Восемнадцать и восемь

Злых людей нет на свете, есть только люди несчастливые. © М.А.Булгаков «Мастер и Маргарита»

При входе в город его не останавливают. Некому. Солдаты, которым полагается допрашивать странников, спят, прислонившись спинами к колоннам ворот. Оружие лежит здесь же — подходи и бери. Разумеется, он не из тех, кто добровольно возьмёт в руки что-то опаснее зубочистки, но любой другой мог бы поживиться парой фазеров. Он осторожно обходит охранников и ступает на мощёную улицу незнакомого города. В этом и состоит прелесть его жизни — ходить по свету, смотреть на людей, говорить с ними об Отце и истине. Ему всегда было легко расположить к себе собеседника: буйные кудри и по-детски горящие глаза мало кого оставляют равнодушным, а большего ему и не надо. Люди сами рассказывают ему о бедах и чаяниях, даже мысли читать не нужно, а он творит для них маленькие чудеса. Сила слова — не более, но этого достаточно, чтобы их жизни действительно налаживались. В этот город мальчишка пришёл с той же целью: помочь, наставить на путь истинный. Он уже знает, что и как произойдёт, а потому почти не волнуется, рассматривая огромные богатые дома по обочинам дороги. Все их жители скоро будут счастливы, юный странник о них позаботится. Пара слов одному прохожему, фраза другому, небесная улыбка третьему — и горожане будут целенаправленно искать его на улицах и просить. Помогать без просьбы он не имеет права. Слушая звонкие трели птиц, наслаждаясь теплом солнца на коже, мальчик останавливается у одного из домов. Он стоит всего пару секунд — улыбается своим мыслям и прекрасному летнему дню, — когда дверь дома открывается и из неё выходит человек. Высокий, длиннолицый, с залаченными чёрными волосами. Он улыбается мальчику, но улыбка не украшает его лицо. Что ж, значит, красива его душа. — Путешественник? — спрашивает человек. Мальчик кивает, жмурясь от солнца довольным котом и не замечая, как оценивающе рассматривает его незнакомец. — Надолго к нам? — Как получится, — отвечает мальчик, пожимая плечами. Лёгкий рюкзак совершенно не стесняет движений. Чёрный человек как-то неопределённо двигает головой и предлагает: — Хочешь, оставайся у меня. В моём доме всегда рады гостям. Странник обрадованно кивает и входит в дом следом за хозяином. — Почти все дома в городе построены одинаково, — вещает длиннолицый, проводя мальчика насквозь через просторные комнаты, — на первом этаже кухня-гостиная, библиотека, кабинет, на втором — спальни и санузлы. Очень удобно, в гостях не потеряешься. Ты голоден? Он останавливается так резко, что мальчик едва не врезается в его узкую спину. — Да, немного, — на самом деле, ровно половина этой фразы — враньё. Он голоден настолько, что желудок сводит судорогой. — Тогда почему не прервал меня? Хожу, разглагольствую, а гость устал и проголодался с дороги. Человек ведёт его на кухню, гостеприимно усаживает за большой стол и для начала заваривает потрясающе ароматный кофе. Мальчик делает всего несколько маленьких глотков и чувствует, как по венам разливается тепло, а живот довольно урчит. Выяснять сейчас, что на душе у хозяина дома, неразумно, он ничего не скажет, а вот пить кофе и медленно расслабляться после долгого пути — самое оно. Человек продолжает что-то говорить, не требуя ответа, и мальчик ему благодарен: мозг категорически отказывается понимать смысл слов. Во всём мире остались только он и горячая чашка в его руках. Постепенно пальцы перестают сжиматься на ней достаточно крепко, голова тяжелеет, глаза закрываются. Мальчик засыпает прямо за обеденным столом и надеется, что хозяин не очень на него обидится. …Просыпается он от боли и металлического привкуса во рту. Где болит — не понятно. Кажется, что везде. Но лицу приходится хуже всего. Неожиданно скулу обжигает хлёсткая пощёчина, затылок ударяется обо что-то твёрдое, и мальчик открывает глаза. Вокруг темно, но он, очевидно, лежит, руки зафиксированы за спиной, а прямо перед избитым лицом горят адскими огнями глаза хозяина дома. — Ну наконец-то, — говорит знакомый, но искажённый злостью голос. — Я думал, все костяшки собью, пока ты проснёшься. — Извините, — шепчет мальчик. Страх сдавил горло, и громкие звуки из него просто не выходят. Длиннолицый фыркает и отходит. Через