Исключение из правил

Можно сказать, что в доме обстановка стабилизировалась — всё стало, как прежде. Всё тот же завтрак в восемь утра, те же тренировки часом позже, обед в двенадцать, тренировки в два и ужин в восемь, всё оставшееся время — свободный нрав, твои личные моменты, которые Каллуто тратил на чтение книг с матерью. Ничего не изменилось, отношение к нему — тоже. Всё такое же бездушное. Его это не беспокоит, по сравнению с временем, которое он переживал в ожидании звонка. Он знает, он уверен — они позвонят. Не самая лучшая слаженность и порой неловкий внешний вид, но они — группировка серьёзная, они приняли чужую помощь и номер сотового, второе не следует воспринимать иначе, как согласие. Привык терпеть, но ожидание кажется особенно томительным и нудным, и те два дня, когда он имел честь увидеться с ними, оставили такой очевидный отпечаток на линии жизни, что будни, будучи до этого обычными и не отличающимися друг от друга разнообразием, сейчас кажутся еле терпимыми. Он редко выходил «в свет», а когда вышел, то понял, как это незнакомо, оттого — более волнительно. Новые подаренные чувства трепещут в нём голубыми бабочками. И сам хочет стать бабочкой да отправиться в полёт. Прямиком к Геней Рёдан. Сам не знает, отчего же столь волнительно он ждёт их новой встречи, относясь первоначально к ним с осторожностью и скептически, он считал идею вступления очень сомнительной, а цель его нахождения — неоправданной. А если так и есть, то пусть. Новые вещи блестят и привлекают внимание. А Каллуто, как выяснилось, ребёнок любопытный. Разговор по телефону действительно состоялся, примерно через несколько месяцев их целевой встречи. Цель сейчас — спасение их родного города, их дома, одного из районов Метеор Сити. Не поставленный факт или просьба, скорее, предложение, действительно ли Каллуто хочет идти с ними. Он согласился, не задумываясь, но понимает причину чужого сомнения. Они идут спасать свой дом, он там чужой, не жил и даже не видел, только имел какие-то представления со слов той же матери — она была оттуда родом. Иронично — кто-то находят себя в свете и становятся величественными, как мать, а кто-то теряется в обществе и даже не входит в их число, как Геней Рёдан. Последние влекут за собой дальше и глубже, он тонет и не сказать, что этому не рад. Всегда сможет вернуться домой — фраза, как будто обволакивающая его пузёрым, с помощью которого он дышит, тянет на поверхность и даёт возможность спокойно вдохнуть. Он не торопится всплывать. На дне, оказывается, не так уж и плохо. Рядом с такими же ненужными не чувствуется одиночество. Была битва. Быстрая, не сказать, что интересная, но не без последствий — незначительно, но некоторые были ранены. Особенно — Фейтан. Сломанная левая рука, небольшие раны по всему телу, испорченное настроение и синяя на теле чужая кровь. Ему достался самый сильный и грозный противник, главная среди этих муравьёв-химер. Грозная не грозная, сильная не сильная, Фейтан победил, — а потому что не могло быть иначе, — и этим только укрепил свою позицию временного лидера. Каллуто волнует не это — потому что боль Фейтану, как оказалось, только на пользу, а в его победе он даже не сомневался. Но зато он сомневается в себе. Как себя не убеждай, насколько ты хорош и какой из тебя чертовски хороший профессионал, всегда найдутся те, кто будут лучше и сильнее тебя. Он пожимает это чувство прямо здесь и сейчас, плетясь где-то позади других и смотря в их спины. Как могучие и идущие только вверх крепости. «Я такой слабак по сравнению с ними». Впервые правда кажется такой болезненной. Она ощущается и чувствуется почти физически, у него дрожат пальцы рук, а тело охватывает мандраж. Он — профессиональный киллер, наёмный убийца, прошедший через мучительные тренировки и жестокие пытки, терпящий жар огня и боль от остроты ножей. Они — простые воры, преступники, и единственными тренировками для них являются такие же, как сейчас схватки. Они сильнее, они лучше. Рядом с такими же ничтожествами Каллуто чувствует себя ещё более ничтожно. «Не сдавай назад. Смотри на них и становись таким же». Как когда-то он смотрел на Киллуа.  — Нас люди никогда так не веселили, а тут какие-то букашки. Посмеются, если кто услышит, — усмехается Финкс, который, к слову говоря, так великодушно поделился своей одеждой с Шизуку. Одежда порвалась во время поединка. А Каллуто смотрит на идущего впереди блондина и улыбается. Именно он схватил его на руки и попытался укрыть от ударной волны чужой атаки. Такое ненавязчивое проявление заботы приятно.  — Это было довольно расточительно, мы перестарались, — сипит рядом с ним идущий Фейтан. Каллуто смотрит на него долго и пронзительно. Тот, должно быть, чувствует чужой взгляд на своей оголённой спине — это заставляет сердце биться чаще от волнения. После сегодняшнего дня он смотрит на него иным, совсем другим и даже ему незнакомым взглядом. «Мне кажется, мы немного похожи». Похожи, и правда — низким ростом, чёрными волосами и схожим вкусом в выборе одежды. Это заставляет Золдика улыбнуться куда-то себе под нос. «Я идиот. Прекрати смотреть на него». Но он не может. В этом человеке, в этом маленьком теле помещаются такая сила и мощь, столько знаний и умений, и вообще весь он… Заставляет восхищаться и томно вздыхать. Он, признаться честно, и раньше заглядывался на него, но это было как бы невзначай и из чистого любопытства, для Каллуто он немного выделялся из общей массы. Сейчас — выбивается так, с каким грохотом это делает дверь, он был другим и сила у него была другая. Мощная и опасная. И это — то исключение из правил, когда не хочется ровняться или почувствовать на себе его возможности. Вот так просто стоять, уставив свои глупые глаза цвета фуксии и удивляться. Фейтан восхищает.  — Давай я… Зафиксирую твою руку, — он нагоняет китайца и вынуждает того остановиться. Его рука была сломана, он шёл без одежды и волочил на себе конечность, придерживая правой. — Так будет удобнее. Фейтан ничего не говорит, только поворачивается корпусом и подставляет левую сломанную руку, придерживает её правой. Каллуто снимает с себя пояс от кимоно, перевязывает туго раненную руку и перекидывает широкую толстую ткань через шею, завязывая узел. Сам он сильнее кутает в себя одежду и скрещивает руки на груди — специально, чтобы края традиционного костюма не болтались, Каллуто не любит открытую одежду и сейчас не даёт себя оголить. Но подобное неудобство можно переждать до возвращения домой. Ему не жалко, сломанная рука приоритетом явно выше его чувства комфорта. Стоит ли говорить, кто является непосредственным хозяином раненной конечности? От таких мыслей почему-то бросает в лёгкую дрожь. «Ты противный, Каллуто». И это, тем не менее, не отталкивает. Дома он, к своему же счастью, пребывает недолго. Спустя, должно быть, месяц ему снова звонят на личный сотовый телефон, который Каллуто всегда, без исключения, держит при себе. Во время тренировок его постоянно приходится держать во влажной от пота ладони. Игнорирование направленного точно на него укоризненного взгляда отца выработалось сродне привычке.  — Собираемся в нашем убежище в одиннадцать. Голос Фейтана. Пальцы ног слегка поджимаются, а рот открывается в каком-то коротком вздохе.  — Мы нашли одно место, которое ждёт нашего появления. Хотим порадовать босса перед его возвращением. Очередное ограбление.  — Я понял, — и на том конце сбрасывают. Ну, зная Геней Рёдан, можно смело думать, что ограбление, пусть и очередное, не будет скучным, и все они успеют не только разогреться, но и немного повеселиться. Подобным махинациям отдаёт больше предпочтения, нежели раннее второсортным и скучным, совсем обычным и не интересным убийствам. Каллуто, действительно, не хочет предавать семью и ни за что и никогда её не предаст. Но никто не говорил о его деятельности в семейном деле, которое он, сейчас перейдя порог дома, оставит в этих стенах. Каллуто уходит и игнорирует взгляд чёрных глаз. Город поглощён поздней вечерней мглой. На небе — ни звёзды, мутный силуэт матовой жёлтой луны виднеется где-то вдалеке. Каллуто бежит по крышам домов заброшенного тёмного квартира, фонари стоят без надобности и улицу не освещают, а свет в окнах почему-то не горит. Вокруг — ни единого ориентира, только выработанные с годами инстинкты помогают ему бесстрашно перемещаться. Но не даром всю основную информацию человек получает именно благодаря возможности видеть, зрение — основной получатель информации извне, и уж лучше быть по рукам и ногам связанным, нежели слепым. А непроглядная вокруг темнота слепит, заставляет теряться в пространстве и невольно пугаться — словно самовольно прыгаешь в пасть опасности, и неясно, что это за опасность и какие страхи таит она в себе. Ему не страшно, он не боится темноты, впрочем, и ещё много вещей, которые его не пугают, но сейчас ночь ощущается как-то чрезмерно явно. То, как тело движется против потока ветра и рассекает пространство отдаёт во внутренности и скручивает их в тугой узел. «За мной кто-то следит». Когда он прыгает над пропастью между крышами, время как будто замедляется. Воздух тяжелеет и словно материализуется в непонятную тонкую материю, а небо становится ещё темнее, окружающее его пространство — как твёрдая под ногами земля. Краем глаза он смотрит вниз, замечает блеск тонкой лески. Не успевает среагировать и даже увернуться, воздух по-прежнему давил, как надвигающиеся со всех сторон стены, и его тело слабеет, когда тонкая нить резко тянет его вниз. Он глухо падает на мокрый из-за протекающих труб асфальт, но тут же пытается подняться. Нога, буквально втаптывающая его в землю не даёт этого сделать.  — Какая нам шустрая малышка попалась. «Они пользователи нэн». Ему не интересна причина своей поимки, потому что и так, чёрт возьми, всё понятно — глупые грязные извращенцы, помешанные жаждой детских тел. Дурацкая болезнь. Каллуто часто натыкался на их подобным, и со временем эдакие аморалы перестали заставлять его раздражаться почём зря. Но от этого не становилось менее противно. Он действительно ненавидит таких людей.  — Давай-ка посмотрим, что ты там прячешь, — и своей широкой грубой рукой залезает под подол кимоно, проводя вдоль худых белых ног. Омерзительно. Каллуто раздражённо стаскивает зубы и дёргает ногой в сторону, пользуется чужим мгновенным замешательством и вонзает в ногу, что продолжает вжимать его в асфальт маленький складной нож. Носит его, чтобы обрезать торчащие нитки из одежды. Сейчас он помог встать ему на ноги и оценить ситуацию.  — Сучка мелкая! Больно же, твою мать! Каллуто хочет сказать также — из-за того, что кимоно порвал. Оно было красивое, чёрное, с розовыми элементами и бабочками. Оторванная ткань без смысла свисала вниз, оголяя левую ногу по колено. Больше извращенцев он ненавидит оголённые участки своего тела. Из-за этих извращенцев, кстати, и возненавидел. Их всего двое. Среднего роста и особо внушительно не выглядят, одеты в приличную одежду и симпатичные на лицо. Что они забыли в столь заброшенном и тёмном месте — неясно, почему, имея столь опрятный внешний вид, охотятся за детьми для собственных потех — тоже. Ладони рук выдают их. Как ни строй из себя нормального и как адекватно не веди, кожа на ладонях у них была грубая и неприятная, впитала в себя кровь уже очевидно неживых детей и, возможно, молодых девушек. Столь омерзительные любители молодой крови попадались исключительно на второсортных заказах, за которые, к сожалению, мало платили. Каллуто без зазрения совести просил больше, правда, не понимал, у кого просить — у заказчиков, что и наняли его с целью избавиться от такого мусора, или у уже убитых мужчин. Его трогали и говорили грязные слова. Родители твердили, это — как испытание, очередная закалка, ещё одна внеурочная тренировка. Он знал это, но не