Хага

Так себе вводная, если честно. Я, будучи наивным продуктом подземного воспитания, по старой памяти ожидал хотя бы минимального инструктажа: кто, куда, зачем, почему именно я и не перепутали ли меня с кем-то другим. Тем же Горо, например. Вместо этого мне выдали аккуратно запечатанный свиток, новую маску Кота — на этот раз без дефектов в резинке, чему я почти удивился, — и кивок в сторону выхода из резиденции, куда я пришел в полном обмундировании, в своей старой маске, уже успевшей выгореть краской на солнце Конохи за полгода дежурств. Всё. Ни имени командира, ни стандартного «удачи», ни даже ленивого «не сдохните». Бюджет на речь, видимо, урезали. Командир, как я понял уже по слаженному движению новой тройки, к которой я был добавлен четвертым, был в маске ласки. Узнаваемо держится, без резких или лишних движений, но и без расхлябанности. Тело контролирует уверенно, не напряжено — скорее, экономично. Плечи слегка развёрнуты, корпус на полувыдохе, подбородок сдвинут чуть вперёд. Не то чтобы я кого-то узнавал по углу наклона головы, но кое-что в его манере напоминало мне одного… человека. Или привидение. Не суть. Возможно, я просто видел похожую выправку раньше — в полутемной тренировочной комнате или через полупрозрачную занавесь оперативных документов. Возможно, в зеркале. Он был чуть выше меня, возможно, мы погодки? Интересно, в моем возрасте дослужиться до командира АНБУ — насколько он хорош. Хвост волос у него был завязан в узел. Аккуратный. Чересчур. Ни один нормальный АНБУ так узел не завязывает — это либо слишком юный педант, либо тот, кому уже неважно, что о нём подумают, потому что никто не выживает достаточно долго, чтобы осудить. Что-то в этом было раздражающе знакомое, но на уровне рефлекса, не мысли. Я отложил догадки в сторону, взъерошив свои темные волосы, и решил подстричься — на потом, в список «подумаю, если выживу». Остальные двое — старше. По крайней мере, визуально. Один из них, судя по развеске и стойке, шёл в ближнем бою: клинок у него размещён так, что хват идёт без разворота корпуса, лезвие в лёгком доступе, но не мешает при уклоне. Второй — сенсор или ирьенин, возможно. Ладони чистые, инструменты аккуратно размещены, шея свободна, взгляд — как у тех, кто умеет в тишине нащупывать чью-то смерть.  На меня взглянули. Один — поверхностно, второй чуть дольше, как будто примеряясь к моей позе. Никто не сказал ни слова. Формально, я был частью отряда — по факту, лишний до первого ранения. Мы встретились взглядом — и тут же разошлись. Командир сделал шаг вперёд, остальные пошли за ним, не отстав, но и не стараясь держать формацию. Я замкнул строй, не особенно выделяясь. Кивок в сторону выхода был последним, что нас соединило в этой комнате. Ну вот и всё. Отряд собран. Дружба оформлена. Свадьба, видимо, через двенадцать миссий или два выживших, что наступит раньше, мысленно хохотнул я. Настроение после создания модификации ирьетехники было хо-ро-шо-е.  Путь к границе прошёл, как и положено, — в тишине. Один из старших всё время проверял сканированием окружающий радиус, второй проверял карту, а наш командир… проверял всех нас. Не то чтобы открыто, но я-то тоже не вчера вышел из подземки. Он почти не оборачивался, но ловил любые микродвижения. Не оценивал — отмечал. Уровень тревоги у меня скакнул, когда я понял, что мы с ним делаем одно и то же. Разница только в том, что я не командую. К полудню мы добрались до объекта: небольшая деревня на самой границе с Ветром. Топоним даже не указали, просто “точка 27-Сорока”. Стандартно для миссий, которые формально никто не должен помнить. По легенде, деревня пережила конфликт, засуху, частичную эвакуацию. Нас отправили “прочесать на случай выживших”. Перевод: собрать тела, если остались, и проверить, не валяются ли где раненые или ценности. Ценности — в смысле информации, конечно. Или, как я начинал подозревать по названию "Сорока", генетических. С воздуха, на возвышенности над деревушкой, где мы остановились, точка выглядела пустой. С земли, когда мы ступили в деревушку — мёртвой. В домах — пыль, следы собранных вещей, кое-где следы боя, но не сражения. Разбитая посуда, но без крови. Кровати застелены. Дети, судя по всему, были, но их или увезли, или увели.  