Некоторые случаи бывают в жизни нашей

      — Воспоминания юности всегда приносят с собой горечь и надежду. Это выливается в продолжительное состояние меланхолии, что для шиноби губительно, — произнёс повзрослевший Сейширо, отпив чая из самодельного бамбукового стакана.       — Не только их, — его собеседник мягко улыбнулся и продолжил. — Это момент жизни осознавания себя самого и того, чего ты достиг. Бывает, оглядываясь назад, ты ощущаешь стыд за совершённые ошибки. Время назад не повернуть, но ты можешь их принять и помнить, чтобы их не повторять, — ветер поиграл с кисточками на соломенной шляпе собеседника, иногда волной двигая ткань на просторной одежде.       — Даже услышав эти слова, мне до сих пор стыдно, — он покачал головой, глядя на собеседника, — не перед собой, а перед теми людьми, которых уже нет в живых. Перед теми, кто ждал меня и умер, так и не встретив.       Разговор на этом закончился. Собеседники пили чай, любуясь видами нетронутой людьми природы.       Весна. Госпиталь Учиха. Футон в дальнем углу комнаты.       Свет проходил через бумажные стены госпиталя и приоткрытые разводные двери. Он спокойно падал на неподвижно лежащего подростка лет пятнадцати с открытым перебинтованным торсом и рукой, закреплённой так, что особо не подвигаешься. Многочисленные царапины и маленькие ранки, уже обработанные умелой рукой, не украшали его. Было видно, он попал в руки целителей в тяжёлом состоянии. Рядом с ним сидел молодой мальчишка, держа за руку. Для мальчика он был не по годам развит, но некоторые детские черты ещё не покинули его.       — Брат… — в его сгорбленной позе наблюдалась горечь и слепая надежда.       Рука прохладная, он отчаянно пытался её согреть. На своего старшего брата было страшно смотреть.       В углу комнаты стоял призрачный человек в серых одеждах и с красной лентой в волосах. Он ничем не мог помочь ему. Флейта призывно ложилась в руки, а веер тяготил скорбной тяжестью.       Через час мальчика отвели в другую комнату. Усянь знал его по рассказам Сейширо: улыбка посещала его вечно хмурое лицо, а тёмные глаза улыбались при упоминании о нём.       Сейширо… умирал. Мучительно долго, совершенно безнадёжно, без шансов на нормальную жизнь после, ведь яд первым делом выжег всю чакросистему, оставляя напоследок ядро. Он поглощал чакру вокруг себя, не осознавая этого, не останавливаясь ни на минуту, ни даже на секунду, при этом тело оставалось неподвижным и исцелялось внутренне очень медленно, почти прекращая на первый взгляд свою работу.       За стеной говорили странные вещи: мгновенная смерть без боли и страданий, вот о чём вещал пришедший старейшина, предлагая брату Сейширо забрать его глаза и вставить себе. Усянь покачал призрачной головой: ему до сих пор не была понятна та жестокость, которой живут здешние заклинатели. У них нет кодекса, правил и молитв небожителям. Они выживают в этом мире, используя силу, увеличивая всю жизнь, с раннего детства до глубокой старости. Он сам видел в глазах детей стариков, ощущал кошмары, посещающие их каждую ночь, день изо дня. Он даже забирал их себе: энергия ему понадобится когда-нибудь.       Усянь ждёт ночи.       Поселение укрыл мрак безлунной ночи, что мягко и незаметно забирался во все раньше занятые солнцем места, укутывал сизым одеялом дорожки. Лишь сверкают иногда во тьме красными огоньками шаринганы, обозначая дежуривших Учих, как демонов ночи.       Но настоящие демоны выходят из своего мира лишь в такие ночи, без света луны они сильнее прочих дней.       I see the bad moon arising.       I see trouble on the way.       Веер щёлкает створками. Его хозяин кладёт его в рукав своей одежды. Флейта на поясе подрагивает.       Они чувствуют сладковатый запах приближающейся смерти. Мелькают хвосты заинтересованных кицунэ, они покинули свои дома из интереса: в этом поселении мало еды для них, поэтому они наблюдают.       I see earthquakes and lightnin'.       I see bad times today.       