Восемнадцать и восемь

Мы встретились в странный период моей жизни. © Чак Паланик «Бойцовский клуб»

Джим — сука. Тут даже объяснять ничего не надо, сука — и всё. Сначала трахает всё, что ни попадя, а потом приползает — «Боунс, прикрой меня». Чаще всего его приходится прикрывать буквально, потому что, убегая от своего ревнивого чёрта или просто от озабоченного прохожего, Кирк напрочь забывает про одежду. Каждый уличный триббл, наверное, знает, сколько родинок у Джима на заднице. Сегодня он припёрся ещё и побитый, так что Маккою пришлось удалять из спины друга разнокалиберные осколки, обрабатывать эту прелесть и зашивать. Всё бы ничего, но Джим известен не только родинками на жопе, но и шилом в ней. Сидеть спокойно его в детстве не научили, а добрый доктор Маккой теперь мучается и изобретает новые ругательства. Вряд ли Джим уносил ноги от своего демона, тот бы ему рёбра переломал, а не разменивался на фарфоровые вазы. И вообще Кирк божился, что сваливал не от любовника (цы?), а из оружейного магазина, где пытался спереть какой-то редкий меч — в подарок зеленокровому. Зачем переть, если денег немерено — не ясно. Но Маккою это в любом случае на руку — значит, двум идиотам не придётся всю ночь выяснять отношения и швы на спине Джима не разойдутся. Из-за всей этой канители доктор выходит из дома часа на три позже, чем планировал. Выходит и идёт по широким улицам между красивыми домами (знает он, какой пиздец творится за дверями этих домов). Небо серое, низкое, с него что-то сыпется: ни то снег, ни то дождь, ни то вообще пепел, — душно и пыльно. Хочется вернуться домой, опустить шторы и уснуть на ближайшем диване, но нет, раз вышел, надо идти. До притона Маккой доходит быстро, дорога знакомая — Джима в сие заведение заносит с завидной регулярностью. Казалось бы, у тебя под боком такая машина, пользуйся на здоровье, но нет, запретный плод слаще законного партнёра. Хотя слово «закон» давно потеряло для местных своё значение. В дом Маккой входит без стука. В гостиной одаривает хозяина, сидящего в окружении красоток и красавцев, хмурым взглядом, но рукопожатия не избегает. Хан, конечно, гадина та ещё, но правила этикета никто не отменял. — Доктор, добрый день, — говорит Хан, неприятной улыбкой запуская табун мурашек Маккою за шиворот. — Зачем пожаловал? Твоего друга здесь нет. — Друга нет, а новичок есть, — отвечает Леонард. Хан отходит от дивана к барной стойке и наливает себе виски. Доктору тоже предлагает, но он не дурак, чтобы принимать что-то из рук этого человека. И тем более пить. Хан ничуть не оскорблён — всё понимает. — Ты про того кудрявого? Милый мальчик. Тебе на сколько? Маккой морщится: — Ни на сколько. Я пришёл его осмотреть. Хан отставляет стакан и притворно вздыхает: — Сердобольный доктор, ничего для себя, всё на благо других. Чуть в городе новая игрушка, ты сразу бежишь её осматривать. Или у тебя от этого встаёт, а? — он смеётся своей шутке, хлопает Маккоя по плечу и ведёт к лестнице на второй этаж: — Ладно, делай, что хочешь. Третий номер. Но не факт, что он один. Доктор поднимается, чувствуя на себе его изучающий взгляд. Точнее, на одной конкретной части тела. Спальни в доме Хана пронумерованы хаотично, поэтому третий номер находится мягко говоря не сразу. Вообще не сразу — он почему-то оказывается в дальнем конце коридора, рядом с номерами 13 и 7. Код доступа висит прямо на дверной ручке — чтобы клиенты заходили без проблем, а вот игрушки выйти не могли. Представляя, сколько грязных пальцев прикасалось к этим кнопкам и где ещё эти пальцы бывали до и после, Маккой торопливо (брезгует) набирает цифры и входит, щёлкая замком. В комнате темно и душно. Окна, как и в любой спальне здесь, закрыты плотными шторами, источник света — тусклая настольная лампа в зелёном абажуре. Мебель стандартная — письменный стол, кресло, шкаф с зеркалом и кровать в полкомнаты. Что прячется в шкафу, доктор никогда не выяснял и не хочет, но назначение всего остального ему вполне понятно. У всех разные фетиши, как говорит Джим. При этом он обычно косится на острые уши своего гоблина. Но первой в глаза бросается не обстановка. Да и не только в глаза — в уши