознать. Спросить. Прокричать. Только готовлюсь. Уговариваю собственный скелет собрать волю в кулак и выдержать то, что нас ждёт. Страх сгребает все самые пугливые клетки, толкает к горлу. Вперемешку фантомная боль; ее организм репетирует лихорадкой вдохов-выдохов. Мой нежданный кошмар скалится и горит огненными всполохами раскалённых зрачков. Серебряный костюм теперь как чешуя. Мерцает сусальным золотом, клеится намертво, не отдерешь. В предзнаменовании посреди обостренных чувств замечаю босые ступни, жутко длинные белые ногти. Периферийно думаю, что здорово приложился головой. Как ещё объяснить вторую тень чуть позади? Там ведь точная копия той, что стремится сломать мне лодыжку. Серебряная переливающаяся чешуя, чёрные, как смола, волосы и такие же кровавые зрачки. Один в один. Словно клонировали. А ещё, конечно, улыбка. Маниакальная, тонущая в точно таком же хохоте. Они что, сёстры-близнецы...? Какая школа убийц готовит такие генетически модифицированные машины? Или это... люди? В голове запредельная боль бьется по всей черепной коробке. Как рикошетят пули от металлических поверхностей. Карябаются в разных областях, заставляя щуриться.  Чужая кисть жмёт до одури, срывает из горла смешанный крик. Я не могу сдержаться, мажу болью ночь, забор, траву, собственные уши. Всех мертвецов. А потом что-то меняется. Хватка слабеет — раз. Исчезает вовсе — два. Глаза ещё открыты, и они ещё видят. Как хрупкое женское тело отлетает назад на целых пару метров. Ядром, бейсбольным мячом, отбитым с похвальным усилием, с остервенелой ненавистью. Пренебрежением. Вот как она летела. Эта ловкая, дикая особь неизвестно чего и непонятно кого, с повадками зверя. Умудряется прочертить ногтями землю и остановиться, прижавшись к земле в животной стойке притаившегося хищника. Что я понимаю точно: ее хохот обрывается. А всё то, что понять не в силах, складывается в одно слово: музыка. Именно её я теперь слышу. Она. Или оно. Фарфоровое создание… поёт. Начинает с малого, а после громче.  Это выглядит, как нездоровый кошмар, от которого простыни будут влажными и мерзко ледяными. Самое страшное в том, что на слух... на слух это… …что-то чистое, тонкое, красивое. То, что нисколько не вяжется с обликом демонической куклы. Пытаюсь справиться с шоком прямо посреди бархатных нот. Дело ли в моем воспалённом сознании или же поют на совершенно неизвестном мне языке, я так и не могу разобрать. У меня и нет желания.  Только остатки сил, которых хватает, чтобы кое-как подняться, кривясь от острых вспышек боли, и пятиться назад, пытаясь сбежать хоть куда-то, отсюда, туда, внутрь или прочь, лишь бы подальше. Но хищница ловит глазами, резким поворотом головы. Понимает, что рыба скачет по берегу, задыхается, но вода близко, можно в ней спрятаться. Вот и улыбка срывается. Вместо неё бледная, почти незримая линия смерти сердечного ритма. Хищная кукла отталкивается от земли и срывается с места. Может, мне кажется, точно не скажешь, но вряд ли я когда-либо в жизни видел подобную скорость. Моя дрянная идея с ножом за поясом — абсолютное никчёмное дерьмо, и всё, что мне доступно, это постараться не потерять сознание. Или потерять. Так ведь проще. Особенно сейчас, когда с ног до головы все мои мышцы — одна большая подушка для игл. Думается, я готов встретиться с конечной станцией боли, даже когда сердце сжимается от страха. Даже когда нечеловек движется ко мне, будто гигантский быстрый паук, и чувство такое, словно прямо сейчас меня сожрут заживо. Сжимаю рукоять ножа за спиной. Просто как заверение: я старался выжить. Вот уж не думал, что так скоро окажусь с теми, кого никто больше не слышит. Но что поделать.  Так тому и быть? Вдыхаю глубоко-глубоко. Забываю выдохнуть. Посреди всей лихорадки напуганных мыслей раздаётся резкий глухой  удар. Отчётливое «бам», как из-под толщи воды. Так человек, не заметив, врезается в прозрачные стёкла павильона. Хищница тормозит, между нами не больше метра, а она скалится, рвётся, но как будто... как будто подобраться не может. Словно... перед ней невидимая преграда, и она из-за неё злится. Шипит, смотрит выше моей головы, рычит. А после — верным сценарием моего безумия — меняет модель поведения, плавно вплетается голосом, присоединяясь к песне своей сестры.  Та позади. За ее спиной. Приближается неторопливым шагом. И точно так же глядит куда-то мимо меня, будто тоже видит что-то ещё. Мне недоступное. За чистой мелодией не слышу собственное сердцебиение. Только боль. Она повсюду.  