Дитя Смерти

Незаметно пролетело три года. Оливьер подрастал так же быстро, как и любой ребенок, но уже сейчас отец мог сказать, кто из двух его сыновей станет наследником. Мальчик не сильно изменился со дня свой первой инициации, он оставался все таким же любопытным, общительным, живым, но при этом в нем чувствовалась некая сила, видимая пока только некромагам высокого уровня. Первая пара седых прядей, появившаяся в темных волосах, лишь делала его более милым и вызывала желание пожалеть. Иногда, в то время, когда он гостил у родных матери, юный хитрец беззастенчиво пользовался этим, выговаривая себе подарки. Единственным его оправданием было то, что все его просьбы касались не дорогих безделушек, а книг. В своем стремлении познавать новое Оливьер мог поспорить с матерью. Взрослея, он много узнавал и о природе собственной магии, и о семейных традициях. Так что для него уже не был неожиданностью тот ритуал, что ожидал его в день девятилетия. С одной стороны, это пугало его вплоть до того, что ему начали сниться кошмары. С другой же, он не мог скрыть некоторого возбуждения и предвкушения чего-то необычного. Отец редко рассказывал ему о собственных воспоминаниях, зато этот пробел в образовании с удовольствием восполнял дед. По его настоятельным просьбам портрет Дантона Вилманту перевесили в спальню внука, и теперь эти двое без устали общались целыми вечерами. Они были похожи, — старый, уже перешедший черту жизни и смерти некромаг и неофит, юный и жадный до знаний. Они несли на себе колоссальный груз семейного долга, и их глодало желание вырваться из привычных рамок. Дантон был расположен к мальчику и пытался облегчить ему подготовку к новой инициации, потому он много говорил и о жизни, и о смерти — этих двух составляющих некромагии. Но кроме того в их беседах часто всплывали и другие темы. Оливьер с удовольствием рассказывал о тех днях, когда он гостил у матери, о ее родных, и тех метаморфозах, которым они себя подвергали. Одним из самых ярких желаний мальчика было стать анимагом и не просто каким-то, а обязательно птицей, чтобы можно было оторваться от земли и свободно парить в небе. В такие моменты Дантон улыбался, вспоминая свои мечты, и называл внука своим ангелом. Но шло время, и все ближе становился день инициации. Всю предыдущую неделю Оливьер провел у матери. Керри знала, что предстоит ее сыну, перспектива потерять его пугала женщину, но с этим ничего нельзя было поделать: она приняла правила этой игры, когда впервые вошла под сумрачные своды Копденменора. В день своего рождения туда же вошел Оливьер, и на него тут же обрушился ураган по имени Леонард. — Привет, ангелочек, — приветствовал именинника старший брат. — Я уж боялся, что ты до вечера не появишься. — Откуда ты взялся? – с удивлением поинтересовался Оливьер, позволяя юноше закружить себя в неистовом диком танце. — Директор Дамблдор отпустил по просьбе отца, — ответил юноша, наконец останавливаясь. Оливьер лишь счастливо засмеялся и обнял брата: — Я не знал, что ты приедешь. — Ерунда, — отмахнулся Леонард, крепко прижимая к себе хрупкое тельце мальчика, — я же не мог снова бросить тебя одного на растерзание нашему родителю. Кстати, у меня новость: отец переводит меня в Бобатон. — Значит, ты уезжаешь во Францию? — Ага, парижские бордели, марсельские таверны, замки Луары, шикарные гостиницы Ниццы… Теперь это все станет моим, — мечтательно произнес Лео и тут же добавил уже серьезнее: — Если ты пройдешь эту инициацию. — Так сказал отец? — И ему можно верить. Малыш, ты же знаешь, я тебя очень люблю, но личный великий эгоизм напоминает мне, что твое рождение спасло меня от участи наследника, что не может не радовать мою легкомысленную натуру. — Что же, я не обижен… — Зато ты можешь быть уверен в том, что он тебя не разлюбит, — раздался знакомый голос отца. Ксафан