Русский и китаец - братья навек!

      Постояв немного в пустом коридоре, я направился к маленькой дверце в ванную. На фоне тусклых обоев бежевого цвета с какими-то незамысловатыми узорами, которыми наспех были заклеены стены в большей части квартиры, дверь, покрашенная густой темно-коричневой краской, смотрелась, как что-то чуждое всему пространству коридора. Взявшись за некогда блестящую, но теперь с трудом отражающую свет, круглую металлическую ручку, я потянул дверь на себя. Она открылась, явив мне небольшую ванную комнату. В одном углу стоял небольшой унитаз, в другом — на вид старый эмалированный умывальник, над которым висело круглое зеркало в тяжелой раме, чуть ли не единственная вещь, оставленная мне непосредственно матерью. Хоть с потолка и свисала лампочка, свет я решил не включать — незачем расходовать слишком много электричества, да и свет, проникавший в окно комнатки в конце коридора, вполне нормально освещал пространство. Со вздохом я подошел к умывальнику, взялся за ручку крана, повернул влево. Из крана полилась струя холодной воды, под которую я сразу же подставил руки. Набрав ледяную воду в ладони, плеснул ей в лицо. Затем я потянулся за полотенцем, которое висело тут же, на крючке возле раковины, обтер об него руки и, рефлекторно сплевывая в раковину, вытер и лицо об него же. Послышался звук всасывания воды в сливное отверстие. Подняв голову, я посмотрел на себя в зеркало — еще одна привычка, неизвестно откуда взявшаяся. Все было ровным счетом таким же, как и всегда — ничего не изменилось в моих почти полностью прямых русых волосах, серо-голубых глазах, слегка блестевших в неярком свете, легкой россыпи веснушек на задирающемся вверх носу и тонких, сжатых в узкую линию губах. Ресницы слегка слиплись из-за воды, но это не было слишком заметно. На таких, как я, не останавливается взгляд — может, это и к лучшему. Поправляя волосы, я вышел из ванной, затем толкнул полуоткрытую дверь ногой, и та закрылась с громким ударом. Я сам толком не понимал, зачем зашёл в дом, если можно было сразу направиться к соседке — может, хотелось хоть какого-то уединения, а может, были иные причины — думать об этом не очень хотелось. Я снова достал ключ из кармана, схватился за ручку и потянул ее вниз. Дверь квартиры открылась с лёгким скрипом. Я вышел, после чего снова закрыл дверь и, вставив ключ в скважину, провернул его два раза. Неизвестно, насколько я мог задержаться у своих новых соседей, поэтому дверь нужно было закрыть. Дверь же в тридцать третью квартиру была настежь открыта, и некоторые предметы мебели, притащенной туда мной и Томой, уже не громоздились бесформенной кучей у стены — наверное, девушка уже занесла их внутрь. Я продолжил стоять, опираясь на стену и не зная, что делать. Внезапно Тома выскочила из дверного проема, словно черт из табакерки. — Вы уже все? — спросила она. Улыбка уже пропала с ее лица, но слишком большой серьезности на нем не было. — Да, да, — ответил я, делая шаг в сторону мебели. — Я тут уже немного перенесла, но это по мелочам — горшки с цветами там, стульев несколько… Подождите, я с мамой ещё переговорю о том, куда все ставить, — раскрутившись на подошвах домашних тапочек, она снова скрылась в глубинах своей квартиры. Вскоре оттуда раздались два женских голоса — один, более высокий, принадлежал Томе, второй, низкий с лёгкой хрипотцой, по всей видимости, ее матери. Я попытался настроить свои мысли на одну четкую волну, но ничего не получалось — все они хаотично переплетались в моем мозгу, в то же время растекаясь цветными пятнами по моему сознанию. В эти короткие минуты меня почему-то потянуло на философские размышления. Что готовит мне будущее? Будет ли этот день началом чего-то нового? И… Почему же столько эмоций вызывает во мне мимолётное воспоминание о сегодняшней встрече с Чаном? Со вздохом я поднес руку — ту самую, с которой невзначай содрал кожу — к глазам, провел по затянувшейся ране пальцем. Тому я не заметил — она, как и обычно, появилась полностью неожиданно за моей спиной с полуиспуганным вздохом: — Где это вы так? — Да так, упал, — пробормотал я, пряча руку