Русский и китаец - братья навек!

      Сколько угодно люди могут говорить о времени. Одни, имеющие хоть малейшие, но, тем не менее, не слишком поверхностные знания о науке, с гордостью заявляют, что время есть четвертое измерение, не менее важное, чем остальные три. Не менее заносчивые философы берут в руки тяжёлые ручки и исписывают листы бумаги запутанными предложениями, которые на деле не имеют ни малейшего смысла; пытаются же они сказать, что время подобно огромной реке, а мы в ней — безвольные щепки, и что бы мы ни делали, в какую сторону ни крутились бы, в огромной реке не всколыхнется почти ничего — лишь пара почти незаметных волн пробежит по поверхности и скроется так же быстро, как и появилась. Хоть эти взгляды и отличаются друг от друга настолько, что впору бы их поставить на два конца шкалы, определяющей то, чему никто не может придумать название, кроме самих философов и учёных, есть то, что объединяет их. Все они — те, кто всемирно известен благодаря своим словам — хотят разобраться в жизни. И они, как им кажется, вполне осознанно бьют во все подряд, надеясь вскрыть хрупкую корку того или иного явления, чтобы вытащить из нее знание. Но все зависит от методов, от количества, от, в конце концов, количества потраченного времени — того, с чем они так усердно пытаются разобраться, но никак не могут сделать это полностью. Я не был философом и уж тем более не имел никакого отношения к науке. Не будучи причастным ни к одному из этих явлений, я мало задумывался о том, что происходит вокруг и почему все именно такое, каким оно является. У меня, в первую очередь, была цель — пробежать от одного пункта до другого, донести кому-то информацию, двигать и двигаться, пока не перегорит что-то в системе собственного тела. Но всем уже будет не до этого. Они посмотрят ввысь и подошвами тяжёлых рабочих сапогов будут топтать того, кто остановился, думая, что идут вверх, ощущая, что идут вперёд, но на самом деле оставаясь на одном месте. Но время на них не обратит внимание — философы правы в том, что оно будет течь, не обращая внимания на тех, что вокруг. И научные работники тоже правы — время — это четвертое измерение, которое никогда никуда не уйдет. Не уйдут и остальные три — если я возьму тарелку и ударю ее молотком, она разобьётся на части. Не исчезнет. Если я раздроблю ее на ещё более мелкие кусочки, она не пропадет. Она останется в мире и в том случае, если я смогу сжечь ее неким образом. Конечно, это не будет та тарелка, из которой ели что-то пять дней назад, но она будет, и это то, о чем должны помнить многие. Все, что когда-либо было создано или существовало, не просто оставило свой отпечаток, пускай даже незначительный, на современности, а ещё и продолжает существовать в этом самом отпечатке. Все, что есть в мире, остаётся в нем, подобно энергии, которая не может появиться из ниоткуда и уйти в никуда. Не исчезнут и оставшиеся измерения, но дело совсем не в этом. Философы неправы в том, что время лишь несёт нас, а мы абсолютно безвольны против его силы и строим все сами. Подобно тому, как река медленно сглаживает все, что в нее попадает, так и время постоянно ударяет в нас, соскребая небольшие куски с нас, или наоборот, загоняя в небольшие дырки совсем уж маленькие кусочки других щепок и песчинки. Но, должен сказать, всегда, абсолютно всегда щепки сталкиваются с другими кусочками чего бы то ни было, которые несёт вперёд река, и они иногда оставляют куда более серьезные следы, чем речная вода. Бывает и такое, что два отдельных кусочка материала, пускай разных, сталкиваются друг с другом во временной реке и навеки скрепляются благодаря обстоятельствам, которые объяснить столь же сложно, насколько сложно досконально и идеально объяснить все, что угодно, потому что даже на лучшее разъяснение всегда найдется