Мы разбились на пары. Я — с ближником, который не говорил, но, судя по интонации при кивках, вполне умел командовать одним движением подбородка. Мы зашли в восточную часть, там стояло три дома с полуобвалившимися крышами и сарай, в котором воняло как в старом госпитальном подвале — то ли мыши, то ли что-то, что когда-то было живым. По мере обхода я начал замечать странное. Медицинские карточки, записки на дверях, личные вещи — всё лежало аккуратно. Там, где ждали экстренную эвакуацию, всё всегда в панике, с выбитыми створками и забытой обувью. А тут… как будто кто-то выбирал, кто уедет, а кто останется. На кухонном столе в одном из зданий, похожим на нашу Академию, нашёлся журнал — школьный, похоже. Записи стандартные: оценки, имена, возраст, какие-то пометки про состояние здоровья. И тут у меня в голове что-то щёлкнуло. Я пролистал последние страницы — и в трёх из пяти фамилий на последнем развороте значилось “подозрение на нестабильную чакровую цепь”, “редкое строение очага”, “избыточная выработка клонов чакры”. Формально — медицинское наблюдение. Неформально — геномный фильтр. Я отложил журнал. Не потому что испугался, нет. Просто руки стали чуть влажнее, а в затылке начало тихо звенеть. Я, конечно, не собирался делать громких выводов. Может, совпадение. Может, старые записи. Может, паранойя. Я же АНБУ, положено. Но мысль зацепилась. Те, кто остались — были обычными. Те, кто исчез — почти все с “чем-то”. За моим плечом кто-то остановился. Тихо, но достаточно близко, чтобы я ощутил лёгкое смещение воздуха — не дыхания, нет, скорее присутствия. Командир. Маска ласки не наклонялась, он не заглядывал через плечо, не говорил и не делал резких движений. Просто стоял. И, как мне показалось, ждал, проверяя, что я скажу. Я закрыл тетрадь и аккуратно положил её на то же место, откуда взял. Даже угол выровнял. Поднял взгляд и посмотрел на него — в маску, не в глаза. Он не ответил взглядом. Не дал ни одобрения, ни упрёка. Только кивнул — коротко, почти лениво — и ушёл в сторону центральной улицы, где как раз собирались остальные. Я двинулся следом, замечая, что, проходя мимо стола, Ласка забрал тетрадь, в которую я вчитывался.  Да, конечно, я мог бы сказать: «В этой деревне что-то не так», или: «Вы заметили, что эвакуация прошла избирательно?» — но мы ведь не на академическом семинаре. А я — не аналитик с докладом. АНБУ не жалуются, АНБУ фиксируют. А потом, если повезёт, доживают до той точки, где можно подумать, что с этой информацией делать. По пути к остальным я ещё раз окинул взглядом вымершие дома. Всё было так, будто здесь когда-то кипела жизнь — ровная, не богатая, не бедная, с детьми, завтраками, ранними подъемами, ссорами через забор. И в какой-то момент кто-то просто прошёл по списку и выключил всё ненужное. Сквозной ветер донёс запах угля и железа. И в следующую секунду я понял, что мы не одни. Запах был плотный, свежий, немного тёплый, как бывает от слишком быстрой смерти — без распада, но уже с осадком. Первый раз обернулся ближник — шея у него хрустнула, как у человека, который до этого нарочно держал себя расслабленным, чтобы не привлечь внимания. Второй — сенсор, — не оборачивался вовсе, просто провёл пальцем по шее, затем по маске. Я считал: трое. Скорость — выше нормы. Плотность чакры — как у отработанных нукенинов. Первый удар пришёл со стороны колодца — низкий, скользящий, как у тех, кто ещё не знает, с кем дерётся, но хочет проверить быстро. Ближник рванул в ту сторону, реакция у него была отличная: шаг, разворот корпуса, клинок вытащен