в карман и поворачиваясь в ее сторону. — Не надо ничего делать, само заживет. Еще раз бросив взгляд на меня, Тома пошла к груде мебели. Пряча руки в карманы, я поплелся к ней. Ногти впивались в кожу рук, я же, стуча подошвами по полу, остановился слева от Томы. Она, нахмурив более темные, чем волосы на ее голове, брови, выставила тонкий палец вперёд и провела по почти незаметной трещинке на лаковом покрытии уже известного мне комода. Я вспомнил ее слова о матери. Конечно, я — далеко не всезнающий человек, но мог приблизительно представить то, что ожидало бы меня. Скорее всего, мать бы не упустила шанс свести с кем-то дочурку, даже если это практически незнакомый сосед, который сюда непонятно откуда приехал. Чем больше я прокручивал это в голове, тем это звучало. Я снова перевел взгляд на Тому. Короткие, скорее всего, крашенные в светлый цвет волосы, зеленоватые глаза с длинными ресницами, абсолютно прямой нос и маленькая родинка в уголке пухлых губ. Фигуру ее сложно было разглядеть за халатом, но это не было столь уж важным — в конце концов, при встрече всегда смотрят в лицо, а не ниже. Только вот я не смотрел Чану в лицо, когда мы встретились… Отогнав от себя очередную глупую мысль, я попытался поддержать разговор, надеясь развеять слишком давящую тишину: — Что там? — Поцарапалось обо что-то, пока переносили… Но это не страшно, не заметно почти. Переведя взгляд на бледно-зеленые стены подъезда, я подошёл к комоду. — Подождите, пожалуйста, мама просила сначала диван перенести… — Что ж, диван так диван, — выдохнул я, подходя к самому дивану — довольно старому, обитому тканью неопределенного цвета, на которой отчётливо виднелись узоры. Я присел на корточки, ухватившись за деревянный край, крикнул Тамаре: — Заходите с другого конца! Та кивнула, тряхнув завивающимися локонами, и опустилась на колени, тоже схватившись за угол.       Как я и ожидал, мать Тамары стояла в одной из комнат, смотря на все оценивающим взглядом из-под коротких и тонких ресниц. Черты ее лица почти в точности повторяли лицо ее дочери, но, помимо мелких отличий, вроде морщин, образовавшихся на ее лбу со временем и редких родинок, некая то ли искаженность, то ли просто отличительная черта присутствовала в них. Голос ее был, в отличии от голоса Томы, более низким, а речь несла лёгкий оттенком какого-то говора, происхождения которого я, однако, понять не смог. В ней чувствовалась власть — именно такое чувство появляется, когда смотришь на фотографии каких-либо руководителей. И пусть порой ты не знаешь, кто запечатлен на них, всегда чувствуется, что это не простой прохожий, не совершенно неважный кусок общего пазла, а отдельное создание. Это впечатление зависит от многого — ясного взгляда, прямой спины и выражения лица, но основное ощущение глухо стучит где-то глубоко в груди, и уже совсем не глазами, а этим самым чувством ты осознаешь полную картину. Конечно, птицей столь высокого полета мать Томы не была, но сразу было видно, что эта женщина не привыкла подчиняться чему-то, кроме общепринятых законов — все подчиняются именно ей, и, естественно, не всегда по своей воле. Только осознают ли они это? Ответа на этот вопрос, как и на многие другие, я сказать не мог, но не из-за нежелания — дело было в банальном незнании. С первой же секунды, как я переступил порог тридцать третьей квартиры, я периодически чувствовал на себе взгляд ее сероватых, практически безжизненных глаз, который, казалось, выискивал во мне мельчайшие детали, чтобы потом с малейшей точностью положить их обратно, надеясь, что подмены не заметят. Это было настоящей пыткой для меня. Если даже случайные взгляды товарищей (хотя я был уверен, что всех их, кроме Чана, я назвать все равно не смогу) по цеху вызывали у меня стойкое желание выкопать себе могилу глубже всех тех, что когда-либо были созданы человечеством, лечь туда и быть засыпанным бесчисленным количеством земли, что уж говорить о подобном выворачивании меня наизнанку? Я был уверен: она сейчас просчитывает все возможные комбинации сведения меня с ее дочерью, пока ее губы то и дело размыкались, чтобы отдать распоряжение