одно «А почему так?». И ты сам невольно задумываешься об этом: действительно, а почему так? А после копаешь глубоко, ищешь то, что пытался найти, и ответ этот подобен абсолютно прозрачному кристаллу. И когда ты заглядываешь в его глубину, ты, помимо прочего, находишь в самой сердцевине небольшое, почти незаметное вкрапление, а в нем — очередное «почему». Но это не отменяет того, что те самые две щепки (а может, и не щепки, а что-то совсем иное) скреплены вместе и обкатаны рекой так, что их можно лишь распилить обратно пилочкой для ногтей. Но для этого их, первым делом, нужно вытащить на берег, где не течет река, а воздух, единственное, что обволакивает внешний мир, движется лишь изредка — иными словами, все это делается за пространством и временем. Порой кажется, что сокрушительная сила реки сама разломала два объекта, ставшие одним, надвое — и многие охотно в это верят, но ни вода, ни мусор, плавающий в ней, не сможет абсолютно ровно отделить оба куска друг от друга, и на одном неизбежно останется кусок другого, неровно отбитый от него, а на другом, в разы уменьшенном — щербатый край, в точности повторяющий форму второй частицы единого целого. Но если в обычной реке для подобного объединения нужны некие особые обстоятельства, в реке временной все куда легче. Порой для таких одиноких щепок, как я, нужно быть посаженным в первом классе за одну парту с тихой девочкой, похожей на старинную французскую фарфоровую куклу с вечно румяными щеками и длинными вьющимися волосами, вечно заплетенными в косу. Иногда достаточно и места, уступленного в маршрутке невысоким пареньком, по которому никогда невозможно точно определить возраст, зато точно можно сказать, какую книгу он в этот раз читает на паре, совершенно не слушая ненужные ему объяснения. Иногда нужно что-то вроде короткого разговора на лестнице с прекрасной иностранкой, которой посчастливилось иметь квартиру над тобой, но отнюдь не посчастливилось всю жизнь гоняться за навязчивой идеей о несуществующем — настолько навязчивой, что она перерастает в сумасшествие. Но это все не обо мне — возможно, о тех, кем я мог быть, но точно не обо мне. Всех этих людей мог встретить я — или же другая версия меня, но мой случай иной, и временна́я река обкатала его совсем по-другому.       Мне хватило всего лишь одного взгляда.        — Сколько… Сколько у нас ещё времени? — едва пошевелил губами я, прилагая неимоверные усилия, дабы оторваться от собственных мыслей. Тут же я почувствовал, как чужая рука соскальзывает с моего плеча, плавно скользя по ткани. Совсем тихий внутренний голос, заговаривший слишком редко, глухо прошептал об обречённости. Отчего-то совершенно мне не хотелось, чтобы Чан это делал, хоть я и понимал, что когда-нибудь это должно будет закончиться. Это все от недостатка общения. Теперь даже говорить с кем-то, кроме самого себя, сложно. Только вот какой возникает вопрос: почему с Тамарой я, хоть и испытывал некую неловкость, говорил с лёгкостью? Больше доверия на подсознательном уровне к ней, как к представителю моей расы и нации? Глупость. Неважно, какой язык для Чана родной, какой у него разрез глаз и откуда он родом, ведь мы оба граждане великого и необъятного Советского Союза, где все равны, невзирая ни на что. В мыслях не было абсолютно ничего вразумительного. Тут одна мысль все же выхватилась из плотной массы остальных, проговорив тихо, что и мне пора бы отпустить его плечо и наконец подумать о чем-то, кроме настоящего, представив то, что будет в будущем, если ничего сейчас не изменить. Еле сдерживаясь, чтобы не вздохнуть, я, с трудом, словно бы их что-то держало, медленно разжал пальцы, отпуская чужое и настолько теплое плечо, и плавно опустил руку вниз. Чан вновь перевел взгляд в глубь мокрой грязи под ногами. — Понятия не имею, — на одном выдохе быстро