тоже. Сложно не услышать, как скрипит кровать-траходром, а на ней пыхтят два тела. Блять, зашёл на огонёк, называется. Тела взрослые, мужские и весьма упитанные. Чё уж там — разожравшиеся. Одно застряло где-то между вертикальным и горизонтальным положением, уперевшись руками в матрас и агрессивно втрахивая в кровать, наверное, подушку. Второе сидит напротив с влажным хуем наголо (не то чтобы остальное было прикрыто) и энергично им трясёт, обо что-то мерзко шлёпая. Фу блять, фу нахуй. Маккой в силу профессии видит голые тела обоих полов регулярно (последнее — сегодня утром, потому что Джим сука), но лицезреть игрища не намерен. Поэтому он максимально громко откашливается и со стуком ставит на пол медицинский чемоданчик. Сказать, что туши охуевают, — ничего не сказать, и доктор наслаждается выражениями их лиц ровно до тех пор, пока первое тело не встаёт. То есть рожа у него всё ещё не шибко довольная, но теперь виден ещё и хер. И складки кожи так и блестят от пота в тусклом свете. — Ты чё приполз? — ревёт громила, идя на Леонарда. Он больше Маккоя раза в полтора, хоть и не за счёт мышц. — Стучать рук нет? Так я их тебе совсем переломаю. — Ты не местный, да? — спокойно спрашивает доктор. — Погоди, дорогой, не кипишуй, — унимает товарища второе нечто, поменьше размером и поспокойнее голосом. — Что-то случилось, доктор Маккой? Ну вот, другое дело. Этот свой. Местные говорят с Маккоем относительно вежливо, потому что обижать его нельзя — врачей в городе раз-два и обчёлся. — Я пришёл работать, господа. А вам советую уйти. — Всё проплачено, час не вышел! — возмущается не местный, хоть и менее уверенно. Маккой отмахивается от него: — Ну оставь Хану на чай, тебе жалко, что ли? Давайте, проваливайте. «Господа» проваливают, даже не потрудившись одеться. Забрали шмотки — уже здорово. Первый пытается возмущённо толкнуть доктора плечом, но тот делает полшага в сторону, и туша въезжает в стену. При звуке захлопнувшейся двери на кровати что-то копошится, очевидно, отползая в дальний её угол. «А, так это они пацана ебали», — понимает Леонард с приступом острой жалости. Вдвоём на одного, да ещё и в таких пропорциях, не слишком ли жёстко? Маккой подходит ближе — медленно, без резких движений, стараясь не напугать парня (он давно слышал, что к Хану попался некто молодой и мужского пола) и не вызвать агрессии. Из-за подушки на него смотрит пара больших глаз. Смотрит испуганно. — Я врач, — негромко говорит Маккой. — Я пришёл помочь тебе. Можно? Глаза изучают его лицо, медицинский сундучок, оставленный у двери, но ближе не подползают. — Я не сделаю тебе больно, — доктор понимает недоверие парня, сам бы отбрыкивался от любого посетителя в таком месте. Особенно когда тебя только что грубо трахали. Пиздец блять. — Просто осмотрю, подлечу и уйду. Хорошо? В доказательство своих слов он делает пару шагов назад и открывает сундучок. Судя по шороху, парень вздрагивает, но хотя бы не кричит — уже неплохо. Может, в этот раз Маккоя даже не покусают. — Просто осмотрю, — повторяет он. — Как все врачи. Ничего больше, клянусь. Глаза глядят на него ещё мгновение, затем подушка отодвигается и Маккой видит, какую мушку заманил к себе Хан. Совсем ребёнок. Кудрявый до безобразия и такой же худой. Дефицит массы виден и без трикодера — кожа да кости. Неудивительно, что доктор не заметил пацана в складках одеяла под громилой. Из одежды на мальчике только подобие штанов (он нацепляет их, как только встаёт, значит, ебали его всё-таки с проникновением, бедное маленькое дитё), но их приходится держать, чтобы не свалились. — Верхний свет на сорок процентов, — командует Леонард, и комнату наполняет дешёвый электрический свет. Действительно, кто будет тратиться на нормальное освещение притона. Мальчик щурится, прикрывает лицо ладонью, и Маккой видит на его пальцах следы зубов, а на тонких запястьях — синяки. Но то и другое уже заживает и не вызывает беспокойства врача, хотя как человек Маккой негодует. Какой тварью надо быть, чтобы держать в притоне ребёнка? А, ну да, надо быть Ханом. — Раздевайся, — говорит доктор, доставая из сундучка трикодер. Мальчишка хмурится и закусывает губу. Маккой