о том, куда отнести очередной предмет мебели. В придачу к этому тело продолжало давать знать о себе — руки и ноги словно наливались свинцом, становилось все тяжелее поднимать что-либо, несмотря на поддержку с другой стороны, а мышцы начинали болеть все сильнее и сильнее. Я не помнил, сколько перенес вещей, но когда последний стул был поставлен в точности туда, куда его хотела отнести мать моей соседки, я наконец распрямил свою спину — каждое движение отдавалось лёгкой болью — и встал, утирая пот, выступивший на лбу, тыльной стороной ладони. Тома тоже выглядела слегка уставшей, но энергии к бесконечным расспросам у нее ничуть не убавилось. Ее мать медленно повернула свое грузное тело в нашу сторону, и начала двигаться ко мне. Пол громко скрипел под ее ногами. — Напомните, как ваше имя? — водянистые глаза женщины уставились на меня в упор. Я почувствовал себя ещё более неудобно, если подобное вообще было возможно. — С… Сергей, — все ещё пытаясь отдышаться, ответил я. На несколько секунд воцарилось молчание, а я, не зная, продолжать разговор или дать это право Тамаре, привычным движением пригладил волосы руками — так я делал всегда, когда довольно сильно волновался. Наконец, краем глаза посмотрев на недоуменное лицо Томы и слишком уж спокойный лик ее матери, я вновь выдохнул: — Я живу справа от вас, в тридцать четвертой квартире. Время неумолимо тянулось. Сразу же после первого неловкого предложения я выдавил из себя второе, изо всех сил стараясь как можно больше избегать давящего пространства этой комнаты: — Простите, пожалуйста, но мне кажется, мне уже стоит идти… — Почему же? — растягивая слова, медленно протянула мать Томы. — Останьтесь. — Да, мама правильно говорит! — вновь быстро заговорила дочь. — Видите, там сумки стоят? Там чай, да, чай, и ещё кое-что. Вы же, наверное, не ели ничего, да? Проходите, пожалуйста, но если хотите, конечно, можете уходить… Со вздохом я перевел взгляд на лицо Томы. Внезапно глубоко внутри что-то шевельнулось — нельзя ей отказать. Чертов внутренний голос, шепчущий свои заповеди, вбитые в голову с глубокого детства, в самые неподходящие моменты. Я ненавидел его, но он, как и многое другое, был частью меня, которую не вырежешь даже самым острым ножом. Со вздохом я еле заметно кивнул головой, надеясь, что это не заметят. Однако острый взгляд матери Томы не упускал ни единой детали. Вновь разворачиваясь слишком медленно, чем стоило бы, женщина направилась в сторону маленькой кухоньки, шаркая тапками по полу. За ней поспешила и Тамара, подпрыгивая так, будто каждую секунду была готова взлететь и перенестись в иной мир, ведь для нашего она слишком легкая. Мне не оставалось ничего, кроме как самому сделать первый шаг, заставляя хлипкий паркет прогибаться и скрипеть — порой одиночество даже хуже, чем вечное изучение. А за первым шагом, как это бывает почти всегда, последовал второй.       Кухня в этой квартире не была чем-то, за что мог бы зацепиться взгляд — обои странного цвета, который казался совершенно разным в разных местах, обтягивали стены, посередине стоял средних размеров деревянный стол, перенесенный мной совершенно недавно, холодильник, казавшийся даже более старым, чем все пространство вокруг него, ютился в дальнем левом углу, вокруг стола стояли стулья, внешний вид которых совершенно не вписывался в антураж кухни — от почетного звания антиквариата их отделял только внешний вид, указывавший на то, что куплены они были совсем недавно. На обивке, покрывавшей сидение, не было ни малейшего пятнышка, а дерево, из которого, собственно, и были сделаны стулья, блестело, словно новое, и ни на одном из стульев не слез лак. Впрочем, размышлять об этом мне не очень хотелось — я встал у стены, ожидая разрешения сесть. Мать, уже опустившаяся на один из стульев, махнула мне рукой, после чего снова начала говорить: — Тамара, принеси чай и поставь чайник. Значит, Тамара. Что ж, Тома — сокращенно от Тамара, так что ничего удивительного. Тома же вновь направилась в сторону тяжёлых кожаных сумок, стоявших у входа. Казалось, будто она не идёт, а порхает над скрипящим паркетом, почти