без звона — и тут же ушёл за угол. Через секунду вернулся один. Второй удар пришёл сверху. Сенсор захрипел — горло. Пальцы судорожно вжались в шею, пошла тяжёлая, пульсирующая кровь. Я рванул к нему, не думая, но мысленно ругаясь: венозное кровотечение, ну мать его Кьюби! Руки вверх, не прикасаясь. Дистанция — чуть меньше метра, чтобы держать в фокусе остальных. Фокус — к пульсирующей точке ниже надключичной впадины, где чакра уже шла неровно. Автоматически поданная к моим глазам чакра выдала неутешительное: пробитая вена, а под ней — пробитый ко всем духам чакроканал. Поток лечебной зеленой чакры пошёл туго — не сбоем, а с сопротивлением, как если бы его нужно было не выдать, а вытянуть из пальцев по капле. Но — пошёл. Тонкий, как нить, прозрачный, цепляющийся за чакру сенсора и понемногу восстанавливающий циркуляцию. Рука того затряслась, но удержалась, дыхание выровнялось, импульс восстановился. Именно в этот момент я почувствовал сбоку движение. Не успел — острый порыв ветра-клинка зацепил висок и глаз, не глубоко, но с резким уколом боли, не совсем физической. Маска хрустнула уродливом звуков, переломившись, и по левой щеке потекла кровь из раненного глаза, но вместо ожидаемой острой боли и слепоты пришло странное ощущение... Как будто где-то под костями щёлкнул выключатель. Я не отступил. Поток не прервался. Я поддал чакру в глаза — и понял, что вижу. Словно щелкнули переключателем. Мир стал блеклым, но в раненном глазу все внезапно вспыхнуло яркими красками Кейракуккей: и моей собственной, и раненного сенсора и всех вокруг, словно угол обзора мой стал ближе к 360 градусам. Замутило с непривычки и нераненный глаз пришлось прикрыть, чтобы не стошнило прямо здесь и сейчас.  И именно этот увеличившийся угол обзора позволил мне заметить движение чакры позади меня, но тело, черт его дери, не успевало: я подставился глупо, по-гениновски почти что, под атаку воздуха, и почувствовал, как рвёт я ткань моих рукавов под острыми, словно кинжалы, порывами воздуха. Постарался уйти вверх, не разорвав при этом нити чакры, которой лечил сенсора — ну же! Первый стежок чакроканала, давай! Первый стежок я завершил успешно, чакроканал закрылся, а кровотечение сенсора ослабло, но я не успел сфокусироваться на втором из-за атаки. Метнул пару сюрекенов, чтобы сократить дистанцию — промазал и, сжав от отчаяния зубы, создал второй рукой нить чакры, метая ее в противника. Я сам не понял, чего этим добивался, но мне удалось задеть его. Мозг мой, раздираемый противоречием лечить одной нитью и калечить другой, особо не мудрствуя, целился в шею — и через пару неумелых таких выпадов я наконец попал. Попал, мать твою! Нападавший схватился за горло, захрипел, но начал складывать печати. Ксо, мне только на первой серьезной миссии подохнуть не хватало!  Я уйду с боем и только закончив лечение: второй стежок чакры на горле раненного сенсора я завершил со злости, осознавая, что кровотечение прекратилось, и только потом услышал, как мой нападавший падает. Ласка стоял рядом, сложив печать гендзюцу одной рукой. Я позволил себе выдохнуть, отряхнуть руку, которой атаковал нападавшего — кровь от порезов окропила сухую, голодную землю, — и принялся за третий стежок на горле сенсора. Фокус чакры, чакра в пострадавший глаз — и сенсор захрипел, сделав первый глубокий вдох, закашлялся и выплюнул кровь, пока я боролся с тем, чтобы не осесть на землю. Меня мутило, видение кейракуккей вокруг меня были слишком детализированными, и я прикрыл пострадавший глаз, открывая второй: миру вернулись краски, угол обзора сократился, и меня снова замутило.  Мой глаз пульсировал. Я закрыл его ладонью — и подумал, что бинт у меня в аптечке, между жвачками и компрессами. Отлично.  — Спасибо, Кот, — сенсор откашлялся кровью, ощупал горло и, активировав слабый Шосен, прошелся собственной ладонью по перерезанному раннее горлу, на котором теперь красовался уродливой шрам. — Дальше я сам. Он отключил Шосен, размял шею, ругнулся и подался ближе ко мне и Ласке. Сложил печать концентрации, и мы с Лаской невольно затаили дыхание, пока сенсор не выдохнул: — Чисто. Глупая улыбка сама расплылась на моем лице. Всё ещё ощущая тошноту, я потянулся за бинтом — аккуратно, без резких движений, стараясь не спровоцировать повторную тошноту от качающейся линии горизонта. Бинт нашёлся в аптечке, куда я его сам и запихнул ещё утром, рядом с пачкой рисовых лепёшек, которые, видимо, тоже пригодятся, если не для утоления голода, то хотя бы для поднятия боевого духа, потому что с наступившей мигренью у меня осталось два варианта: глотнуть обезболивающее или начать громко материться, и оба варианта, подозреваю, были бы оценены командиром одинаково негативно. Ласка стоял чуть поодаль, спиной к нам, рассматривая тела нукенинов. Их было двое, напавших на нас, и если одного обезвредил Ласка, то я удержал второго от атаки, попутно леча сенсора и позволяя Ласке закончить с первым. Мой неудавшийся убийца лежал в луже собственной крови, натекшей из перерезанного моей нитью горла, но корчился явно не из-за этого: Ласка разорвал гендзюцу, и нам оставалось гадать, что же такого увидел нападавший, раз впал в кататонию.  От Ласки не было единого движения лишнего, ни кивка, ни вздоха, помимо быстрого запечатывания конвульсирующего отступника в специальный свиток. Только лёгкий поворот головы в мою сторону, когда я уже обмотал бинт по лбу и затянул узел чуть выше уха, чтобы не мешал движению. Не знаю, заметил ли он, что бинт закрывает не рану, а глаз. Третий из нас — ближник — вернулся через пару минут с перехваченной чакрой одного из павших. Он молча передал командиру свиток с уже подготовленным запечатыванием, и тот принял его без слов, как будто так и было задумано. Всё происходящее в этом отряде казалось заранее прописанным сценарием, где даже неудачные реплики всё равно звучали бы к месту. Я почему-то подумал, что, если бы кто-то из нас и сдох сегодня, его бы тоже молча запечатали, с той же точностью, с тем же выражением лиц, которое не меняется с момента выхода из Резиденции.  Сенсор тем временем, коротко мне кивнув, потянулся к своей аптечке, и закрепил повязку поверх моей, удостоверился, что бинт держится ровно, а затем — не удержался — потрогал пальцем зону под скулой, где, как он позже сказал, был заметен ритм. Не пульс. Не чакра. Ритм. Как будто глаз жил своей жизнью, и, если бы он умел говорить, сказал бы что-нибудь в духе: «Теперь моя очередь».   — Доберешься до Госпиталя? — Только и спросил он негромко, а я кивнул. Ранения глаза были неприятными в мире шиноби и лечить их было не так просто, как ту же разорванную вену, вот уж парадокс. Какие же мы, шиноби, все-таки хрупкие...  Я встал. Ноги немного повело, но это неважно. Бинт держался, кровь остановлена, чакра в пределах нормы. Минус — зрение не восстановилось до конца, точнее, слишком хорошо восстановилось — в том глазу, который я закрыл. Слишком много информации, слишком много линий, углов, тени чакры на местах, где она быть не должна. Странное ощущение: как будто внутри черепа включили лампу, но забыли поставить абажур. Прожигает изнутри, но красиииииво.  — Выдвигаемся, — коротко бросил Ласка. Голос нейтральный, чуть ниже среднего тембра. Возможно, даже знакомый. Голос человека, который не объясняет, а сообщает. Не сомневается. Просто говорит — и все слушаются. Мы двинулись назад по маршруту, в том же порядке. Сенсор шёл увереннее, но я видел, как он изредка сжимал руку у шеи, проверяя давление. Ближник шёл почти бесшумно, без лишнего напряжения, будто ничто из произошедшего не выбило его из текущего ритма. Ласка вёл — быстро, но не форсируя. И только я, где-то между — с пульсирующим глазом, с мыслью, что технику свою я всё-таки провёл до конца, и с тем раздражающим чувством, которое не отпускало с