проговорил он. — Мне кажется, пора идти, — пробормотал я, переводя взгляд в неопределенную сторону. Людей вокруг было, как ни странно, не очень много, и спрашивать у кого-то из них, который час, отчего-то не очень хотелось. В груди все ещё горело слабым, но уверенным огоньком желание развернуться и продвинуться вперёд, к месту исполнения долга порядочного гражданина — заводу, ведь и чувствовал я подсознательно, что и так задержался. Но, несмотря на это, отнюдь не хотелось уходить, дабы вечно наслаждаться краткой вспышкой настоящего. Именно в этот момент к моим ушам прикоснулся низкий полушепот Чана: — А плакат? — А? — легонько невольно вздрогнул я. — Ну… Оставим где-то здесь, если кому-то нужно, возьмут. — А может, лучше оставить у себя? — С чего это? — кое-как ответил я. Как только звуки покинули мой рот, я удивился звучанию собственного голоса. Каким-то он был натянутым, словно бы я играл некую роль в театре и справлялся со своей задачей на редкость плохо. И что значило это его «у себя»? Он вообще себя имел в виду, или же меня? — Ну… Кому он тут нужен? — Мало ли, — неопределенно пожал плечами я. — Ну, вообще, твое дело, хочешь — оставь, только пеняй на себя. Я, едва шевеля собственными суставами, невыносимо медленно разжал пальцы, сдерживавшие угол плаката, отпустив его. Освободившийся его уголок сразу же затрепетал на ветру, словно бабочка, пойманная за ее разноцветные переливающиеся крылья. Чан в ответ на это лишь вздохнул, вздымая грудь, как показалось мне, даже чуть выше, чем обычно. В этом же моменте показалось мне, что сделал он это как-то по-особенному грустно, словно бы расставался с чем-то дорогим. Я же слишком сосредоточенно взглянулся в то, как он медленно поднес плакат к глазам — движения Чана показались мне неестественными и механическими, будто бы он не хочет делать того, что делает сейчас, всматриваясь во что-то, одному ему ведомое. Плакат, трепеща ещё сильнее и поворачиваясь то и дело раскрашенной своей стороной то вверх, то вниз, быстро завертелся в потоке воздуха, именуемого ветром, улетая прочь и ни разу не опускаясь. — Так ты же… — я ровным счётом ничего не понимал. Говорить нормально — по крайней мере, в этот момент — я уже совсем не мог, что-то внутри изо всех сил начало мешать этому. — Что? Нам же все равно лучше не опоздать, — тем же неестественным тоном выговорил Чан. Не сказал, а именно выговорил, как я совсем недавно. — Ну… Я же это… Не специально… — я бормотал что-то быстро-быстро, терялся в словах, сам не зная, что хотел донести до товарища. Внезапно нечто сжало грудную клетку, словно стальными когтями, слева, — там, где сердце, заставляя меня резко выпустить воздух из лёгких. — Что мы… Что мы делаем? — Не в этом дело, — тон Чана изменился, став более резким со стальными нотками. — Чан, лучше, если ты просто оставишь меня… — я безуспешно попытался выговорить стоит что-то, что имело бы хоть какой-то смысл. Конечно, оставлять его совсем не хотелось, но именно в этот момент я резко почувствовал, что прекрасного будущего — по крайней мере, такого, как я представлял себе и на которое я надеялся, не будет и в помине. Но, несмотря ни на что, нечто внутри влекло меня к нему, и я не мог объяснить, что. Для этого ещё не придумали слов ни в одном языке мира. — Ты не понял. Внезапно он стремительно придвинулся ближе, сокращая расстояние между нами одним рывком. Взгляд его начал бегать слишком быстро и наконец остановился — прямо на моих глазах. Именно в этот миг я осознал, что не могу двигаться — что-то внутри накрепко сковало меня, словно цепями. Это было похоже на невероятно сильное ощущение страха, как десять лет назад во время войны, но… Нет. Я не боялся и не думал, что в такой момент смогу испугаться. Тут ещё и сердце дало о себе знать — говорят, что в подобные моменты сердце