не касаясь его стопами. Иной бы восхитился этому, но я равнодушно скользнул по ней глазами, после переводя их на фото мужчины в застекленной рамке, висящее на стене. Дело тут было совсем не в усталости, хотя и она, признаюсь, сыграла не последнюю роль — виноват, если уместно было бы использовать именно это слово, я. В чем именно было дело, я точно сказать не мог. Я вновь уставился на фото. Кем был мужчина на нем? Отцом Тамары? Ее братом или братом матери? А может, каким-то более дальним родственником? Что-то в его чертах показалось мне неуловимо знакомым, но я не обратил на подобную, как я тогда думал, мелочь. Не успел я довести мысль до конца, как паркет скрипнул уже совсем близко — Тома стояла совсем рядом, держа в руках несколько небольших коробочек и что-то ещё — насколько было видно, сахарницу. С неизменным задорным блеском в глазах она поставила все эти предметы на стол — те отозвались лёгким стуком и бряцаньем — и продолжила свой путь прямо, торопясь за чем-то ещё на другой конец кухни. Мать ее буравила меня взглядом, но все так же ничего не говорила. Неудобная тишина, хоть и прерываемая время от времени перезвоном посуды, вновь воцарилась на кухне. Наконец Тамара, сияя, обернулась к нам. В руках она непонятным образом удерживала сразу три белых, скорее всего фарфоровых, чайных чашки, покрытых странными узорами. Взяв их из ее рук, мать расставила их на столе. Движение же Томы не прекращалось — сперва она поставила чайник, параллельно рассказывая, как он достался ее семье, затем рассыпала по чашкам высушенные чайные листья, и наконец снимала чайник, то и дело вскрикивая и наливая кипяток в три чашки. За все время она ни разу не переставала говорить, а главное — я так и не улавливал, в чем была общая суть всего сказанного ею. Как только я пытался вслушаться в ее речь, она меняла тему так же резко, как и начинала разговор заново — и, как ни странно, если бы я решил соединить все части ее не то рассказа, не то бреда сумасшедшего, получилось бы что-то, хоть и странное, но непонятным образом связанное между собой, будто очень странный сон. Мать слушала свою дочь вполуха, то и дело посматривая в мою сторону. Я же всего лишь сидел, вжимаясь в стул и сжимая ту часть сидения, до которой мог дотянуться пальцами. Пару раз я пытался глотнуть слишком горячего чая, но едва удерживал язык и небо от ожога. Раз в несколько минут от Тамары звучал очередной вопрос, не всегда, однако, адресованный мне, но в том случае, когда она действительно хотела спросить у меня что-то, смотря прямо в мои глаза, мне не оставалось делать ничего, кроме как отвечать. Оставалось только радоваться, что не было неудобных вопросов, однако это не слишком меняло ситуацию.       Меня выворачивали наизнанку, а я даже не мог ничего с этим сделать.       Я чувствовал себя настолько опустошенным, насколько это вообще было возможно — не только в моей ситуации, но и в общем. Медленно делая шаг за шагом в сторону двери, я вообще ни о чем не думал — осталась лишь боль в мышцах, которая, однако, уже почти пропала к тому времени. Без промедления я схватился за ручку, потянул ее вниз, толкнул дверь, не прилагая слишком уж больших усилий. Затем я встал ногой на лестничную клетку. Наконец. Я обрёл свободу. — До свидания, надеюсь, увидимся ещё! — крикнула Тома, заходя внутрь собственной квартиры и хватаясь за ручку, готовясь потянуть ее на себя и захлопнуть дверь в любой момент. — До свидания. Я поплелся в сторону своей квартиры, проворачивая ключи на моем пальце, от чего весь коридор наполнился тонким, но громким звоном. Послышался хлопок — Тамара наконец закрыла дверь. Я был уверен, что остаток вечера она и ее мать проведут, как будто меня и не было — в постоянных разговорах обо всем, от сломанной дверцы шкафа до всесоюзных проблем. Наконец я сделал последний шаг и остановился у собственной двери. Было уже темнее, но это не помешало мне попасть ключом в замочную скважину с первой же попытки, а затем провернуть его и наконец открыть дверь, являя самому себе полностью изученное пространство.       