самого начала: что-то мы в этой деревне увидели не то. Или то, что не должны были видеть. На обратном пути деревня снова выглядела пустой. Только теперь — ещё и выжженной. Не буквально, а на уровне ощущения: будто то, что можно было спасти, уже забрали. Остальное — не важно. Нас, по всей видимости, интересовало не «кто остался», а «кого успели забрать». Почти у выхода я задержался на секунду, как бы проверяя что-то в инвентаре, но на деле — просто бросил взгляд на здание школы. Оно так и стояло, с перекошенной дверью и журналом, который я вернул на место. Только сейчас я вспомнил, что обложка у него была синий-серой, как протектор Конохи. Совпадение, конечно. Но из тех, которые мозг сохраняет в фоне на потом.  — Кот, — отозвался командир. Я обернулся. Он стоял чуть дальше, уже за пределами деревни. Не оклик — просто проверка, не отстал ли. Я кивнул. Догнал. Занял свою позицию в четвёрке. До Конохи оставалось примерно полдня пути неспешным шагом шиноби. Ветер усиливался, сухой, с песком. Я подтянул маску ближе к лицу и впервые за день подумал, что, возможно, моя техника и вправду работает. Пусть и с потерями. Пусть на пределе. Но работает. А это значит — стоит дорабатывать. Потому что когда-нибудь она может оказаться между жизнью и смертью не у кого-то, а у меня. 

***

Мы планируем достигнуть Конохи следующим утром, а потому не сбавляем темп ночью, только становимся тише. Делаем привал для ужина — мы с сенсором (Воробей, мысленно поправляю я себя, он в маске Воробья) проверяем повторно каждого, не ранен ли. У ближника в маске Совы все отлично, не считая слабого вывиха лодыжки, и Воробей берет его на себя, жестом указав мне на Ласку. Бережет мою чакру? Очень мило с его стороны. Я как раз думаю, надо ли мне что-то сказать командиру, чтобы приступить к его осмотру, но он подходит ко мне первый. Чуть выше меня, он послушно усаживается у Корней больших деревьев, позволяя осмотреть себя Шосеном: я не выдерживаю и, пользуясь тем, что за маской никому ничего не видно, прикрываю правый глаз, но открываю под повязкой левый. Поддаю чакру и снова сдерживаю подошедшую к горлу тошноту.  Угол моего обзора становится явственно на все 360, а кейракуккей Ласки я вижу так отчётливо, словно могу прикоснуться и перенаправить каждый маленький отросток прямо сейчас. Вместо этого я просто сканирую его Шосеном, отмечая, что техника на моих руках загорается зеленой чакрой, в то время, как кейракуккей Ласки — синяя везде, не считая глаз. У глаз чакроканалы красные, словно вздувшиеся вены, и я вижу, как они пульсируют. Напрягаются и... горят теперь плавно, слабее. Интересно... Похоже на описание отключенного Шарингана. Неужели с нами Учиха, который еще и держал свои глаза активными во время всего нашего шествия? Очень похоже на то: чакроканалы в напряжении, а значит, пора подпитать очаг медчакрой, что я и делаю ненавязчиво. Командир нам еще нужен живой. Ранений у него нет, исключая легкое чакроистощение — не критичное, на самом-то деле, но если мы будем идти и далее ночью, лучше его напитать. Под конец, отдав приличное количество нейтральной медчакры в чужой очаг, я достаю из своей аптечки чакровосстанавливающее и протягиваю командиру.  — Так будет лучше для ночного перехода, Ласка-сан, — чуть склоняю голову, чтобы обозначить намек церемониального поклона в уважении к старшему по званию. А вот мало ли, Учихи, знаете ли, мнительные, а мне еще с ним работать! — Спасибо, Кот, — подчеркнуто без суффикса благодарит он без кивка и чуть приподнимает маску, чтобы проглотить пилюлю - и краем левого глаза под повязкой я успеваю заметить длинные линии на его лице. Шрамы? Морщины? Нетипичное строение черепно-лицевой структуры? Ладно-ладно, успею еще... насмотреться. Наверное.  Против воли осознаю, что залип, пытаясь сопоставить манеру движений и намеки внешности Ласки с теми, кого видел из полицейского участка, и почти силой заставил себя переключиться на закончившего с Совой Воробья.  