Даже в глазах. Но они все ещё зрячие. И все ещё работают легкие. Только очень скверно: дыхание спирает, сбивается в комок посреди горла, я пытаюсь не задохнуться. И не сойти с ума стараюсь тоже. А велика вероятность, особенно сейчас, пока две девушки скачут, прыгают, сгибаются, изворачиваются — пытаются уклониться от чьих-то атак. Чьих-то. То есть, как будто здесь кроме нас троих есть кто-то ещё. Два метра вперёд — певунья пытается подбежать ближе, я отшатываюсь, неудачно ступая на скулящую ногу, не успеваю даже схватиться за забор: валюсь на спину. Снова исколотой куклой вуду. Сломанным потрёпанным манекеном. Ко мне тянется когтистая ладонь, прямо к груди, словно задача — вырвать сердце, я стараюсь отползти на руках, пытаюсь своё сердце спасти. Для чего? Хороший вопрос. Для кого? В моём случае — риторический. Воспалённая философия — симптом скорой смерти у определённой породы людей. Могу я считать, что принадлежу к ней хотя бы отчасти? Всё это — меньше секунды, приступ смиренного ума. И он ещё работает. Он замечает: прямо на моих глазах длинную тонкую женскую кисть перехватывает что-то незримое, останавливает, не даёт продвинуться дальше.  Демоническая кукла не прерывает песни, только лицо — полная противоположность: кривится от боли, искажается судорогой. Голова резко оборачивается, я понимаю: смотрит на тайного обидчика сбоку мстительно и гневно. Смотрит всего мгновение, после — запрыгивает, лезет, взбирается. Гибкий силуэт карабкается прямо по воздуху, царапает пустоту, кусает голое пространство — я смотрю, и от зрелища лопаются вакуумные споры где-то в животе, подкатывает новая порция тошноты, собирается в горле комками. Абсолютное нечто случается прежде рвоты и гораздо раньше, чем успеваю подняться и наконец попробовать бежать. Иллюзия. Галлюцинация. Мираж. Фантазия. Так бы я это назвал, не будь давно приучен верить своим ушам. И доверять глазам. Это не страшно. Это поразительно. Как ещё назвать миг, когда на месте хищных женщин с красной яшмой вместо глаз теперь ни костей, ни кожи? Один только серо-молочный дым. Нет стройных силуэтов, ног и когтей, только ленты стелются над землей, низко-низко, и внутри них, как скрытая пластинка, по-прежнему музыка. Может показаться, я сошёл с ума. Или нахожусь под львиной дозой гипнотического порошка. Ощущение, будто песня шумит в ушах вместо положенной крови. Под кожей — за место мышц. Жуткое, пугающее чувство.  Как будто кто-то управляет мной дистанционно. Приказывает: падай, склоняйся, послушно умирай. А дым клубится. Виляет змеями в жёлтой росе вдоль моих искривлённых нервных развилок. Среди зелени летней ночи и скучной серости асфальта.  Они обвивают то самое нечто, вырастают выше, словно плотные стебли, и совсем скоро густая вуаль накрывает молочной пленкой два незримых силуэта. Умом я ещё не покорился, значит, сужу здраво: эти две невидимые фигуры в раза три выше и больше обычного человека. Даже сквозь боль, шок и влагу глаз вижу контуры тел и резкие движения рук. Угадываю намерения, понимаю, что великаны пытаются содрать с себя дымчатые покрывала, а те как пар, всё насквозь, и всё тщетно, кутают плотнее, бинтуют мумией, и все так же льётся чертовски удивительная песня, как релаксирующая мелодия посреди самого блаженного из часов. Она так красива. Она так ужасна.  Наверное, у меня шок. В густой массе незнакомого страха. Думаю, я не в себе. Или в полном замешательстве.  Помнится, хотел бежать. Полагаю, следует что-то делать, а не просто стоять. Да. Наверное. Но я уже не могу. И чувство такое в груди: как сжимается гибкий мячик для тренировки мышц рук. Сминается до вида мятой в кулаке бумаги, а после — как в обратной перемотке: разглаживается, восстанавливает форму.  Мне очень страшно. Я никогда прежде не был так напуган. Как сейчас. Когда чётко осознаю: не получается сдвинуться с места. Говорить. Поворачиваться. Ничего. Колени натыканы ватой, и даже боль смешалась с музыкой. Отлетела слабым пульсом на задворки. Далеко-далеко. Кажется, что я пьян. До той степени, когда нет сил подняться с пола, если вдруг скатился с дивана. Когда без разницы, в чём ты и где ты. А ноги, они не мои. Шагают.  Шагают…? Это не я! Совсем-совсем. Получается опустить голову: вокруг ступней две тонкие ленты молочно-серого дыма. Вьются сандалиями, кольцуют, дрожат живыми червями. Это они, не я! Ведут, движут, управляют! Шаг. Шаг. Вперёд. Тело непослушное, но сегодня покорное, беспардонно движется без моих команд. Ведёт во двор. Через распахнутую мной же калитку. К новому приступу оцепенения. Вещи способны быть странными и необъяснимыми. Меня к этому приучили мертвецы. Но чтобы настолько? Я могу предположить, будто крупно приложился головой или жизнь в действительности так богата на аномалии, но куда разумнее сразу признать, что такая фантастика обычно родом только из мира за сдвоенными воротами цвета слоновой кости. А в нем — этом царстве — мне уже давно пора научиться ориентироваться.