пропускает удар. Это такая же неправда, как и то, что Солнце время от времени перестает греть вообще. Мое сердце в этот краткий момент забилось настолько быстро, что казалось, будто оно сейчас выскочит из груди и остановится навсегда, оставив мое бездыханное тело в таком же положении на долгие годы. Время потекло настолько медленно, насколько вообще возможно, словно лёд, тающий под первыми лучами солнца, которые несут нежное, самое первое весеннее тепло. Конечно, солнце всегда излучает тепло — это общеизвестный факт, но не всегда это тепло одинаково. Порой тот, кто стоит рядом с тобой, теплее далёкого солнца, что неумолимо ведёт свой жизненный цикл в бесшумном пространстве бесконечного космоса, излучая столько энергии, сколько никогда не смогли бы выработать все электростанции мира. То, что ближе, всегда кажется нам более родным и знакомым, даже если мы наступали на одни и те же знакомые грабли бесчисленное количество раз. И сейчас, всматриваясь во все более ясные глаза Чана, я думал о чем-то, что не так уж и легко описать словами и чувствовал, что мне сложнее дышать. Я и сам не мог понять, пытаюсь ли я заглянуть в будущее или прикоснуться к настоящему, дотронуться до него, словно до драгоценного камня с сотнями граней, от которых причудливо отражается свет, провести по всем граням руками с особой осторожностью, а затем оставить его, чтобы потом ходить между рядами с точно такими же камнями, бросая на них скучающие взгляды. Каждый момент настоящего безмерно красив, проблема лишь в том, как мы на него смотрим — долго, с придыханием и благоговением в сердце, или равнодушно, лишь один раз окидывая его взглядом. А я все смотрел, неотрывно вглядывался в бездну карих глаз, изучал малейшие блики света, отражавшиеся на гладкой поверхности глазных яблок, словно на поверхности нетронутого горного озера, к которому лишь изредка заглядывает солнце, и осознавал, что не собираюсь отводить взгляд, а если и решусь, то вряд ли смогу. Чан же тоже смотрел — точно так же неотрывно, как я, и эмоции его было слишком сложно понять. Два его глаза были подобны двум бездонным колодцам с черной, вязкой водой, и теми остатками слуха, которые оставались в реальности, я выхватывал из общего гула звуки его дыхания — настолько быстрые и рваные, что создавалось впечатление, словно бы он пытается скрыть боль или что-то подобное ей. А он все буравил меня глазами, и вдруг я осознал, что во взгляде его уже не было ничего похожего на злость. И в этот длинный, нестерпимо длинный момент я резко почувствовал, что все различия между нами стёрлись. Это — не то, что можно так просто объяснить или описать. Это вообще бесполезно описывать, потому как нету ни одного точного определения для того самого ослепительно яркого, словно вспышка молнии в грозу, чувства, которое поражало меня вновь и вновь. Именно тогда что-то во мне вновь шевельнулось, заставляя рот приоткрыться — совсем немного. — Я понял, — гонимый не мозгом, а самой безудержной частью своих чувств, а возможно, даже самого сердца, одеревеневшими губами вымолвил я. — Мне кажется, теперь я все понял.       И в это короткое, даже, кажется, слишком короткое мгновение все вмиг рухнуло, как карточный домик, сдутый внезапным порывом ветра — таким же сильным, как тот, что хлестал меня и Чана по щекам, заставляя их безудержно краснеть. Что-то внутри «услужливо» подсказало, что я действительно покраснел, но отнюдь не от ветра, а от резкого взгляда, пробиравшего до самой кости и глубже. Я медленно перевел взгляд на товарища. Лицо Чана, обычно бледное и словно бы аккуратно выточенное не то из ослепительно белого мрамора, не то из хрупкого фарфора, тоже в один миг покрылось красными пятнами. Внезапно, заметив, что я уже не смотрю ему в глаза, как за секунду до этого, он резко отшатнулся от меня, ощупывая