Ночная гроза над Кипром

Клавдий, спотыкаясь, бежал по ночному лесу. Лагерь эдайн остался далеко позади. Дважды в сумраке между деревьями ему чудились огни — но Клавдий опасался идти на них. В сознании явственно вставало лицо Люмера — красивое, ухоженное… с голодными искорками холодных глаз. Клавдий боялся, что снова встретится с ним в лесу. Да и вообще понятия не имел, что будет делать, если тот снова потребует долг. Что делать, если его найдут эдайн — Клавдий тоже не знал. Не приходилось сомневаться в том, что Аяре и его команда легко доберутся до особняка. С каждой минутой он всё явственней понимал глупость того, что совершил, а кругом становилось всё темней. Пока, в какой-то момент, нога его не запнулась о торчащий из земли корень дерева и энтари не полетел лицом в грязь. … В себя Клавдий пришёл в просторной кровати, застеленной шёлковым покрывалом. Тут же застонал, сам не зная, от радости или от того, как ныли разбитые ноги. Огляделся по сторонам, опасаясь обнаружить себя в каком-нибудь незнакомом доме — доме Люмера, например. Шумно выдохнул, поняв, что это всего лишь его собственная спальня. На мгновение ему даже подумалось, что события последних дней могли бы быть сном — но нет, лодыжка ныла и была перемотана тугим бинтом. Засучив ногами и руками, Клавдий стал выбираться из пены покрывал и простыней и в конце концов не без труда дотянулся до серебряного колокольчика, стоявшего на столе. На мелодичный звон мгновенно откликнулись — в дверях показался незнакомый телохранитель фракийской наружности. — Позови Гаюса… — умоляющим голосом протянул Клавдий, и приказ тотчас же был исполнен. Три дня его отпаивали целебными отварами, потому что у юного аристократа началась простуда. Три дня старательно перевязывали повреждённую ногу. Три дня кормили с ложечки и три дня слуги носили к его постели письма и букеты цветов. Писал Люмер. Он извинялся за то, что так напугал доброго друга. Молил не держать на него зла. Божился, что со дня на день приедет навестить больного. Последнее пугало Клавдия особенно. Он даже попросил у Гаюса перо и чернила, хотя написать вежливый и красивый отказ… но руки слушались с трудом, всё время накатывали сонливость и слабость и текст письма так и остался только у него в голове. А вот крылатая дюжина все эти дни никак не давала о себе знать. И Клавдий, который вроде должен был радоваться тому, что наконец оказался в тепле и уюте, всё больше с тоской глядел за окно, в надежде различить меж деревьев изрезанное шрамами лицо. Так продолжалось до тех пор, пока энтари не пошёл на поправку. Он к тому времени уже запомнил имена новых телохранителей, узнал, что Гаюс подобрал их самовольно, не извещая о случившемся патриция, и что нубиец, раненный стрелой, всё ещё жив, но отправлен в деревню в лекарскую избу. Постепенно Клавдий привыкал к отсутствию столичных удобств, которое теперь с лихвой компенсировалось обилием слуг. Грандиозные планы по переустройству поместья отошли в его голове на второй план, потому что большую часть времени он думал о том, как закончился налёт крылатых и не случилось ли с Аяре что-нибудь плохое. В семье Клавдия никто и никогда не воевал и вообще не рисковал жизнью. Только старший брат его изредка устраивал дуэли, но эти развлечения часто не шли дальше первой крови. Мысль о том, что встреча с кораблём энтари могла закончиться для Аяре ранением или смертью, не давала Клавдию покоя. И всё же он постепенно выздоравливал, и к концу недели больше уже страдал от тоски, чем от простуды и вывиха. Шёл пятый день его болезни, когда, приоткрыв глаза, Клавдий понял, что стоят сумерки. За окнами шелестел дождь, и парк казался таким же серым, как затянутое тучами небо. А на фоне окна, едва прикрытого полупрозрачной тюлью, темнел худощавый силуэт с крыльями за спиной. Клавдий задержал дыхание, опасаясь спугнуть видение. — Я вижу, что ты не спишь, — мрачно произнёс силуэт. — Я бы сбежал… Но уже поздно. Клавдий поднял веки и теперь уже во все глаза смотрел на эдайн. — Ты заберёшь меня обратно в свой лагерь? Аяре до боли знакомо фыркнул. — На кой мне там сдался больной энтари? Помолчал, но не дождавшись ответной шпильки, продолжил сам: — Я не для того тащил тебя сюда на плечах. Лицо Клавдия расплылось в улыбке. Только теперь он обнаружил ответ на вопрос, который уже задавал себе несколько раз за последние дни: кто же принёс его домой. И тут же Антело нахмурился, озадаченный таким положением вещей: — Но почему? Ты же сказал, что не можешь меня отпустить. Аяре долго молчал, явно не хотел говорить. Но всё же отклеился от стены и пересел на кровать. — Я не буду удерживать тебя силой, Тацит. И мне не интересно тебе мстить. В комнате на несколько мгновений наступила тишина. Клавдий разглядывал лицо своего спасителя, пытаясь понять, что же им движет. Аяре рассматривал лицо Клавдия и просто наслаждался мягкими линиями побледневших от болезни щёк, прямыми контурами узких чёрных бровей. Вид этого лица действовал на него, как целебный эликсир. Снимал боль, иглы которой засели так глубоко в его сердце, что Аяре уже и не надеялся когда-нибудь избавиться от неё. — Аяре… — наконец произнёс Клавдий, и Аяре обнаружил, что тот не просто держит в мягких ладошках его руку, но ещё и поглаживает её. Но стоило Клавдию заговорить, как пальцы его остановились, а взгляд стал задумчивым. — Ты не боишься, что я проболтаюсь о вас? Аяре повёл плечом. — Мы не останемся на острове. — Аяре! — Клавдий стиснул его ладонь. — Что? Ты и сам не хотел бы здесь жить. В горле Клавдия встал ком. Несколько секунд он пытался объяснить себе это, но так и не смог. Отвернулся и убрал руки. Аяре остался сидеть неподвижно. Едва заметная горькая улыбка коснулась его губ. Он потянулся и провёл по нежной щеке юноши кончиками пальцев, но так ничего и не сказал. Поднялся на ноги, шагнул прочь и вылетел в окно.