Здесь обитают львы

Луна. Фонари. Два светильника над крыльцом. Тандем идеальных условий для деталей, одна большая медвежья услуга моему зрению. Я ему верю. Привык. А все равно оцепенение яркое, искреннее, такое, каким и положено быть поначалу. Вот и пытаюсь наивно проморгаться. Смахнуть влагу, нагнанную болью, рассмотреть, убедиться в том, что да, стоят. Ошибки быть не может. По стойке смирно лицом друг к другу два ряда по четыре человека. Вдоль тропинки к дому, растоптав все посаженные мною цветы. Внутри всё кричит, горит, стонет. Дерёт подбородок, так и хочется приложить что-то холодное, но даже пальцы сводит, боль беспардонная: налетает, обостряется, как если не сплю, а проснулся, отошёл от наркоза, и всё-всё ледяным ведром действительности. Больно. Жутко и ноюще, но голова работает. Сносно, надежно, однозначно. Не разучился считать. И сбиваться с толку, и сомневаться в происходящем. Мог бы начать прямо сейчас. Только… вот же… они. Вместо штанов — шаровары, на плечах — кимоно с укороченными рукавами. Так это называется? Сверху накидка, пластины нагрудников, за поясом два внушительных меча на каждого.  Это что... самураи? В смысле, передо мной явно представители японской национальности: по лицам видно, но... самураи? В каком веке их отправили на «покой»? В конце девятнадцатого? Окажись ситуация не такой болезненной, я бы нашёлся, возможно, с достойной шуткой, но отчего-то думается, она стала бы моей последней. Произнесённая или утаённая, неважно. Если пару минут назад меня заполняли размышления о боли и том количестве, которое сможет вынести тело, то теперь, пожалуй, самое время задуматься о смерти. Чувство у меня такое.       — Только гляньте, как летит время! Вот, наверное, ее голос. Басистый, с лёгким акцентом.       — Уже такой детина. Бааа! — Смерть стоит в основании ступеней у самого дома, возвышается над всеми, как ей и положено. — Пришлось поискать тебя немного. — Она хлопает в ладоши. — Но, как видишь, я быстро! Двигаюсь не по своей воле, размягченный, как жертва паучьего яда. С каждым принудительным шагом смерть вырисовывается чётче, ярче, подробнее, в конце пути открываясь окончательно.  Это мужчина.  Позади него желтизна уличных светильников, над ним — королева ночи со своими красками. В умеренном сочетании кожа кажется бледно-зелёной. Волосы с виду чернее мазута, собраны в высокий хвост, тёмная лобная лента почти скрывает брови, а глаза — как два серпа. Лицо узкое, вроде моего — бесспорно азиатского происхождения — но неприятное, отталкивающее, чужое.       — Ну, давай, шевелись! — мужчина нетерпеливо щёлкает пальцами. Не успеваю сообразить: меня хватает крайний солдат, грубо бросает вперёд. К хозяину положения. От такого толчка падаю, как раб, к его ногам в чересчур размалеванных брюках. Сто́ит поднять голову — и сразу видно: моя смерть высокая, широкоплечая, с ног до головы в роскошных шёлковых одеждах. Длинная накидка подметает землю, под ней перехваченная поясом рубашка, рукава подвязаны у локтей и запястий. Всё в переливах. Узорах. Струится и наслаивается. Торжественно жуткое зрелище.       — Ну что, мальчик. — Незваный гость цыкает, глядит сверху вниз. — Как тебя зовут на сей раз? Так тебе и сказал. Что бы я ни видел, странное или обыденное, это не отменяет того факта, что со мной нельзя так обращаться! А с виду, наверное, думается, что можно. Я под контролем дурных молочных нот. Физически совсем не могу им противостоять, это яснее некуда. Но сознательно. Сознательно я всё ещё я. Губы так и просят сорваться ответом покорно и безропотно, но со всем усилием, какое ещё доступно, сопротивляюсь.       — Как мне претит это ваше с ним неизлечимое упрямство. — Смерть щурится, меняется в лице. Теряет прежнюю легкость, лишается театральной простоты. — Ты никчёмная плебейская душа. Я даже не буду спрашивать, как тебе удалось найти печать, потому что это неважно. — И склоняется ближе, так, что вижу, как напрягается челюсть. — Великая радость — забрать твою жизнь у него на глазах. Хочу открыть рот, выплюнуть кровью вопросы. Кто ты? Что ты? О чём ты? И под конец: иди к черту. Но губы не подчиняются. Легкие пожирают буквы, едва те выползают из нор.       — Скажи мне своё имя, тварь. Во мне шипит и брыкается злоба. Чувствую, как кипит под кожей, сопротивляется дурману. Боли. Страху. Положению. Кричит, срывая голос: кто бы ты ни был, иди к черту! А лицо надо мной кажется ещё зеленее.  Глаза — ярче. Потому что разгораются. Совершенно точно неестественным желтым цветом, всё больше и больше, я смотрю, боюсь и изучаю, трясусь, но вгрызаюсь. Пока не чувствую: что-то происходит. Со мной. Воздух пропадает из легких.  Вот что происходит. Машинально пытаюсь вдохнуть, но… не… Вот что про-ис-хо-дит! Со мной! Ледяной водой из ведра треклятая машинальная паника! Руки сами лезут к шее, наверное, хриплю, и ощущение, будто где-то в горле выросла стена, не знаю, сколько это длится, может, слишком долго, но понимаю… что немеют… руки, и до этого буйное сердце… потихоньку… глохнет, и жутко страшно… невыносимо… неописуемо, словно вот она — смерть… да? Моя…? ….личная…? удушье…? Как тот мужчина, что повесился в гараже пару дней назад? Он то же самое чувствовал? Или… нет. Наверное, нет, ведь там ломается шея… правда? Кто-нибудь, сломайте мою… пожалуйста. Ну…? В глазах темнеет постепенно. Лицо к земле, никаких больше запахов? Вот она… смерть? Привет…? Столько раз думал, что скажу перед самым концом, как завершу эту книгу. А тут не получается ничего. Сил нет. Воздуха нет. Легких как будто тоже нет. Только звуки.  Роятся, переполняются, появляется нечто странное, похоже на птичий клич или звериный рёв, словно совсем не отсюда. Как будто я уже наполовину где-то ещё.  Вполне возможно.  На миг, пьяный и больной, думаю, что не всё так страшно. Даже здорово. Увижу, наконец, что там в потустороннем. Как всё происходит. Что остаётся, что теряется, что открывается.  Жизнь как жизнь прошла. Самая «яркая» часть — здесь, в доме смотрителя на краю городского кладбища. Моя пропасть во ржи. И ничего другого. Всё ругал себя иногда за отсутствие энтузиазма, воли и целеустремлённости. Ничего так и не научился хотеть, кроме пазлов, поездов и говорящих могил. И того. Из моей головы. Если б знал, что смерть так близко, не осмелился бы хоть в чем-то себя упрекать. Смысл? Все пути заканчиваются одинаково. Что мне теперь поделать? Что м… Угасающая мысль потухает от резкой боли в горле. Его дерёт несдержанной жадностью тела: стена пропадает — организм на рефлексах вдыхает чрезмерно много, ловит со свитом, остервенело, до колючего воя в легких. Пытаюсь выжить мерными глотками. Снова и снова! Ещё и ещё! Не сразу, но чувствую: кто-то грубо тащит меня за футболку — трещит, рвётся, собираю боками грубые углы ступеней, вкупе всё та же боль, лишённая колыбельной дымки. От такой волны мычу, едва не задыхаясь в кашле, прыгают пятна под веками, разбредаются, как кольца тревоги по воде. Постепенно в себе, когда кто-то опускает на колени, грубо стягивая ворот. Окончательно — сразу после холодного лезвия у самого горла. Возвращаются запахи. Соскучившись, врываются, как голодающие в столовую, сбиваются в кучу, отчётливо кричат голосами мокрой почвы, травы, странного аромата сандала от незнакомца и, наконец, моей собственной крови. Она скопилась во рту неприятной жижей, нестерпимой и обильной до такой степени, что, вопреки положению, не получается удержать. Если не выплюнуть, поперхнусь. Двигаться опасно, так что распахиваю глаза, открываю рот и позволяю кровавой слюне стечь по подбородку. Шипит и дёргает стёртая кожа. Всё болит. Перед глазами расколотые круги калейдоскопа, у картинки никак не выходит собраться.  