секунду дёргает за собой и мальчика, заставляя сразу встать на ноги. Тут же оказывается, что из одежды на страннике только набедренная повязка, а сохранять вертикальное положение сложно. Голова кружится, ноги подкашиваются, мир перед глазами откровенно плывёт. Похоже, кроме сахара, в кофе было что-то ещё. — Слушай меня внимательно, — шипит длиннолицый ему в ухо, больно сжав волосы на макушке. — Ты сейчас выходишь к моим гостям и делаешь всё, что они пожелают и как они пожелают. Не брыкаешься, не кусаешься, не кричишь без приказа. Понятно? Мальчику ничего не понятно, но он кивает. Вернее, моргает, потому что его голову всё ещё держат. — Умница. Длиннолицый зачем-то прижимается губами к его щеке, а затем подталкивает к подсвеченному по краям прямоугольнику двери. Дверь открывается бесшумно, но сидящие за ней тут же разражаются смехом, криками, свистом и аплодисментами. Яркий свет ослепляет, а шум дезориентирует, поэтому мальчик не знает, кто и в какой момент сдёргивает с его рук верёвки, а с бёдер — лоскут ткани. Просто уверенная ладонь вдруг проходится по телу (везде-везде, по органу тоже), и всё тело — от ушей до пяток — покрывается мурашками и краской от стыда и новых ощущений. Мальчик отшатывается, но сильные руки держат его за плечи. Зрение так и не проясняется до конца, поэтому следующие минуты (или часы?) превращаются в кашу из шлепков, тычков, ударов, гнусного смеха и мерзких шуток, половину из которых мальчик не понимает. Его дёргают за волосы, щипают, царапают по плечам, спине и бёдрам. Чужие скалящиеся лица мелькают с ужасающей скоростью, а голосов и рук слишком много, мальчик не может с ними бороться… Впервые за много лет он чувствует себя ребёнком — маленьким и беспомощным, брошенным мамой посреди оживлённой улицы. Хочется бежать, кричать, плакать, звать на помощь, но звать некого, он никому не нужен, никого не знает, спрятаться тоже негде. Ему страшно, стыдно и одиноко. Его раздели и рассматривают в десятки глаз, голоса обсуждают его тело и поведение, а обсуждать нечего — он всего лишь подросток, костлявый и щуплый, рассматривать и трогать тоже нечего. Глаза обжигают слёзы, ссадины на щеках тут же начинает щипать. Люди вокруг словно ждали, когда мальчишка заплачет. Властные руки перегибают его через, наверное, стол и с силой сжимают ягодицы. В следующее мгновение тело будто разрывает на части. Он не знает, откуда эта боль и как от неё защититься, но боль есть боль, от неё нужно избавиться. Он сжимается в попытке вытолкнуть из себя «что-то» — большое и совершенно не уместное в его теле, но ничего не получается. Боль становится сильнее, когда объект внутри начинает двигаться. Вперёд-назад, вперёд-назад… Быстро, рвано, невыносимо. Мальчик кричит и закусывает губу так, что брызжет кровь. Кажется, он кричал и раньше — возможно, только что, — иначе почему горло саднит? Он пытается перевернуться на спину, избежать трения, ему помогают и прижимают к столу. Лопатки упираются в гладкое дерево, глаза закрыты. Его орган накрывает чем-то приятно горячим, становится немного легче переносить эту пытку, но лишь немного, потому что на бёдрах сжимаются чьи-то пальцы, а грудь царапают острые ногти. Сквозь пелену слёз, через туман, окутывающий сознание и мешающий думать, мальчик понимает, что его разложили на письменном столе в одной из спален и засунули в анальное отверстие мужской половой орган. Но вопросов меньше не становится. Разве может мужчина заниматься сексом с мужчиной, мальчиком? Разве прежде не должны были спросить его согласия? Почему на столе? Нормально ли, что в комнате много людей? Почему так больно? Если секс это так, как чувствует он, зачем люди им занимаются? Господи, господи, пожалуйста… Пусть это кончится, пожалуйста… К гениталиям внутри присоединяются пальцы, мальчик снова кричит, слёзы градом катятся по вискам, он закрывает лицо руками, но их тут же возвращают на стол. Кто-то слизывает солёные капли. Противно и мокро. Он не знает, сколько продолжается этот кошмар, но пенис наконец вытаскивают. И засовывают в рот. Вернее, пытаются засунуть — мальчик сжимает зубы и получает удар по лицу. Ему зажимают нос, и рот приходится открыть, чтобы не задохнуться. Член скользит в горло, мальчишка давится и теряет сознание.