стал от этого меньше раздражаться, и пусть, действительно, прикосновения со временем от омерзительных до дрожи стали ощущаться, как слегка неприятными, Каллуто злится не на это. Прикосновения шершавыми грубыми руками, грязные слова из дурно пахнущего рта, эти наглые рожи и противные смешки. Они смеют нагло лезть в его личное пространство. Каллуто ненавидит и это. Пусть нападавшие и были нэн-пользователями, они далеко не опытные бойцы и, тем более, мастера. Такие часто попадались. Не работа, а чёрт знает что. «Я опаздываю, надо спешить». И действительно опаздыват, и действительно спешит — одного взмаха веером хватает, чтобы откинуть двух незнакомцев к стене сильным потоком ветра. Конфетти, лежащие горкой на сложенной гармошкой бумаге, тоже взмываются вверх и поддаются ветру. Некоторые маленькие бумажки врезались в стену, какие-то запутались в волосах мужчин, те бесполезно пытались убрать от себя бумагу и постоянно на что-то ругались.  — Слишком грязно, — тихо и спокойно говорит Каллуто, вновь железной хваткой хватая веер и вытягивая перед собой, как оружие. — Сдохните. И складывает бумажный аксессуар. Мгновение — взрыв. Людские тела разрываются на части, дом сзади ним падает подобно карточному домику. Грохот и шум разрухи, крики и визги — звуки тут же оживляют до этого тихое и мрачное место. Загорается в окнах свет, освещая тёмный переулок. Красная горячая кровь и стоящая в воздухе пыль. Брызги расписывают стену, как подобает уличному искусству, а тела обезображены до неузнаваемости, конечности валяются где-то рядом с другими оторванными кусками мяса. Наверное, он убил ещё несколько людей, потому что слышит, как пищат маленькие дети и визжат женщины, кричат что-то о скорой помощи и завалах, что давят тела и ломают кости. Каллуто любит тишину, а ещё он, вообще-то, опаздывает. Убирает веер и вновь поднимается на крышу, направляясь в сторону убежища. Кимоно порвалось. Очень жаль.  — Простите за опоздание.  — Э, что это с тобой? Выглядишь помятым. Вид у Золдика был действительно, как сказал Финкс, помятым — порванное кимоно, кровь носом и влажная грязь. Члены группировки подходят ближе, Мачи бросается точно к нему и осматривает на наличие серьёзных повреждений.  — Не ранен? Что случилось?  — Всё нормально, просто напали в переулке, — но со словами благодарности принимает платок из рук и прижимает к носу. На фоне таких спокойных и уверенных Пауков Каллуто выглядит, откровенно говоря, нелепо. — Кимоно порвалось. И в него тут же швыряют названную вещь. Каллуто осматривает. Кимоно. Чёрное, с синими элементами и голубыми рисунками волн на краях подола. Мужское. До этого мать одевала его только в женское.  — Переодевайся, нам ещё на задание отправляться. Он поднимает глаза. Фейтан стоит перед ним и смотрит снизу вверх, очевидно, именно он одарил младшего столь красивой вещью.  — Украл у одного выступающего на улице, — спокойно говорит он. — Случайно увидел и вспомнил о тебе. Каллуто не сомневается, что он его именно украл. Вряд ли этот самый выступающий ещё когда-нибудь выйдет на сцену. Наверное, его уже нет в живых.  — Красивое, — и улыбается. — Спасибо.  — Тебе пора перестать носить женские вещи. Носи это. Он не обижается на чужие слова — а чего обижаться, если правду говорит? Хочется оправдаться, что не он носит женскую одежду, а мать его так наряжает, но предугадывая слова о собственном мнении и прочей морали, не очень ему знакомой, ничего не говорит. А носить кимоно он будет, обязательно. Удобное, мягкое и красивое, и ткань тонкая. А ещё оно от Фейтана. Это, получается, он украл кимоно ради него. Не пожалел личного времени, коего, Каллуто уверен, тот потратил совсем немного.  — Не знал, что ты такой заботливый, Фей, — усмехается Финкс. Каллуто хочет сказать тоже самое.  — Заткнись. Но это, тем не менее, приятно. Чуть позже Фейтан рассказывает о их цели нахождения здесь. Как выяснилось, ну или как выяснил лично Фейтан, недавно в город приехала семья, именуемая как семья Ли, которая отличалась не только множеством родственников, — а их было очень, очень много, — но и коллекцией редких антиквариатов. Если коротко — множество богачей с таким же множеством охраны недавно прилетели в родную-старую Японию и хранят в огромном подобно числу жителей доме ценные безделушки. Которых, к слову говоря, тоже очень много. Как было сказано ранее, ограбление — очередное, веселье — обеспечено, и китаец гарантировал это словами, что все охранники и некоторые члены семью являются пользователями нэн. А никто, в общем-то, и переживать не смеет, просто — зачем? Против Геней Рёдан шансов у них всё равно нет. На фоне недавно пройденных уровнем муравьёв-химер люди перестали казаться даже малозначительной проблемой.  — Все драгоценности находятся в подвале, некоторые на самом видном месте. Картины и какие-то скульптуры, — в завершение своего объяснения он оглядывает всех членов Труппы и останавливает свой взгляд на Каллуто. Из-за кимоно, наверное. Он же его украл. — Убьём всех и заберём всё ценное. Каллуто. Золдик невольно вздрагивает и поднимает свои большие глаза на него.  — Ты понимаешь, что мы собираемся сделать? Воровство — наша основная деятельность, мы живём на то, что заработали другие. Мы отбираем у людей всё, что у них есть, а они банкноты ценят больше своей жизни. Если ты сомневаешься, то уходи прямо сейчас. Он понимает. Как же, выходец из богатой семьи, у которого даже это самое «всё» трудно отнять — у них больше этого «всего». А нерешительные и сомневающиеся им к чёрту не сдались, правильно, а как иначе? Он правда понимает, потому только улыбается на чужие слова и говорит твёрдо, уверенно:  — Уйду если только с вами. А сам он думает, что ворованные деньги ему, кажется, понадобятся. После сегодняшнего ему вряд ли позволят перешагнуть порог дома, а жить где-то надо. Фейтан кивает.  — Ну что, веди нас, босс, — усмехается Финкс.  — Босс у нас только один. И они направляются к выходу, после — прямиком к пункту назначения. Дом находится за городом, там, где-то на границе, располагались частные дома, но не связанные между собой общим словом «село» — так, простые участки земли, отхваченные богачами. Каллуто, естественно, из-за своего воспитания не стал хвастаться тем, что поместье у него размером побольше, а территория дома включает в себя, прошу извинить, целый вулкан. Действующий, к слову говоря. Как отец говорил — убийца всегда должен находиться на уединении со смертью и быть к ней готовым. Вулкан-то, кстати, ни разу ни за жизнь Каллуто, ни за жизнь отца, ни за жизнь деда не извергался. Тоже, наверное, не хочет связываться с семейством Золдик. Каллуто понимает его, исключительно. Нужное им место они находят быстро. Каких-то ориентиров не было, но так сказал Фейтан, а в правоте его слов сомневаться не стоит даже самым сомневающимся. Вычурный дом в благородном светлом цвете, похожим на старинное золото, и были эти странные узоры на деревянных стенах, и окна как будто сделаны из прозрачных драгоценных камней — место так и кричало о материальном состоянии владельцев. Охранники снаружи также были тому подтверждением, их было действительно много. Как, к слову говоря, и членов семьи. В абсолютно всех окнах дома горит свет.  — Как начнём? С размаху или немного подумаем? — Нобунага усмехается, а за ним и несколько членов Труппы.  — И думать нечего, — сипит Фейтан. — Нобунага, Финкс, Франклин, Боноленов — вы берётесь за охрану. Шалнарк, прикрепи к кому-нибудь антену и иди за нами. Остальные — на крышу. И все действительно придерживаются данных указаний — четверо названных, занимающие в группировки позиции нападающих, спокойным размеренным шагом направились в сторону окружающей здание охраны, а остальные, скрыв присутствие, побежали к задней стороны здания и быстро забрались на крышу.  — Разве ты не нападающий? — спрашивает Каллуто из любопытства.  — Мне надо за всем следить, они справятся без меня, — и поворачивается к только что пришедшему Шалнарку. — Получилось?  — Это было довольно просто, — и улыбается, а после нарочито показывает свой сотовый телефон, в экране которого был обзор на обстановку внизу. — У Боноленова большой радиус поражения, у Финкса тоже, надеюсь, не сломается раньше времени.  — Будет довольно шумно, — говорит Мачи. — Скорее всего, даже после нашей атаки члены семьи будут охранять дом.  — Сначала убьём всех тех, кто находится внутри дома, а потом приступим к главному, — соглашается Фейтан. Все кивают, и Фейтан своей катаной спокойно пробивает крышу. В обволакивающую темноту пробивается свет, внизу сразу слышно копошение людей и громкий топот ног. Над ними останавливается мужчина, — дворецкий, судя по форме, уж Каллуто знает, как выглядят дворецкие, — и смотрит одновременно глупым, недоумевающим и удивлённым взглядом на шестерых возвышающихся незнакомцев. Довольно комично, один взгляд престарелого мужчины чего только стоит, и то, на какое недоразумение он смотрит этим самым взглядом.  — Простите, что не с парадного входа, — лукавит Шалнарк, и острый клинок китайца лишает дворецкого головы. Первые секунды тело нелепо двигается и даже пытается устоять, руки бездумно что-то ищут в пространстве, а кровь из перерезанной шеи била маленькой струёй, пачкая дорогой ковёр и, должно быть, не сильно отличающиеся стоимостью обои. Но проходит три секунды, шесть, и обезглавленное тело падает в судорогах без признаков прошлой жизни. Шесть членов Геней Рёдан спускаются с крыши на второй этаж через дыру в потолке.  — Сколько в доме примерно людей? — уточняет Мачи.  — М, дай-ка подумать, — задумывается Шалнарк, хотя, чего задумывается, так, делает вид — ну потому что нельзя ничего придумать за какие-то несколько секунд, через которые он выдаёт ответ. — По моим расчётам, семнадцать. Двое дворецких, главы семейства в лице Господина и Госпожи Ли, их двое сыновей и дочь, сестра Господина Ли и её дочь, две жены сыновей Господина и Госпожи, двое мужей дочери Госпожи Ли и дочери сестры Господина, остальные четверо — дети.  — Спасибо, что не стал объяснять, какое отродье кому принадлежит, — всё таким же сиплым голосом говорит Фейтан. — Нам была бы полезна информация, кто из членов семьи являются пользователями нэн.  — Могу с уверенностью сказать, что это точно главы семейства, Господин и Госпожа Ли. За остальных, к сожалению, сказать не могу.  — Справимся. Каллуто, Шизуку, Кортопи, осмотрите второй этаж. Мачи, Шалнарк — за мной. «Ему не нравится роль временного босса, но она так ему подходит». Почему-то за Фейтана берёт гордость. Но он откидывает ненадолго эти мысли, договаривается с двумя членами о том, кто в какую сторону идёт и отправляется на поиск живых душ — исправлять статус их живучести. В доме, несмотря на осведомлённость жителей о нападении — потому что не услышать, как стреляют снаружи и как, вообще-то, воры по дому гоняют невозможно, подозрительно тихо. Но Каллуто, не научившись за одиннадцать лет жизни в полной мере понимать собственные чувства, чужие он знает куда лучше, и слышит, как из комнаты, мимо которой он идёт, слышатся детские всхлипы и какая-то возня. Он пытается открыть дверь — та не поддаётся, заперта, дёргает ручкой посильнее — и она отворяется. Даже не успевает разглядеть этого плачущего и создающего шум, успевает только увернуться от только что совершённого выстрела.  — Кто вы? Уходите! Я выстрелю ещё раз! Каллуто смотрит. Высокая и худая женщина, вокруг которой видит слабую бесцветную ауру, и ружьё, что она держит в руке. Сзади неё — ребёнок, маленькая девочка, что жмётся к ноге своей предполагаемой матери и рыдает, как не в себя. «Ребёнок бесполезный».  — Я стреляю! «А она, должно быть, Трансформатор». И действительно стреляет, и Каллуто снова уворачивается. Не только потому, что промахивается — а стреляет она, на редкость, плохо. Просто была такова истина — не сравнится второсортной глупой женщине со слабым нэн с профессиональным убийцей, которому даже нет нужды прибегать к своей способности. Он достаёт свой веер, закидывает назад руку и бросает аксессуар в сторону членов семьи. Веер, точно бумеранг — идёт по косой, проходится вдоль шеи женщины и возвращается обратно. Он ловко подхватывает его и смотрит, как тело, содрогаясь, падает. Ребёнка охватывает паника, девочка начинает рыдать сильнее и бесполезно пытается докричаться до уже мёртвой матери, задыхается от собственных удушливых всхлипов. Слишком громко. Каллуто не любит шум. А когда шум не нравится — от него надо избавиться. Он косится на брошенный дробовик и снимает предохранитель. Ребёнок даже не обращает внимания на подозрительный шум вот буквально рядом с собой.  — Давно хотел попрактиковать стрельбу, — и выстреливает ребёнку в голову. Он стал куда кровожаднее со вступлением с Геней Рёдан. Мать его учила убивать красиво, чтоб быстро и сразу, без крови и следов, а он за один день пролил столько чужой крови — хоть обпейся и подавись. И не сказать, что ему это не нравится. Почему-то именно сейчас он осознаёт, как, в самом-то деле, хорошо быть искренним в своих действиях. А Каллуто, по натуре своей, искренне жестокий. Цветок, растущий только в тени, и которому не нужен этот яркий проклятый свет. Сейчас он полностью поглощён в темноту. Растёт быстро и красиво цветёт. Отец, определённо, будет злиться. Эта мысль странно заводит и задаёт азарт. Конечно, тут же мимо пробегает осознание, что ещё больше его заводит Фейтан, но он откидывает и ту, и другую мысль, — хотя откидывать вторую, честно, не хочется, — и торопится выйти из комнаты, чтобы осмотреть следующие. В стенах тонут приглушённые или громкие, но резко оборванные крики, запах крови перекрывает до того приятное внутри благовонье. По ходу он убивает ещё одного вооружённого дворецкого, другого бежавшего навстречу — а, быть точнее, от него подальше, — ребёнка, и конкретно устаёт от постоянных фальцетных визгов и криков, что закладывают уши. Вы всё равно умрёте, так примите смерть достойно и замолчите — хочет сказать Каллуто, да вот мысли снова обрываются на ровном месте, но уже не из-за раздражающих звуков отовсюду, а из-за резкого запаха гари. Он бы проигнорировал это — ну мало ли, что горит, может, камин так разожгли неудачно или сами решили в него броситься в поисках скорой смерти, но предчувствие убийцы, что никогда, абсолютно никогда его не подводило заставляет его побежать на запах и серый дым. Помимо мерзкого резкого запаха, бьющего точно в ноздри, снова чувствуется кровь и, стоит заметить, очень знакомая аура. Он чуть ускоряет шаг и находит валяющихся на полу ещё двух детей, одного мужчину и не вписывающуюся в общую картину Шизуку, которая тщетно пытается что-то найти.  — Ой, Каллуто, это ты? — видимо, почувствовав рядом присутствие знакомой ауры, девушка понимает глаза, но смотрит не на названного ею же парня, а куда-то мимо, вдаль.  — Очки потеряла? — он замечает это сразу — потому что очки были особо запоминающейся приметой на её лице. Большие такие, с толстыми линзами. — Совсем без них не видишь?  — Вижу, но нет толку от того, что я вижу, всё размыто, — и говорит даже немного грустно, видимо, сожалеет, что потеряла такую нужную ей вещь. — А ты знал, что использование Гё помогает не только видеть ауру, но и немного улучшает естественное зрение? Но я не могу его постоянно использовать. Нет, Каллуто не знал. Да и эта информация, честно, ни к чему ему — из-за выработанных с годами рефлексов он и без возможности видеть будет в лучшем положении, нежели Шизуку. Та, кажется, без своих очков совсем беззащитна. Нелепо получается. Он с достоинством признаёт — она не самая сильная среди всех, но очевидно сильнее него, и аура у неё более ощутимая и давящая, и физической силы у неё куда больше, но сейчас, когда у неё нет такой важной вещи на лице, она кажется по-своему милой и беспомощной.  — Что за дым? Где-то пожар?  — Способность той бабули, не помню, как их там…  — Госпожа Ли. Каллуто хочется смеяться. Смеяться от того, какая же Шизуку, на самом деле, милая.  — Способность?  — Ну, нэн способность. Блин, головой ударилась, — и немного жмурится от боли. — Как я успела понять, она Трансформатор, преобразует свою ауру в огонь. И, как я успела ещё кое-что понять, она хочет нас зажарить. Ну, для этого не надо быть кем-то вроде Шизуку, чтобы это понять. Подобный огонь не потушить обычной водой, да и воду, честно, брать негде. Тащить вёдра из ванны кажется смешным и утомительным. Нет, даже если они действительно сейчас сгорят, Каллуто точно не стал бы этого делать. Как, он уверен, и Шизуку.  — А Кортопи где?  — Убежал добивать остальных, он, вообще-то, должен был вернуться. Но что-то не вернулся. «Чёрт. На втором этаже пожар, где-то сидит Госпожа Ли и спокойно поджигает собственный дом, и Кортопи должен быть где-то рядом. Я не смогу ничего сделать, бумага не выстоит против огня». Но он же, в конце-концов, член Геней Рёдан. Не официальный и не до конца признанный, правда. Последнее он может исправить прямо сейчас.  — Ты можешь всасывать огонь?  — Блинки-чан может всосать всё. Проблему это, однако, не решает. Огонь всё равно будет продолжать разрастаться по дому, а потом он просто рухнет, и не будет нужды ни в огне, ни в Блинки-чан. Каллуто не боится умереть под грудой обгоревшего дерева, как и просто обгореть — его это не убьёт, но они, вообще-то, грабить дом пришли, а не сводить концы с концами из-за какой-то там самоназванной Госпожи. Внизу, на первом этаже, всё ещё есть Фейтан. Он-то точно справиться, и сомневаться не стоит. Наверное, Каллуто ещё не прочувствовал эту воровскую натуру и слишком зациклился на убийствах. Ну, от старых привычек трудно избавляться, как же. Золдик, опять же, физической силой не отличался — потому что все тренировки заключались в усилении его нэн, а физически он был способен исключительно не получать боли от урона, среди Пауков он, должно быть, самый слабый. Поэтому держать на себе Шизуку, которая была больше него самого в два раза было больше, чем проблематично. Но эту проблему решила она сама, так как не была особо ранена и твёрдо стоит на ногах, Каллуто только помогает ей ориентироваться.  — Блинки-чан, всоси весь огонь. И пылесос начал работу, освобождая пусть от чужого нэн. Каллуто, придерживая девушку за талию, быстро побежал вперёд по коридору, пока, откуда ни возьмись, снова вспыхнуло пламя. Яркий красный огонь как будто волной накрыл коридор из кабинета. Ну, им же было поручено убить всех, в конце-концов. А приказы босса, как правило, сомнению не подлежат. Каллуто аккуратно прислоняет Шизуку к стене и бежит в сторону горящей комнаты, задерживая дыхание и прикрывая лицо рукой, чтобы дым не ел своей токсичностью глаза. Женщина, окутанная в собственное пламя, сидит за столом, как Каллуто понял, кабинета, прикрыв глаза и, кажется, медитируя. А, может, и помереть успела — в большей части пользователь нэн страдает из-за собственных сил. У него, в любом случае, нет времени проверять, да и как он, собственно, проверит? Нащупывать сейчас пульс кажется ещё более глупым, чем вёдра таскать. Он даже почему-то смеётся. Нелепая ситуация, однако. Хочется лишь верить в то, что никто не пострадал. Иллуми, пусть и отличался своеобразностью, а также являлся тем типом людей, который одновременно притягивал и оставался всем неизвестным, наставником он был отличным. Иллуми и мать — люди, одарившие его всеми приёмами оружия, что могли быть полезны, и те, кто практиковали его нэн. Нож он, пусть, и правда носит для того, чтобы подрезать верёвки, сейчас оказался очень даже полезен. Используя Шу, он замахивается и пускает его в полёт, цель — отрезать неизвестной, ну или известной, но нежелательной даме голову. Каллуто никогда так в себе не был уверен, как сейчас. Огонь постепенно начинает исчезать, и всё, что от него осталось — почерневшие стены и обуглившаяся древесина, дурной запах гари и серый дым, от которого он пытается спрятаться рукавом кимоно.  — Она убита, — оповещает Каллуто Шизуку, выйдя из злополучного кабинета. От кабинета там, правда, одно только слово, которое, и то, поддаётся сомнению. — Поищу Кортопи. И находит, и довольно быстро. Точно также, как и Шизуку недавно лежит на полу, но, в отличие от партнёрши, был без сознания. Вероятнее всего, просто упал в обморок из-за угарного газа. Ну, он хотя бы по росту был ниже, поэтому Каллуто с лёгкостью поднимает его на руки. Из чужих расслабленных ладоней что-то падает на землю, какой-то серый небольшой мешочек. Присев на корточки, он поднимает вещь, вероятно всего, принадлежавшая бессознательному Пауку и смотрит содержимое. Женские драгоценные украшения. Кольца, заколки, браслеты, ожерелья, и все такие разные — золотые, серебряные, с переливающимися на свету цветными драгоценными камнями. Облажался Каллуто, конечно, по полной. Они же воровать пришли, а не убивать, убийство — просто как мера предосторожности, как средство достичь главной цели их прибывания здесь. А бегать сейчас по комнатам и сдирать с трупов всякие красивые брюлики смысла нет. Что от людей, что от этих самых брюликов, простыми словами, после огня ничего не осталось. Перекинув Кортопи на одно плечо, второй рукой он придерживает Шизуку, чтобы та ненароком не упала и не покатилась по лестнице, пока они по ней спускаются на первый этаж. А там их с распростёртыми объятьями встречают те члены группировки, которым было поручено разобраться с охраной. Ну, не то, что бы с объятьями, и не то, что бы встречали, если учесть, как Нобунага удивился их появлению, но, судя по их нахождению здесь и незначительным ранам, с охраной они разобрались.  — Ребёнок всё на себе тащит, что за дела, — иронично говорит Боноленов, а Каллуто хочет возмутиться, что он, вообще-то, товарищей их тащит, и что он, мягко говоря, подустал. Твёрдо стоит на ногах — поэтому именно подустал, а не валиться с ног в поиске горизонтальной поверхности.  — Шизуку потеряла очки, — а Кортопи потерял сознание. Он не говорит этого вслух, потому что смешно звучит. Видать, сегодня вечер, полный потерь — членов семьи, дома, бывших приоритетов, очков и сознания. — А Кортопи надышался дыма из-за огня. У него стабильная аура, он в порядке.  — Не официально у нас, а всё равно всех спасаешь, — по-доброму усмехается Финкс. — Не это наш главный приоритет, но ты молодец. Он неожиданно краснеет, отчего глупым взглядом смотрит на четырёх мужчин и как-то даже не знает, что делать. Хочется только пискнуть, мол, а спасать, значит, было не обязательно? Но Франклин, словно прочитав в глазах Золдика данный вопрос вперемешку со смятением, заговорил первый.  — Мы — всего лишь лапы паука, а босс — его голова. И мы двигаем тело так быстро, как только можем, чтобы сохранить все двенадцать ног и голову. Но мы — не животные и, тем более, насекомые, и вне поручений идём в ту сторону, в которую нам надо самим, мы самостоятельные и в этом плане ни от кого не зависим. Первый четвёртый номер Геней Рёдан использовал нас для своих потех и использовал бы дальше, если бы не Хисока, прошлый четвёртый номер. Но он вошёл в состав Геней Рёдан исключительно ради сражения с боссом. Он знал, кто убил наш одиннадцатый номер, соврал и ничего не сказал, играл в свою игру, непонятную нам. Он нас предал.  — Стоит отдать ему честь, раз он пробыл в Геней Рёдан два года ради одной битвы с боссом, — усмехается Нобунага.  — Этот клоун достоин только смерти, а не чести, плохая шутка, — говорит Финкс. — Ну, короче, те двое просто нас кинули. А ты не являешься официальным членом и вообще всё можешь бросить прямо здесь и сейчас, и тебе ничего за это не будет. Но ты держишь на себе двоих, и мы это типо ценим. Каллуто краснеет снова. До дрожи в коленях приятно, когда такие простые и сделанные не намеренно вещи замечают. В отличие от родной семьи, что игнорировала все его максимальные усилия, сделанные порой не то, что намеренно — специально, чтобы напоказ, чтобы заметили. Но это было один раз, и после него он отчаялся. Хорошо, что давно дело было, иначе пришлось краснеть уже из-за одних только мыслей об этом. К счастью, они уже давно его покинули.  — Господин Ли где-то в подвале засел, с ним Фейтан разбирается, — говорит блондин. — У дедули-то кишка не тонка, вон, даже из дома выйти не можем. Каллуто понял это сразу, как только спустился. Дом обволакивает сильная и тяжёлая, почти неприподъёмная аура, и выйти из него, кажется, действительно не получится. Ну, получится-то получится, только не так просто. Очень не просто, к слову говоря.  — Фейтан, конечно, может использовать свою силу и разнести дом к чертям, — между делом говорит Финкс. — Но тогда нас разнесёт вместе с ним.  — И Фейтан единственный, кто выживет.  — Будет танцевать на наших могилах. Перспектива умереть прямо сейчас, конечно, не пугает, но она, определённо, никому из присутствующих не нравится. Благо, возвращается Шалнарк вместе с Мачи, коротко спрашивает о ситуации и объясняет свою — потому что он единственный, кто из нынешних присутствующих способен трезво думать.  — Да-а, не хорошо будет, если мы сейчас все вместе погибнем, — спокойно протягивает Шалнарк. — Попробуйте атаковать одновременно. Вряд ли дверь выстоит от атаки пятерых, мы вместе куда сильнее Господина Ли. А с ним уже Фейтан разберётся.  — Пятерых?  — У Каллуто вполне боевая способность. Откуда он о ней знает — Каллуто не представляет, потому что не сражался в полную силу в присутствие других членов группировки. Умные люди, однако, опасны. Одного взгляда в сторону развесёлого блондина и моргает удивлённо своими большими выразительными глазами. Ничего не видел и догадался сам. В любом случае, он прав. Прав не только в том, что у Каллуто очень даже боевая способность, но и в том, что тот никак не попытается этот фактор скрыть. Он хочет доверять им, и его уже ничего не держит. До этого его держали семейные принципы. «Просто доверься». Целиком и полностью. К слову говоря, о принципах. Это он, получается, их всех нарушил. И даже то, что связано с дружбой — потому что сейчас, стоя в рядом с четырьмя мужчинами, он чувствует, как их сила, принадлежавшая лично каждому, словно объединяется в одно, и это чувство доверия, когда ты можешь раскрыть все свои карты без душащего и сосущего сомнения господствует над головами. Их сил хватает, чтобы ослабить нэн и выбить не то, что дверь — целую стену, и все они тут же выбегают из дома, пока есть такая возможность. Каллуто всё также держит на спине Кортопи, хваткой вцепляется в руку Шизуку и несёт этот маленький мешочек с драгоценными камнями. Ощущает себя немыслимо полноценным. Не хватает лишь немного мощи, ну и, пожалуй, татуировки где-нибудь под сердцем. Резкая мысль проскакивает в голове, и он ловит её, закрепляя в памяти. Когда они отходят на приличное расстояние, дом действительно взлетает на воздух под воздействием взрыва. Горящее дерево летит куда-то мимо, как и неисправные картины вместе с отломанными кусками когда-то цельных дорогих статуэток. Ну, судя по украденному богатству у всех остальных, взяли они даже больше, чем нужно. Знают своё дело лучше, как никто другой. Кто бы мог подумать, что даже воровать — дело проблематичное, и требует куда больше тонкости, чем процесс убийства. Есть, к чему стремится — и Каллуто будет. Когда члены группировки направляются от дома вон из-за возможного появления проблемы в лице неуместной полиции, Фейтан их догоняет. Каллуто идёт с ним рядом, всё же устав тащить на себе лишённого сознания Паука, а Шизуку помочь смогли — Финкс успел по дороге украсть у одного из члена семьи очки, потому что те были сделаны, как оказалось, из ценного металла. Сами по себе они цену жертвы не оправдывают, но зато смогли пригодиться очень кстати. Спустя время китаец, видимо, насмотревшись на младшего, забирает у него члена группировки и сам тащит его на своей спине, одновременно снимая с него ношу и заставляя задуматься — а, собственно, зачем он это сделал?  — Физически ты очень слабый, тебе надо больше тренироваться. Каллуто смотрит вперёд, мерясь с эдакой правдой.  — Я могу восполнить этот пробел. Золдик поднимает на него слегка удивлённый взгляд, не понимая, с чего ему такая оказанная честь? Но Фейтан всё объясняет сам:  — Нам не нужны слабаки, особенно сейчас, когда босса рядом с нами нет. Двоих членов убили, другой предал нас, мы потеряли трёх людей. Стоит признать, что нам повезло с твоим приходом, люди нам нужны, — а Каллуто хочет улыбнуться из-за того, с каким именно выражением лица Фейтан говорит эти слова. Он понимает его — признавать бедство собственного положения неприятно. Он привык к нему спустя долгое время. — Ты профессиональный убийца и твоя нэн-способность подходит для сражения, но физически ты очень слабый. У нас есть те, кто сосредоточен на продумывании тактик и способности у них не боевые, поэтому им не надо быть сильными в чём-то другом. Но они сильнее тебя. Я бы предложил в качестве кандидатуры Финкса, он же Усилитель, но он точно откажется.  — Разве тебе хочется самому возиться со мной? — спрашивает он как-то тихо.  — А у меня нет выбора. Кажется, выбора у него и правда нет, а если бы и был, то он, Каллуто уверен, отказался сразу, даже не думая. Но сейчас, когда человек не хватает, а босс по-прежнему отсутствует, этот груз ответственности и усталости придётся брать на себя. Наверное, их босс тоже помогает им, даёт советы, как правильно использовать свои силы, вовремя предупреждает об опасности. Ну, помогал раньше, как минимум, сейчас-то его нет. Фейтану идёт роль временного лидера — Каллуто говорил это сам себе и не раз, но она ему, видимо, очень сильно докучает. Не от усталости, от страха, — о каком вообще страхе может идти речь, если дело касается Фейтана, — и ещё других сотен причин — ему просто не нравится. Хотя, Каллуто соврёт, если скажет, что не рад такому расположению дел, потому что настроение, и до этого приподнятое до небес, пробивается сквозь облака и летит куда-то вдаль. Но он по-прежнему сохраняет своё привычное спокойствие.  — Спасибо, — тихо благодарит он.  — Успел украсть? — задаёт вопрос Фейтан, и Каллуто не сразу понимает из-за резкой смены темы суть вопроса. Только потом он вспоминает о мешочке с драгоценностями, что всё это время держал в руке. Он протягивает руку и отдаёт Фейтану чужую вещь.  — Нет, это Кортопи. Я ничего не сделал, только убил пятерых, — пожимает плечами.  — Больше, чем все мы, — и Каллуто хочет принять это за комплимент. Ну ни ему ли, как убийце, приятны эти слова? — Остановись. И он, конечно, останавливается, но не понимает, для чего. Фейтан что-то ищет среди украденных украшений, и Каллуто уже думает, что тот хочет отдать им отработанную долю, — отказываться бы, конечно, он не стал, не в том положении, — но вместо небольшой ожидаемой горсти достаёт что-то одно. Без слов подходит и немного небрежно что-то впутывает в волосы, Каллуто поднимает взгляд в надежде посмотреть. И посмотрел. Заколка. Большая такая, серебряная, с синими камнями и в форме бабочки.  — Подходит к твоему кимоно. Сердце пропускает удар, за ним — следующий, другой — болезненнее предыдущего. Большие глаза цвета фуксии смотрят в чёрные бездушные перед собой, а потом снова вверх, на выглядывающие из волос серебряные крылья бабочки. Заколка тяжёлая из-за своего размера, а ему, впрочем, и плевать, пусть та хоть раздавит ему голову. Пусть давит — он потерпит. Больше символичной и красивой заколки волнует то, кто её подарил. Взял, подошёл и одел. Немного небрежно и не аккуратно, Каллуто бы сместил её ближе к затылку, но он ничего не трогает и не собирается трогать. Вообще ничего не делает, только смотрит на Фейтана тупым взглядом искрящихся глаз и коротко выдыхает. Конечно, в этом нет никакого определённого намёка. Подарил просто потому, что подходит по цвету, — а заколка действительно хорошо сочеталась с нарядом младшего, — и нежности в его движениях не было, одел, и то, кривовато. Но почему-то для Каллуто такое простое, казалось бы, действо воспринимается так, будто соседний континент затопило, а ему, мол, не всё равно. Плевать, честно, что и кого там могло затопить — может, и к лучшему, что затопило, а вот на заколку закрыть глаза не получается. Вместо этого он опускает взгляд и смотрит на позорно дрожащие руки, а смотрит так долго, что замечает сразу несколько деталей.  — Кимоно… — слегка осипшим и тихим голосом говорит Каллуто. — Рукава… А рукава подгорели. Ткань на краях стала тёмной, синие нитки торчали в разные стороны и были подплавлены на концах, всё кимоно было в саже и пыли. Последствия от его чрезмерно вычурной смелости убить ту женщину. Обидно так, что хочется плакать, учитывая, что Каллуто за одиннадцать лет ни разу этого не делал. Не стоило надевать новое подаренное кимоно перед ограблением, мог и в старом пойти. Тогда бы он, конечно, задумался, где противовес — в сторону его ненависти к оголённым участкам тела или желания сохранить ворованный подарок на лучшие дни, но сейчас он без сомнений выбрал бы последнее. Каллуто — человек рациональный, но не этим он отличается сейчас. И Фейтан, очевидно видя, как лицо Каллуто моментально из шокированного стало каким-то поникшим, просто проходит мимо.  — Ничего, — улавливает Золдик левым ухом, когда тот проходит точно мимо него. — Я украду для тебя новое. И больше не двигается. Стоит, как дурак посреди дороги, смотрит на горящий вдали дом и восходящие к нему клубы дыма, слышит сзади отдаляющиеся шаги. Сердце Каллуто отбивает глухой, но частый ритм, и не сосчитать его удары, потому что бьётся слишком часто — так часто, что начинает болеть. Противоречивые ощущения. Потому что сердце болит в действительности от резкого приступа тахикардии, в груди отдаёт ноющей и явно ощутимой болью, но когда задаётся вопросом, отчего появилась столь страшная болезнь — и боль как будто затупляется, чувства перекрывают её. Ну, в самом деле, Каллуто терять сознание, конечно, не собирается, как и стоять вот так истуканом всё оставшееся свободное время, и спустя какое-то короткое время он всё же поворачивается и спокойным шагом идёт вслед за Фейтаном и группировкой. Долгая прогулка ночью и свежий, почти морозный воздух остужают голову, и он успокаивается окончательно, даже щёки перестали по-адски гореть. Его кожа снова холодная и бледная, почти белая. И на Фейтана, когда они прощаются, он смотрит спокойно, без каких-либо посторонних извращённых мыслей. Но фраза продолжает звонким гулом гулять внутри сознания. Лицо привычно спокойное, а душа всё равно разжигается таким страшным голубым пламенем, который не видал рухнувший этой ночью дом. О любви Каллуто не знает и, честно, не очень ждёт просветления о ней, так что чувства, что он испытывает по отношению к Фейтану, как минимум, странные и непонятные. Снова думает, что дело привычки — ведь до этого никто и никогда ему не говорил столь приятные слова, наполненные таинственной, закрытой даже для их адресата симпатией. Только заученные слова, не отличающиеся друг от друга разнообразием, и единственные, кто их говорил — родители. А сейчас всё как-то резко и в лоб, он оправдывается тем, что растерялся. Хотя, стоит признать, что Фейтан до этой самой боли в груди восхищает — своей непоколебимостью и огромным потенциалом. А от осознания, что слова, сказанные поздним вечером, от человека, который не показывает своих эмоций и отличается остротой на языке, как будто бросает в дрожь. Каллуто хотел услышать хоть раз подобные слова. Но не ожидал услышать это от такого человека. И это, конечно, кажется приятнее. Он разбил Каллуто сердце.