собственное лицо дрожащими от напряжения пальцами. — Серёг… Я… — он изо всех сил пытался что-то сказать, но захлебывался в словах, словно бы тонул в них. — Чан, — настолько мягко и тихо, насколько вообще я мог говорить, вымолвил я; затем, куда более легко двигая собственными ногами, сделал осторожный шаг вперёд и безуспешно попытался вновь посмотреть ему в глаза — но на этот раз, чтобы успокоить. Я ровным счётом ничего не понимал, но интуитивно чувствовал, что Чан понимает происходящее ещё меньше меня — и это лишь оттого, что на самом деле он понимает все в полной силе. Это звучало, как бред сумасшедшего, но что-то подсказывало мне, что все именно так, как я и думаю. Чан же вновь резко втянул воздух лёгкими и, едва-едва, как мне показалось, разжимая доселе сжатые челюсти, рвано приоткрыл рот. Много чего мне казалось в тот короткий, пропитанный незнанием миг. Я чувствовал, будто говорит не сам Чан, не работник с обычного завода, который день за днём клепает абсолютно одинаковые детали, не сама оболочка человека, набитая мясом с органами и перетянутая кожей, а что-то совершенно, совершенно иное. Родители мои были из тех, кто свято следовал заветам комсомола и отвергали религию во всех проявлениях, но из того, что я смог почерпнуть из внешних разговоров, я составлял только одну четкую картинку, которая на самом деле является истинной сутью всех религий мира, неким ядром — подобно тому, как в каждом фрукте есть семена, так в каждой религии есть именно этот центр, хоть и в разных проявлениях. Этот центр — бессмертная душа. Если ты мертв, это не конец для того, что ты считаешь своим сознанием. В одних религиях твоя душа вновь и вновь воплощается во всем формах живого, и этот цикл никогда не останавливается, вынуждая душу вечно вертеться в колесе перерождения. В других душа живёт на земле лишь один раз, в качестве испытательного срока, который определит ее дальнейшую судьбу — либо вечное счастье и приближенность к божественным существам, либо неизбежное свержение в самые неизведанные глубины мироздания, где нет ничего, кроме постоянных страданий и мук. Но факт остаётся фактом — она, если верить религии, есть. И именно она освещает жизненный путь человека, страдая от каждого нечестного поступка и восстанавливаясь от хорошего. У каждого человека своя правда, но религия говорит, что правда лишь одна… Но так ли это? И вообще, может ли душа говорить? В этот момент я, конечно, не приходил ко всем этим заключениям, но что-то поверхностное, касающееся их, было. И если думать об этом моменте больше, можно сказать одно: мне казалось, что в Чане говорило то, что именуют душой. Но оно так мне смогло выжать из себя ни единого звука, хоть я и замер в ожидании, словно хищник перед добычей (но кто, собственно, был добычей в этом мгновении?). Я был совершенно оторван от внешнего мира, и это сыграло со мной злую шутку. Краем уха я слышал все вокруг, но сознание отметало это на задний план как совершенно ненужное. Не сразу услышал я и окрик, наполненный раздражением и злостью: — Чего встали? Будто делать нечего! Я резко обернулся, осознавая, что даже мое тело едва слушается меня — дело тут было даже не в холоде, на котором, однако, вполне можно было застыть. Окрик принадлежал невысокому мужику лет сорока, который, однако, не позаботился о том, чтобы хоть как-то защитить свою голову в настолько сильный холод. Его сальные волосы пластом лежали на слегка, как мне казалось, сплюснутой голове, глаза едва можно было разглядеть под густыми седыми бровями, почти недельная щетина скрывала смугловатую кожу, а остаток грузного тела скрывала куртка неопределенного размера. Однако совсем не это привлекло мое внимание. Я бросил беглый взгляд на его глаза, боковым зрением замечая, что Чан быстро отпрыгивает в сторону, словно ребенок, обжегшийся о