Собственная квартира встретила меня мерным перестуком двигающихся стрелок часов, легким запахом краски и мерными поскрипываниями, исходившими сверху. Я никогда не интересовался тем, что именно там делают соседи, хотя собственных предположений у меня было довольно много, и не все из них мне хотелось бы озвучивать. Я наклонился вниз, снимая ботинки и ступая на паркет ногами в носках. Сквозь тонкую ткань я чувствовал лёгкую прохладу и мелкие трещинки пола. После чаепития в квартире Тамары есть совсем не хотелось. В глубине души что-то взбунтовалось — я знал, что этого не будет достаточно, чтобы полностью наесться, но желудок был полон — идти к холодильнику и, даже не заботясь о том, чтобы разогреть ее, доедать приготовленную то ли вчера, то ли неделю назад картошку совершенно не хотелось. Порой мне казалось, будто картошка не может испортиться, если хранить ее правильно. Было это моим собственным убеждением или заученными на память слова деда, сказанные им в незапамятные времена — этого я вспомнить никак не мог. Обычно я был в квартире — полностью назвать ее домом я пока не решался — к восьми. Насколько я задержался на этот раз? Часы в моей квартире были везде — привычка, доставшаяся от отца. Огромные круглые часы в тяжёлой раме висели над входом — такие порой можно увидеть в кабинетах школы; в единственной комнате на небольшой тумбочке, в которой был занят только нижний ящик, да и то лишь простынями и чистыми наволочками, стоял небольшой будильник. На кухне тоже были часы — маленькие, с изящными цифрами на циферблате и тремя стрелками вместо обычных двух. Они занимали совсем немного места, поэтому скромно ютились на краю кухонного стола. Вместе они беспрестанно тикали, а в особенно тихие ночи, когда соседи не шумели, а деревья снаружи дома не раскачивало ветром, бывало сложно заснуть. Все часы задавали какой-то особый ритм моей жизни — казалось, если их убрать, как какие-либо шестерёнки из механизма, вся система перестанет работать, а слаженный режим моей жизни развалится тысячами деталей, которые потом будет либо невозможно, либо очень сложно собрать. Конечно же, дело было совсем не в часах — скорее, во мне и моем образе жизни. Но конкретно в тот момент мне не хотелось об этом думать; мозг мой был слишком загружен событиями и бесполезными мыслями, а мышцы рук начинали ныть от работы и перетаскивания мебели. Хотелось только одного: заснуть, и сделать это как можно быстрее. Зная, что без будильника я не проснусь, я выдохнул и начал двигаться в сторону моей комнаты. Тишину там, как и в остальной части квартиры, нарушал лишь звук движения стрелок будильника. Я ступил на шершавый паркет, затем подошёл к будильнику, чтобы завести его на привычное время. На этот раз я не должен был позволить себе проспать и снова опоздать. Пальцы коснулись холодного металла. Приложив усилия, я провернул колёсико. Потом ещё раз, и ещё. Наконец я закончил. Несмотря ни на что, весна близилась к концу (а в этом году она выдалась довольно холодной, и снег не таял полностью до конца апреля), и солнце все больше задерживалось на небе. Для себя я решил: засну позже, сейчас лучше посмотреть на закат. Со вздохом я поднялся с кровати и, полностью выпрямив ноги, подошёл к окну. Все вокруг меня твердили: нужно уметь радоваться мелочам, и мне не оставалось ничего делать, кроме как слушаться. Так я научился радоваться весне, ранним рассветам, открывающим новые дни, и в особенности закатам, таинственно накрывавшим землю темно-бордовым покрывалом. Сейчас был один из таких редких закатов, когда солнце кажется невообразимо большим и кроваво-красным, и кажется, будто оно — глаз высшей сущности, наблюдающей за миром. Солнце окрашивало все в красно-розовые тона — и деревья, растущие в специально выкопанных ямках, которые не заливали асфальтом, и небольшую скамейку у подъезда, где к этому времени уже никто не сидел, и одинокие фигурки людей, торопящиеся в неизвестность, и крыши домов вокруг. Город медленно и неотвратимо погружался в тьму, пока солнечный диск скрывался за горизонтом, даря земле последние лучи. Я оперся на подоконник и всмотрелся в даль, надеясь найти там взглядом что-то настолько