Флейта прыгает в руку, веля хозяину сыграть. Не сейчас. Слышен плач младенцев, они единственные из людей кто видит их, чувствует напряжение в ночи.       Don't go around tonight,       Well, it's bound to take your life,       There's a bad moon on the rise.       Учихи не видят, но чувствуют, некоторые даже улавливают их силуэты. Изумительный дар. Плач привлекает ещё кого-то. Он стар и опытен. Кицунэ волнуются, О́ни разбегаются. Рядом мелькнул чёрный хвост лисицы, она села возле входа и заинтересовано смотрит.       Усянь не реагирует резко. Не плач его заинтересовал, а Сейширо.       I hear hurricanes ablowing.       I know the end is coming soon.       Плавно двигаются серые рукава. Это взгляды. Это напряжение перед нечестной битвой, заведомо проигрышной с самого начала. Лиса наклоняет голову, обнажая клыки.       Он немного знает о таких. Но готов.       I fear rivers over flowing.       I hear the voice of rage and ruin.       Флейта ощутимо дрожит, оповещая о сильном существе перед ним. Лиса насмешливо скалится. За спиной множество хвостов танцуют замысловато и гибко, подчиняясь неведомому ритму чужого сердца.       Сзади Сейширо манит к себе лису рукой, ведь ничем больше двигать не может. Чёрная лиса идёт навстречу, Усянь уступает ей, принимая последнее желание друга.       Don't go around tonight,       Well, it's bound to take your life,       There's a bad moon on the rise.       All right!       Она невесомо ложится на грудь, утыкаясь узкой мордой ему в шею, хвосты покрывают ноги и частично грудь мягким посмертным покрывалом. Усянь смотрит, ощущая боль, цепкими лапками пробирающуюся глубже. Лиса довольно урчит. Много эмоций, боли, её голод не утихает, хвосты взволнованно трепещут перед человеком, её отдающим. Усяню кажется, что становится ещё больнее. Внутри что-то отрывают раз за разом.       Hope you got your things together       Hope you are quite prepared to die.       Looks like we're in for nasty weather.       One eye is taken for an eye.       Лиса сильнее прижимается к податливому телу, прикусывая шею и плечи. Сейширо обнимает её рукой, издаёт изнемождённый вздох и затихает. Лиса снова кусает горло и он снова приходит в себя. Так по кругу, снова и снова, не прекращаясь. Усяню мучительно больно: внутренний палач перестал отрывать куски, теперь сшивая тупой иглой рваные куски. Опускается на колени, руки судорожно сжимают флейту и веер, маленький островок спокойствия в омуте боли.       Don't go around tonight,       Well, it's bound to take your life,       There's a bad moon on the rise.       Сейширо не человек и не шиноби. Лиса внутри него улыбается его губами и глазами. Движения плавные, тихие, беззвучные. Она подходит к нему и садится на колени рядом. Начинает гладить голову, шею, опускаясь ниже и ниже. Усянь задыхается, в этом нет ни грамма ласки, лишь усиливающаяся боль. Рука на горле не даёт закричать, другая продолжает изучать подрагивающее в судорогах тело. Эти прикосновения причиняют боль, он выгибается. Лиса приникает к ключицам, ко всему остальному, особенно к ожогу. Он ничего не видит, лишь ощущает.       Это длится для него вечно.       Don't go around tonight,       Well, it's bound to take your life,       There's a bad moon on the rise.       Усянь просыпается рывком, но двигаться не может, кто-то лежит на его груди, давя своим весом. Мелькает у лица белая кисточка хвоста, заигрывающе мажет по губам и скулам. Чёрные волосы щекотят нос. Запах крови одуряет, источник лежит на нём, мило посапывая, шевеля ухом на звуки движения. Сладковатый железистый запах окружает их, иногда доносятся нотки пряностей и прелой листвы вперемешку с хвоей.       Они совершенно не там, где были. Могучие ветви закрывают их от небесного светила, смелые лучи ловко пробираются и бегают по ним, то исчезая, то появляясь. Ствол дерева широк, его не обхватить и пятерым людям.       Ему приятно и хочется спать. Что он и делает, проваливаясь в беспамятство.