горячую кастрюлю. Неизвестный уже уходил вниз по улице, шлепая широкими стопами, закованными в протёртые боты, по месиву под собственными ногами, но мне и мгновения хватило для осознания. На долю секунды я понял нечто, что я был просто не в способности понять в полной мере в данный момент, который пролетел так стремительно и так невыносимо медленно одновременно. Общего названия я дать этому не смог, но было во мне невероятно поверхностное понимание: он совершенно другой. Но в чем? Что есть у меня, чего нет у него, или наоборот — что есть у него и отсутствует у меня? Мне вновь нужно было чёртово время, мне хотелось, чтобы четвертое измерение замерло вновь и я смог обдумать все то, что свалилось мне на голову, как… Нет, даже не снег — снег, это застывшее ледяное крошево, что стреляет миллионами маленьких стрел, не способно передать то, что я почувствовал в эти моменты. Возможно, шумиху с мыслями в моей голове можно было бы сравнить с метелью, но не впечатления. Впечатления упали мне на голову, как тяжёлая сосулька с карниза второго этажа, которая уже давно перестала быть чистым льдом и насквозь пропиталась ржавчиной, приобретая характерный грязно-коричневый цвет и разбивая череп с двойной силой. Последствия я тоже ощущал — они текли, текли, стекали по мне, как капли горячей крови, которую ты, однако, не замечаешь, потому что оглушен куском льда, упавшим, казалось, прямиком с неба, а осознавать, что они есть, и на секунду забывать о боли ты начинаешь только тогда, когда они собираются на твоих ресницах и стекают вниз от медленного, рефлекторного взмаха ими, застилая взор. Это как слезы. Чёртовы кровавые слёзы с металлическим привкусом и запахом. Я не мог думать. Мог только говорить — ни о чем и обо всем одновременно. Точь-в-точь такого со мной не случалось ни разу в моей сравнительно короткой жизни. — Серёг, ты чего? Это был Чан. Значит, я в реальности. Я не за пространством. Внезапно я почувствовал сильное движение — Чан схватил меня за плечи и встряхнул со странной, неестественной для такого, как он, силой. Он, наверное, тоже что-то скрывает. Я, вновь едва двигая всеми частями своего тела, развернулся. — Ну… Вот это все… — я перевел внезапно помутневший, словно меня действительно ударили по голове, взгляд, на снег, и сплюнул. Слюну снесло ветром, и полужидкий комок приземлился где-то с левой стороны. — Я не верю, что тебе нормально. Вот чем угодно поклянись, но не поверю, что тебе нормально. Хоть жизнью своего отца. — Он сдох, — сквозь сжатые зубы вымолвил я. Хоть я и не поднял взгляд вверх, но мог поспорить, что выражение лица товарища изменилось до неузнаваемости. Я почувствовал лёгкое прикосновение руки к своей спине, затем — вполне ощутимый толчок. Чан будто бы хотел сказать мне: иди, иди, быстрее, двигайся к цели. Но куда теперь двигаться? Со стороны казалось, будто я напился до нечеловеческого состояния, а Чан пытается кое-как образумить меня и помочь дойти куда-то. Казалось, будто люди решат меня упрекнуть, но я, как всегда, ошибался — хоть людям и твердили изо дня в день отовсюду, что порой нужно бы остановиться, посмотреть вокруг себя — на тех, кто вокруг них. Только вот теперь я точно знал, что им как раз все равно. Им не важны те, кто окружают их и влияют на их жизни без их ведома, на тех, кто взвешивает для них фарш на рынке и тех, кто стоит в очереди за ними. Вот он, настоящий советский гражданин. Конечно, я не вправе корить их и не был вправе тогда — старшие, как мне говорили всегда, важнее тех, кто младше. Только вот они не понимают одного, что и я понял не сразу: отдельных человеческих жизней почти нет. Если абсолютно вся линия всех человеческих жизней сплетется в один огромный клубок ниток, каждая отдельная жизнь будет там совсем незаметна — этакая микроскопическая частица, незаметная