непонятное, насколько недостижимое. И в краткой вспышке осознания в моей голове в последний пронеслась мысль: сегодняшний день не был втоптан в скользкую грязь серой повседневности. Он выделялся так же ярко, как кроваво-красное, слегка давящее на все вокруг солнце выделялось на фоне нежно-розового закатного неба, по которому медленно плыли комковатые облака. Чувствовалось, будто наконец я смогу обрести некую нормальность и снова смогу смотреть людям в глаза. Докажу всем, а главное — самому себе, что весь гной во мне — лишь мой гной, и никто не сможет увидеть его. Неосознанно я почувствовал, как руки сжимаются в кулаки. Сейчас я был сильнее, чем когда-либо, и мог достичь нужного мне предела. Но все это — не сегодня. Пускай сегодня жизнь ещё понесет меня по своему течению, а завтра уже я буду управлять ею и решать, куда мне плыть. Вообще, абсолютно всю свою жизнь я плыл по течению — даже то, что я сейчас живу в собственной квартире, в большом городе вместо того, чтобы гнить в том селе, где я родился, является не результатом упорного труда, а совершенно неожиданным подарком судьбы. Началось все это со смерти моей дальней родственницы, которая указала в завещании лишь имя моей матери. Мать же, наверное, полностью разочаровавшись в своей жизни, решила, что ее единственный сын должен будет попробовать выбиться в люди. Спустя много времени и ещё большее количество приложенных усилий, я, обычный парень из провинции, словно по мановению волшебной палочки, оказался в одном из самых больших городов советской республики. Сама история выглядела до невозможности нелепо, словно я был героем очередной однообразной книги. Только вот было в этом одно «но»: будь я героем книги, с первого же дня со мной случилось бы что-то, что изменило бы мою жизнь навсегда. Сейчас же я жил обычно и размеренно, единственное стоящее внимания событие, которое произошло со мной — то, что я устроился работать на завод. С другой стороны, мне не было на что жаловаться — зарплаты и оставленных матерью денег, многие из которых я начал откладывать на всякий случай, хватало на то, чтобы нормально жить. Так что же происходило со мной всё время? Ответа на этот вопрос я, увы, не знал и никогда не надеялся узнать. Внезапно я разжал пальцы и резким движением отвернулся от балкона.

***

      Комната полностью погрузилась во тьму. Я лежал, хватаясь за скомканную простыню и прогонял десятки мыслей через мозг. Что-то едва слышно скрипело вдали. Интересно, о чем думают другие перед сном? Представляют себе счастливую жизнь, неважно, свою или чужую? Думают о глупых повседневных вещах, вроде несерьёзных проблем на работе? Мучаются угрызениями совести за что-то, о чем не хотели бы вспоминать? Страдают? Радуются? Может, вообще ни о чем не думают, так как поспать им удается совсем мало? Все так или иначе думают об этом, но не всегда. Я тоже время от времени занимался подобным, но не сейчас. Воспоминания острыми, раскалёнными осколками вгрызались в мозг, казалось, что за каждым событием тянется вереница других событий, которые на самом деле не связаны. Каждый раз, как я пытался закрыть глаза, организм давал толчок открыть их. Каждый раз, как я пытался проснуться окончательно, глаза сами собой закрывались. Заснуть никак не получалось. В конце концов я вздохнул и повернулся на другой бок. Затем поднялся, сел на кровати, скрестив ноги — каждое движение давалось с лёгким трудом — и свесил ноги с кровати, шурша простыней. Ладонью я опёрся на жестковатый матрас и попытался встать. Поднялся, попытался удержаться на ногах. Внезапно в глазах потемнело, и я обессиленно откинулся обратно на кровать, подбирая под себя ноги. И уже тогда, когда я почти полностью провалился в темную и бездонную пропасть сна без сновидений, одеяло соскользнуло с моей голой спины, позволяя холоду пробежаться по коже и заставить ее покрыться мурашками. Сил натягивать его обратно не было. Так я и заснул, время от времени еле ощутимо вздрагивая от внезапно опустившейся температуры.       Никогда раньше мне так сильно не хотелось, чтобы кто-то прижался ко мне сзади, заменив этот бесформенный кусок ткани.