стоял на самом верху лестницы и взирал на своих детей с неудовольствием занятого взрослого. – Оливьер, иди переоденься. Леонард, оставь брата в покое и помоги мне. Спорить с отцом было себе дороже и мальчики молча подчинились. В спальне Оливьера на кровати дожидалась белая мантия, больше смахивающая на саван, чем на праздничную одежду. Вздохнув, Оливьер стянул с себя все и направился в ванную. Через полчаса он с мокрой головой стоял перед зеркалом и натягивал на себя ритуальное одеяние. Его била мелкая дрожь. — Боишься? – послышалось сзади. Дантон с сочувствием смотрел на внука. — Да, — тихо ответил мальчик. — Ты справишься, — уверенно заявил старый колдун. Художник очень верно отразил выразительность этих черных глаз, что они казались живыми. — Наверное. — В голосе мальчика чувствовалось сомнение. В такие моменты он больше всего был похож на маленького ребенка, коим по сути и являлся. В обычное время, слушая его быструю и складную речь, можно было удивиться эрудиции, логике, сложности языка и забыть, что ему только сегодня должно исполниться девять лет. — Пора, — напомнил ему дед. Оливьер тряхнул головой, отросшие волосы упали ему на лицо, закрывая глаза. Когда же он отвел их, на него из зеркала взглянул серьезный, сосредоточенный на своей цели человек. Молча он вышел за дверь и направился вниз к выходу. Дальнейшее Оливьер никогда не любил вспоминать, из всех инициаций эта была самая болезненная для него. Может потому, что она была первой, которую он так хорошо запомнил, или же дело в самой атмосфере. Человек, который всегда стремился ввысь, с трудом может перенести тонны земли над собственной головой. Его уложили в гроб и опустили в приготовленную могилу. Оливьер лежал и слушал, как по крышке деревянного ящика стучит тяжелая мерзлая земля. Вскоре к этому шуму присоединился треск ломающихся досок. Гроб не выдерживал наваливающейся тяжести. Не успели еще отец с братом закончить свою неблагодарную работу, как крышка гроба уже деформировалась. Обломки дерева больно надавили, не давая вздохнуть в последний раз. Воздух тоже закончился. Началось медленное и мучительное умирание. Сколько оно длилось, Оливьер не мог сказать, но даже потом, много лет спустя, уже опытный некромаг чувствовал на груди весь этот груз, словно сама земля предъявляла на него свои права. Первая мысль была о том, что ему никогда не выбраться больше отсюда, что он навсегда останется здесь, не живой и не мертвый. Он и вправду не был ни тем, ни другим. Его тело умерло, но душа, сознание или какая-та невидимая, но бессмертная субстанция, осознающая себя, как Оливьер Вилманту, знала, что с ним происходит. Это состояние между двумя мирами длилось так долго, что потерялся счет времени. В какой-то момент Оливьер решил, что так будет всегда, и что если он хочет закончить двойственность своего состояния, ему нужно вырваться отсюда. Тогда он впервые увидел серый туман, который потом накрепко будет ассоциироваться у него с дверью в Тот мир, мир сумрака, смерти и покоя. Оливьер словно затерялся в этом мареве, постепенно растворяясь в нем. Когда же ему начало казаться, что время превратилось в вечность, и что он и есть этот самый туман, его сущность рванулась обратно в свое тело. Вместе с этим пришла адская боль, боль выжившего человека, который побывал за гранью в прямом и переносном смысле. Отец аккуратно поднял его на руки и отнес в дом, где ему пришлось лечить множество ран. Позже Леонард сидел с ним в огромной ванне и отмывал от могильной земли. Он прижимал к себе дрожащего Оливьера и грел его теплом своего тела, ибо никакой кипяток не мог изгнать из мальчика холод смерти. В конце концов они оба забрались под теплое одеяло и заснули крепким сном на все способной юности. Дантон глядел на них с портрета и улыбался: наследник не просто определился, он выбрал свой путь.