Сначала слышу лишь голоса. Новые. Грубые. Высокие. Звонкие, приказные и устрашающие. На языке, которого я не знаю.       — Не нервничай, — человек надо мной отзывается холодно беззаботно. Знакомыми мне словами, — мальчик всего лишь испачкался. Рука — к моему подбородку. Не брезгует, размазывает кровь со слюной по шее. А после — ниже. Лезет под футболку. Очевидная недвусмысленная медлительность — яркие рвотные позывы.  Дёргаюсь плечами, всем, чем могу, каждой частью ниже горла и мычу вперемешку с шипением.       — Гляди, — а надо мной фанфарный крик, — брыкается твоя пташка! В воздух — как стрелы — женские голоса. Кричат что-то в ответ. Мне в легкой лихорадке кажется, будто я эти слова знаю. Прекрати! Хватит!  Убери… что убрать...? ...руки? Пытаюсь что-то увидеть, что-то понять. Усилием воли стискиваю зубы, игнорирую мерзкую ладонь на груди. Только моргаю. Вдыхаю и выдыхаю.  Пока не проясняется взор.  Пока не вижу наконец, что происходит прямо перед моим домом. Вдыхать и выдыхать нормально больше уже не получается. Дело даже не в остром лезвии. Впереди другой мир.  Измерение?  Планета? Я забыл про извращённые пальцы какого-то ублюдка, много чего забыл. Опешил. Сбился с толку. Всё вместе. Не знаю, чем объяснить, но там, куда я смотрю, задрав голову, как будто и не люди вовсе. Чертовых самураев всё также восемь, стоят спинами к крыльцу. Мечи не в ножнах, стойки очевидно боевые. Но дело не в них. Дело в женщинах. Стоят стеной на другой стороне у самой ограды. Лёгкие туники стянуты поясом, ткань даже отсюда кажется невероятно легкой, сшитой из ветра. Тела стройные, нефритовые в свете луны, на первый взгляд такие хрупкие. По сравнению со мной бесконечно чистые, светлые, мерцающие. Когда привыкаю, в конечном счёте, вижу и тех хищных близнецов, что пели свою странную песню всего несколько минут назад. Они снова в человеческих костюмах. Только теперь на коленях с руками за спинами, и их рты... черт, возможно, я не до конца прозрел, но отсюда кажется, будто их кто-то... зашил черными нитками. Две с виду хрупкие девушки стоят позади поверженных сестёр, грубо держат за волосы, намеренно стягивают в кулаках, и при взгляде на один этот жест не остаётся ни тени уязвимости в образе, ни шлейфа нежности в движениях — не обманешься невесомостью бесшумных тканей на покатых плечах. После такого сразу присматриваешься. И за секунду замечаешь всё.  В руках у них нечто, похожее на… как это называется? Посохи…? Сплетенные древесные лианы, и на вершинах — повисшие сверкающие цветы. Стройные ноги – в крепких зашнурованных по колени сандалиях. У каждой доспехи — воротник, наплечники, наручи — сверкают серебром, золотом, небом или ониксом. Волосы длинные, незаплетенные, украшают плечи, покрывают металлические воротники. Другие — с косами, любая голова покрыта диадемой. Острым треугольником касается переносицы. Обнимает голову двумя лебедиными крыльями. Огненно-красными. Белоснежными. Чёрными. Цвета богатые, насыщенные, даже при таком свете несложно определить без запинки. Я никогда прежде не видел ничего подобного. Жадно смотрю, изучаю, запоминаю. Не знаю зачем. Возможно, уже привычка. Черты европейские, но красота разная, неповторимая, как и облик, суровая. Волевая. Каждой в пару громадный пёс вроде земных алабаев или бернских зенненхундов. Только больше, иначе, свирепее. На них золотой металл доспехов, в оскаленных пастях острота и рык. Все готовы сорваться с мест. Ждут приказа.       — Не ожидал, что ты так быстро явишься. — А рука так и шарит по моей груди, раздражает омерзительным подкожным дождём. — Хотелось подольше с ним поиграть. Но чем быстрее пришёл, тем скорее увидишь, как он умрет. Я чувствую, как подонок прислоняется щекой к моим волосам… … но не могу никак реагировать. У меня замирает сердце. Все инстинкты, всё, из чего создан, внутри и снаружи, сбиваются в одно ядро и находят фокус. В человеке, чьего приказа ждут воины с яркими диадемами и рычащими в нетерпении псами. Человеке, меняющем правила этой реальности. Если он здесь, значит, я не умру. Если он появился, все вопросы теряют актуальность. Возвращается память. Вырастает в уме подтверждение: я действительно в мире за вратами цвета слоновой кости. И всё это — очередной сон. В нем он стоит впереди своих нимф.  Золотой лук — исток всех лунных рек, натянута тетива, стрела сидит на цепи. Тонкие пальцы в защитной перчатке сжимают смертоносный стебель, выжидают: отсюда вижу, как дрожат в нетерпении. У этого гостя колчан за спиной. Изумрудное оперение сбитых в кучу стрел сочетается, продолжаясь ярким парчовым пальто того же насыщенного цвета. Всё вижу в деталях. Многочисленные узоры золотых ниток в основании плотной накидки. Узкие брюки с высокой талией, белоснежная рубашка, крупные сапоги с отворотами. Всё пытаюсь запомнить. Всё срисовываю, словно могу забрать в реальность.       — Знаю, что ты с самого начала меня подозревал. — Тот ублюдок отвлекает, прижимает лезвие к горлу. Разрастается звонким акцентом. — Кто же ещё, если не я, да? Он ничего не отвечает.  Тонкая линия губ вычерчена чётко и филигранно, но напряжение — тенью луны в скулах, подбородке, нахмуренных густых бровях.       — Большое упущение с твоей стороны приставить к нему одних только ларов. — Голос надо мной становится ближе. Чужая щека снова касается волос. — Выманить благородную душу из дома — задачка проще простого, а этих никчемных стражей порогов, как видишь, усмирить совсем не сложно. И это, между прочим, уже во второй раз. Не думай, что я позволю тебе забрать этих милых полезных сестричек. В таких делах они бесценны. В ответ ему — строгий тон одной из нефритовых женщин. Густая коса дрожит на золотых доспехах, вплетаются лунные нити. Я не понимаю. Не могу разобрать, не хватает интуитивного словаря. Но она кричит что-то слишком долго. Ей вторят рыки всех громадных псов.       — Мне плевать на политику! — Мерзавец гаркает у самого уха.— Никто не станет тебя слушать. Никаких доказательств. Этих дур я прямо сейчас могу задушить. Наверное, он не бросает слов на ветер — и там впереди хищные яшмовые глаза разгораются с новой силой. И всё мне знакомо: когтистые ладони к горлу, скребут, а губы зашиты, воздух стараются поймать носом, ли́ца искажаются. Это больно чувствовать самому, а видеть со стороны — жутко до нового приступа тошноты. Он не оборачивается. Ничего не делает. Его и так понимают: три нимфы выходят из строя, встают перед близнецами. Три посоха вверх. Цветы, спрятанные на вершинах, вспыхивают пурпурным светом; с них, как кровь в трубках, стекает по стволу мерцающая энергия к самой земле.  Три посоха одновременно вниз.  Слитым ударом. Точки слились, замкнулись, словно ведьминский круг, образовали плотный купол. Он прозрачный. Но я вижу очертания. Они похожи на раскалённый воздух над костром. Незримый, но очевидный. Неважно, как это работает: нет больше власти у зелёного ублюдка. Воздух со свистом возвращается в легкие кровожадных кукол.       — Я могу убить их позже. Это всё не имеет значения. — Мой тиран ни капли не расстраивается. — Важно, что я убью его. Так хотелось сделать это еще тогда, в самом начале, но в чем был бы смысл, если он тут же родится снова? — Слышу каждое слово. Корявым акцентом. Но кажется, будто это ломаный текст, странный и безграмотный. Не понимаю, о чем речь. Я же должен? — И это была бы дряхлая никчёмная месть, настоящий позор, Кацу бы меня не простил. — Чужие грубые пальцы собирают в кулак мои волосы на затылке. — И я придумал нечто поинтереснее. Как тебе? — грубо дергают, с издевкой. — Худо? Тяжело? Больно? Скучал, наверное, томился. Потос¹ одним тобой мог бы всю жизнь питаться! — Отвратительная злая усмешка оседает дыханием возле уха, пробирает мерзкими колючими муравьями. — Понятия не имею, как твой плебей нашёл печать, но не думай, будто я не решил обернуть это в свою пользу. Будет просто феерично, если теперь, наконец найдя его, ты увидишь, как он сдохнет. Пальцы резко на себя: задирают голову, выставляют напоказ окровавленную шею, я глазами к потолку, к старым плафонам с мертвыми насекомыми на дне. Потом — свист. Как если что-то летит с поразительной скоростью, рассекая воздух.  Чертов гоблин одергивает руку, отпускает загривок, выставляет ладонь перед собой. Лезвие по-прежнему у горла. Но могу снова опустить подбородок, покинуть одинокие потолочные щели. Впереди каждая из женщин зажигает свой посох. Соблюдают строй, выходят ближе. Купол теперь как высокая ограда: заслоняет всех от острых ветряных мельниц. Ими управляет мой душитель. Я не знаю, что происходит. И почему. Может, в моем состоянии нормально сомневаться. Даже во сне допустимо не верить своим глазам. Нормально желать сбежать. Только чувствую, что не хочу. Да, вижу, замечаю, пытаюсь осознать, соединить, понять, но это где-то в маленьком пространстве моей черепной коробки. Она всё еще работает даже после пары ударов о землю.  Только толку, если глазами я лишь в одной точке? У этой точки те самые волосы. Мягкое поле пшеницы в лучах полуденного солнца. Светлее теста, темнее миндаля. Я знаю этот цвет наизусть. Из тысячи схожих оттенков, сброшенных передо мной карандашами, найду верный за двадцать секунд. У этой точки те самые изумрудные глаза. Ни в одну из ночей они не были миндалевидными. Форма их, как и весь облик в целом, каждый раз стирала к утру отпечатки. Но цвет. Цвет всегда горел спелым драгоценным минералом среди насыщенно-чёрных ресниц. Я знаю эти глаза. Без дополнений и объяснений просто знаю.  Какой странный сегодня сон. Атакующий непроглядной реалистичностью. Жёсткой остротой ощущений. Насыщенностью каждой секунды. Лучник выпускает стрелу. Молниеносно тянется за другой. Все они мчатся со свистом, но не достигают цели: их встречает мелкая буря. Вихри воздушных потоков разворачивают посланниц, перенаправляют адресанту.  Нимфы бьют посохами, разбивают в щепки то, что до этого казалось негнущимся золотом с зелёным оперением. У него напряжённая челюсть. Отточенная скорость. И зверь у ног.  Я, сфокусированный лишь на человеке, не заметил большого ирбиса, усаженного покорно и мирно, как обыкновенный кот на окне, с видом мудреца, равнодушно воззревшего на бренный мир. Это необычный зверь. Больше и выше исходного, и шерсть иная. Вбирает в себя все оттенки этой странной ночи. Лунные пятна, плотный цвет земли. Сливается с природой палитрой, будто хамелеон: не будь у барса камуфляжа, а у меня — лезвия под подбородком, заметил бы его гораздо раньше.       — Я тоже могу разозлиться! — Существо надо мной опускает свободную руку — унимаются вихри — хватает плечо грубо и остро: глаза снова предательски слезятся. — Зачем нам смерчи, когда для тебя есть вещи пострашнее? — Ладонь теперь сжимает горло вместо металла. Не насмерть. Пока нет. Знаю, что рано, чувствую его намерения. — Так ведь? Нож кочует к моей щеке. Тонкий край кухонного лезвия раздирает кожу. К подбородку ползёт кровь, а мне кажется: пара мух бродят бесцельно.       — …больной ублюдок… Я хриплю, а человек впереди бросает лук.  Вскидывает свободные руки в идеальных рукавах парчового пальто — из земли с резкостью змей рвутся канаты, ползут к самураям, уклоняются от мечей, пытаются достать до чужих шей.  Машинально вздрагиваю и не сразу понимаю, что это корни. Изогнутые, пышные, как ветви с множеством веток, живые, словно щупальца каракатиц. Нимфы не стоят на месте. Звери больше не сдерживаются. В моих зрачках сотни движений, как в ярких сценах кассовых кинокартин. И есть антагонист. Мерзкий, жуткий, чужой. Он злится: я чувствую. Топает ногой, снова вскидывает ладонь: из рукавов, словно лезвия, острый ветер, как вода, замерзающая в воздухе при сильном морозе.  Я слежу за ними.  А потом на меня обрушивается одно большое чувство. Полотном скрывает всё остальное, вырывается вперед неумолимо бешено. Так много, что сокращается в нагрузке сердце. До легкой колющей боли. Меня поглощает страх. Не за себя. За него.  Так осмысленно. Так ярко. Так сумасшедше. Вертятся в животе опасения, сжимают грудь, сверкают вспышками в голове, и мне непривычно, странно, неописуемо боязно за другого, а на себя плевать, неважно, бог со мной; внутри сплошная пелена, лихорадка мыслей, и хочется кричать, нет, нет, нет, только не его, только меня, да, убейте меня вместо него, пожалуйста, пожалуйста! Эту лихорадку сознания никогда не получается контролировать, даже осознать, объяснить природу. Голова разрывается иглами, я слышу чьи-то голоса, в уме заведённая механическая машина дребезжит, нанизывает изображения, звуки, запахи, кажется, я тянусь куда-то, словно готов подняться или ползти, но не могу! Не могу… Мечи рубят, женщины фехтуют, бросаются к противникам псы, падают мёртвые птицы. Мёртвые птицы? Пять белоснежных во́ронов принимают удар острых воздушных лезвий, орошают серость ночи кривыми линиями алых разводов. Их трупы строго посередине. Я видел, как они вихрем вылетели из леса позади и вклинились, закрыли собой того, кого и я как полоумный готов заслонить тоже. Что это всё? Кто это?! Кто ты?!

      — Привет! О, это пантерейский филин? Его оперение — настоящее чудо, у каждой особи никогда не повторяется! Можно посмотреть поближе?

      — Смотри! Смотри на него! Смотри, как я его убиваю! Крик моего душителя режет воздух. И меня.  В голове ворох голосов, фраз, лихорадочных обрывков с запахами и образами, только мне не под силу сконцентрироваться, ничего не под силу. Вся нервная система собирается под подбородком, пытаюсь вырваться машинально, но делаю только хуже: острый край вгрызается в кожу, уходит на глубину, чтобы я поперхнулся этой нестерпимой жуткой болью, что начинается почему-то в легких… Я так редко умираю во сне. Но всегда — в его присутствии. Как здорово. Не услышал голоса, всё еще помню, какое у него лицо, но проснусь — и забуду. Так всегда. Я привык. Но, господи боже, почему человеку непременно надлежит просыпаться? Почему бы тебе не разрешить нам при желании меняться режимом с кошками? Это бы объяснило, зачем им поклонялись в Древнем Египте и отчего они часто ведут себя так, будто, засыпая, путешествуют между мирами, а просыпаясь, становятся в разы мудрее, чем были до того, как заснуть.