замечает на ней тонкий шрам. «Раздевайся» — громко сказано: мальчику достаточно отпустить пояс изодранных штанов, как они падают на пол, обнажая тонкие ноги. Как на таких можно стоять? — Тебя кормят вообще? — вопрошает доктор, не особенно рассчитывая на ответ и фиксируя профессиональным взглядом каждое повреждение на хрупком теле. Пацан заливается краской, отчаянно опускает глаза и порывается скрестить руки хотя бы на груди, но, видимо, его слишком часто наказывали за это действие, и он просто упирает их в бёдра. Бёдра, кстати, тоже все в синяках и царапинах. На самом деле, ссадин удивительно немного и они как будто старые, хотя мальчишка здесь не дольше двух недель и вряд ли с ним кто-то нежничал. Маккой пикает на него трикодером, отмечает отсутствие венерических заболеваний, переломов и вообще любых отклонений и достаёт регенератор. Выдавливает на пальцы совсем чуть-чуть, потому что лечить особо нечего, и жестом просит мальчика дать руку. Тот смотрит настороженно, как маленький загнанный зверёк (в общем-то так и есть), но руку протягивает. Его кожа на ощупь горячая, несмотря на то что температура тела в пределах нормы. Маккой наносит на синяки регенератор, попутно наблюдая за реакцией. Ещё не хватало, чтобы парень бросился на него из-за одного лишнего прикосновения. Но ребёнок терпит, только смущается ещё больше. Вздыхает, открывает и закрывает глаза, краснеет пятнами, кусает губы. И молчит. За всё время, что Маккой его осматривает и вертит по-всякому, мальчик не издаёт ни звука. Немой? Просто не разговорчивый? Или за две недели в городе к нему не прилипла ни одна венерическая херня, но подкралась психологическая травма? Немудрено. Когда более-менее серьёзные царапины замазаны, остаётся ещё одно место, пожалуй, самое проблемное — физически и психологически. Малец вполне может обнаружить в себе задатки берсерка и въебать неосторожному доктору по первое число. — Ты молодец, держишься хорошо, — говорит Маккой максимально успокаивающе, — но мне надо осмотреть тебя и… сзади тоже. Понимаешь? Мальчик понимает через секунду и впервые за всю процедуру смотрит Леонарду в лицо. И начинает мотать кудрявой головой так усердно, что удивительно, как она не отваливается. Ну ладно, раз трикодер не выявил проблем, значит, доктор может не настаивать. Если бы задница болела, пацан бы и ходил по-другому, и не упирался бы. Маккой опускает ладонь парню на макушку, тормозя вращение, и слегка треплет по русым волосам: — Ладно-ладно, нет, так нет. Тогда осмотр окончен, одевайся и я пошёл. Он отворачивается всего на минуту — убрать регенератор и трикодер, а мальчишка за это время умудряется натянуть штаны и откопать где-то футболку. А потом вдруг бросается доктору в ноги. Маккой даже не успевает охренеть от такого поворота событий, а парень уже обнимает его колени и зарывается лицом в штанины. Его хватка едва чувствуется, но уйти мешает. Судя по вздрагивающим плечам, он плачет. Совершенно беззвучно, без вздохов и всхлипов. Леонард, может, и врач, но сердце у него есть, и при виде этого комочка, так откровенно признающего свою слабость и беззащитность, оно сжимается. И что ему с ним делать? — Ну ты чего? Вставай, — Маккой слегка тянет мальчика за плечи, помогая подняться. Смотрит в его покрасневшие детские глаза, вытирает большими пальцами дорожки слёз и обнимает за худые плечи. Непослушные волосы щекочут ему шею и щёку, но это не важно. Важно, что горожане сломали солнце, пришедшее к ним с миром. Они втоптали в грязь его невинность, которую мальчик принёс в раскрытых ладонях и с широкой улыбкой. Речь не только и не столько о теле, разумеется — гораздо страшнее, что этого ребёнка выдернули из детства слишком рано и слишком резко, впечатали милой мордашкой в асфальт. И сейчас он просит помощи буквально у первого встречного, у первого, кто не причинил боль, а вылечил от неё. Хана убить за такое мало. И всех, кто хоть раз применил к мальцу силу. Четвертовать, сжечь, скормить крысам каждого ублюдка. — Я заберу тебя отсюда, хочешь? — шепчет Маккой в лохматую макушку, надеясь, что гнев в его голосе не слишком очевиден. Мальчишка отстраняется, вытирает слёзы и робко кивает.