невооруженным глазом, одна из тех первоначальных нитей, из которых сплетаются более крупные нитки… И так до бесконечности. Но важно и другое: все они настолько туго переплетены, что каждая частица так или иначе имеет связь с любой другой, неважно, насколько они друг от друга далеко. И никто не может предугадать, какой стороной к определенной частице повернется и лицо стороннего наблюдателя, коим я себя считал так долго, что сейчас у меня не получится даже об этом подумать, и к остальным частям общей нити, которые накладываются на нее. Позже, намного позже я узнал, что моя нить неожиданно подвернулась другой стороной… Или же я увидел доселе невиданное без поворотов? Ответа на этот вопрос я не знал. Мысли спутывались, словно огромный клубок жизни. — Я… Не знал… — послышался голос откуда-то справа, прямо над моим ухом. Чан пытался извиниться — неумело, но мне было уже почти все равно. Главное, чтобы он извинялся. Говорил. — Не знал, — отчего-то согласился с ним я. Все желание спорить резко пропало, испарилось, как пар изо рта в морозный день. Осталось только желание говорить, выговариваться кому-то — не позволять кому-то вытаскивать из тебя информацию, как это делала со мною Тамара еще вчера, а именно говорить самому — и знать, чувствовать словно бы подкожно, что тебя выслушают и ни одно твоё слово не будет пропущено. Иные делают это за чашкой чая в маленькой квартире под едва работающей люстрой, кто-то говорит под неестественно ярким белым светом лампы в кабинете. Моей лампой было солнце. И теперь спрашивать нужно было мне. — Ты… Зачем это сделал? — едва выговорил я, с трудом шевеля собственными губами. — А? — Чан, как показалось мне, слегка вздрогнул. — Ну… Смотрел тогда. Зачем именно так? — Это то, о чем нужно забыть как можно скорее и больше вообще никогда не вспоминать, — внезапно Чан заговорил быстро-быстро, словно бы он терялся в собственных словах. Сдержаться он, скорее всего, мог бы, причем без труда — но дело тут было в том, с кем ему говорить. Возможно, что-то бы изменилось в другом случае. Но не здесь, не сейчас… И не со мной. — Это не то, что… Будет нормально влиять. Понимаешь? — Понимаю, — медленно проговорил я, растягивая каждую чёртову букву этого слова. Нет. Я точно должен говорить. — Я уже вообще все понимаю. И в то же время — ничего. Ни-че-го. Все слишком быстро происходит, слишком быстро меняется. Может, рушится, но не восстанавливается. И я не знаю, куда идти мне, у меня цели нет уже. И вообще… — я слегка понизил голос; скорее, по привычке, чем из-за того, что чего-то боялся. Несмотря ни на что, я чувствовал, как распрямляются мои плечи. Мои слова разбивались уже не об толстый слой асфальта, а о гулкий весенний воздух, умирая сразу же после собственного рождения. — Сталин же сдох. Это все уже, я не знаю, как жить дальше. Я не знаю, куда все это двигается. Мне двадцать один год. Кто я? Я никто, и если я сдохну, то никому я вообще буду не… — Нужен? — я чувствовал руку Чана на своем плече. Черт. Я едва не вздрогнул от неожиданности. — Серёг… Ты нужен. — Кому? — мне захотелось сплюнуть, но рот пересох. — Обществу? Да есть миллионы таких, как я. — Рабочих — да, людей, нет, — голос Чана был мягким и почти того же тона, которым говорят все матери, успокаивающие свое чадо. — Я объяснял тебе. Ты верил, а потом опять… Дело же не в обществе. Дело в тебе… И во мне тоже. А вообще… — он отвел взгляд и шепнул куда-то в сторону, словно надеясь, что я не услышу, — 我想我爱你. — Что? — переспросил я, абсолютно ничего не понимая. — По-русски можешь сказать? Что? — Да неважно. Потом поймёшь. Мы вообще пришли, не видишь? — я почувствовал, что тон моего товарища резко изменился. Наконец я всмотрелся в то, что было передо мной.       Завод громадиной нависал над всем живым вокруг, и я вновь был готов войти в его чрево.