Сказки Чёрной морфы

Мы вовсе не больны… «Мы есть культура». Или: «Мы есть понимание». Или: «Мы есть что-то большее». Или просто: «Мы есть реальность».

***

      Всё началось с того, что из психиатрической лечебнице начался массовый исход тараканов. Насекомые выстраивались в тысячные шеренги, двигались бурыми волнами по дворам, тротуарам и мостовым. Автомобили давили их, а тараканы, как завороженные, продолжали уходить из города, как уходят крысы, с тонущего корабля.       Клиника для душевнобольных располагалась на окраине города, в глубине старого заброшенного парка. Среди первобытных зарослей стоял деревянный больничный корпус, двухэтажный, столетнего возраста, но крепкий на вид. Коричневые, масляной краской выкрашенные венцы. Белые наличники на окнах. Белые же решетки, создающие ощущения темницы или острожного дома. Главный врач, в белом халате, круглолицый, седоватый, с румяными щеками и радушной улыбкой милого и доброго провинциала совершал утренний обход.       В женское отделение вела крепкая решетчатая дверь с электронным замком. Было чисто, линолеум полов стерильно блестел. В кадках и горшках стояли комнатные растения. В аквариуме плавали золотые рыбки.       За одной из палатных дверей слышался шум, невнятные вскрики, похожая на завывание песня. — Так, здесь еще не провели терапию, — доктор приоткрыл дверь, зашел в палату. Там находились четыре кровати, и на каждой сидела женщина. Все крайне возбужденные, говорящие, не одна с другой, а с невидимыми собеседниками, которые, казалось, докучали им, дразнили и мучили. — Тараканы ушли! Таракана моего отдайте! Таракана мне! — требовала толстая, грузная женщина с отечным тупым лицом, с пухлыми, бурачного цвета щеками, слюнявыми губами. Ее халат был расстегнут. Из рубахи вываливались громадные, голубоватые груди. Она чмокала, облизывалась, стонала и снова принималась тихонько выть: — Таракана хочу! Мне таракан нужен. Не могу без таракана! Таракан ночью ко мне приходил, имел меня много раз, — она хваталась за голые груди, валяла их из стороны в сторону, и они, как кули несвежего теста, переваливались, издавая хлюпающий звук.       Увидев врача, подняла на него водянистые пустые глаза. Растворила слюнявый, беззубый рот: — Таракан пришел! Таракашка мой! Таракан, ложись на меня! Скорей, Таракашка, ложись, — она тяжело, с сиплым выдохом завалилась на кровать. Раздвинула отечные ноги. — Давай, Таракан, ложись! — Я не таракан, — доктор заботливо прикрывал ее одеялом. — Ты, Надюша, успокойся. Сейчас лекарства дадут. Поспишь немного. — Таракана хочу! — женщина слезливо выла, двигала под одеялом ногами, высовывала уродливую, с костяными ногтями стопу.       На второй кровати сидела женщина средних лет, с тонким нервным лицом, гордым носом, с красивыми, искусанными в кровь губами. В ее блестящих черных волосах начинала сквозить седина. Когда к ней приблизился доктор, она схватила его руку и умоляюще-страстно заговорила: — Прошу вас, отпустите меня! Мне нужно срочно послать телеграмму! Москва, Кремль! Это неотложно! Смертельный борщ из летучей мыши уже сварен! Скоро нам всем конец! — Светлана Николаевна, дорогая, у нас не варят борщи из летучих мышей, — доктор ласково, тихо кивал. — Их готовят… разве что в Китае. — Да нет же, уверяю вас. Мы все будем его есть! Погибнут миллионы людей! Нужно срочно закрыть границы!       На соседней кровати сидела полураздетая старуха — седые свалявшиеся волосы, сутулые, под несвежей рубахой плечи. Она то и дело хваталась за живот, гладила сморщенную кожу: — Меня нельзя лечить, я беременная огнем. Мне бензин пить надо и кушать больше. Он кушать хочет и меня теребит. Со мной сидеть надо, а то не ровен час, ночью рожу и все сгорит. Кого рожу, не покажу. От кого рожу, не скажу. Будет Ванечка-огонек. — Пожар! Гор-и-м!       В психиатрической лечебнице случился бунт больных, которым показалось, что больница горит, и они рыдали в палатах, бились о стены, пытались выброситься сквозь решётки.       Пациенты из детского отделения, мальчики и девочки, связали старенькую санитарку, облили малиновым киселем, обсыпали перьями из распоротых подушек и бегали вокруг неё, изображая языки пламени. Музыкант, раньше служивший в местной филармонии, тихий и благопристойный человек, съел всех золотых рыбок, нахлебался воды из аквариума и, извергая из себя сверкающие радугой брызги, начал играть на виолончели Моцарта и Брамса.       Догадливый главврач вызвал пожарную машину, и та поливала здание, а врач ходил по палатам, убеждая больных, что пожар потушен.       Тараканы, как завороженные, продолжали уходить из города, как уходят беженцы, спасаясь от нашествия чужеземцев.