Мы проверяем друг друга как медики. У Воробья явственная слабость: рационально я понимаю, что он потерял много крови и чакры, но прежде, чем я успеваю это сказать, он пожимает плечами. Голос у него оказывается на удивление высокий, что я замечаю только сейчас, после боя: — Крово- и чакровосстанавливающее я уже приняла. Дай осмотреть твой глаз теперь. Я снова впадаю в ступор. Мне только двенадцать, простите меня, но увидеть молодых женщин в АНБУ я не ожидал! И судя по тому, насколько нескладная и по-юношески андрогинная у нее фигура, она совсем молодая, может, чуть старше меня. И снова невольно я отмечаю, что кончики ушей горят краской, а я сам замираю, когда прохладные подушечки пальцев держат меня за подбородок, пока Воробей осматривает мой глаз. — Судя по всему, повреждение яблока глаза... я могу осмотреть без повязки?  Киваю и позволяя прохладным пальцам в перчатках снять с меня бинты. Глаз не открываю, мотаю только головой на такую просьбу. Воробей хмыкает, но все равно аккуратно, но быстро приоткрывает мне веки. — Глаз белый. Похоже, Кот потерял зрение на левый глаз. Дождешься обследования или имплантата в Госпитале? Я только киваю, чувствуя, как судорожно бьется ухнувшее в горло сердце. Белый глаз... Воробей снова закрывает мой глаз повязкой из бинтов и в этот раз я успеваю заметить на них запекшуюся кровь.  Кажется, я таки пробудил Бьякуган. Вот же!..

***

Вот же дерьмо, мысленно ною я, когда, отрапортовав Хокаге, мы направляемся в Госпиталь. В коридорах пахнет дезраствором, вокруг суетливо проходят пациенты, а мы ждём в специальном крыле у кабинета, чтобы пройти медосмотр. Мы — это я и Ласка, потому что Ласка — командир и за команду отвечает, а я — потому, что Воробей и Сова уже прошли осмотр и были отправлены кто по домам, а кто в аптеку. Для меня же сейчас искали офтальмолога.  — Ласка-сан, — подал голос я, когда ощутил, что в животе начинает собираться голодный спазм. Время подбиралось к обеденному. — Будете рисовую лепешку? Нам еще долго ждать. Ласка по-птичьи склонил голову на бок, но кивнул, и я, порывшись в рюкзаке, протянул ему одну лепешку, а другой занялся сам, приподняв маску к носу, чтобы поесть. Мы стояли у коридора хирурга, что занимался исключительно АНБУ, и я, не выдержав, прислонился к стене, с удовольствием уплетая лакомство. В следующий раз положу с собой онигири... а то выданные нам пайки, да пилюли это, конечно, прекрасно, но приятных ощущений от осознания, что ты ешь еду, а не функцию, не заменят. Я, конечно, орудие Деревни, но организм все-таки еще растущий, а оттого много потребляющий.  — Спасибо, Кот. Ты уверен, что нам еще долго ждать? — Подал голос Ласка, разделавшись со своей порцией. Он ел быстро и аккуратно, но я был слишком поглощен своей лепешкой, чтобы уделять этому внимание. Да и хотя бы вытянуться на полу было бы в идеале неплохо... после того, как я разберусь, что с моим глазом, конечно.  — Уверен. Я проходил практику в Госпитале и знаю, что единственный доступный офтальмолог для АНБУ умер от старости в прошлом году, а пока они найдут дежурящего врача для шиноби, да еще и с хирургическим опытом, — я усмехнулся. — К тому же, сейчас время обеда. И осень. Все-таки это время научных сборищ и советов в Госпитале, так что думаю, что нам придется прождать еще полчаса, как минимум.     — Проходил практику? — Отозвался Ласка после короткой паузы, во время которой глотнул воды из своей фляжки. Без удивления, скорее с той интонацией, с которой уточняют, правильно ли поняли то, что и так читали в отчётах. — Ага, базовый курс. Тогда ещё думал, что меня определят в стационар, ну или лабораторку, — я повёл плечами, отломив ещё кусок лепёшки. — Но потом отправили в поле. Не возражал, если честно: в госпитале на дежурствах вставать приходилось в пять. А в АНБУ, как оказалось, просто не ложиться. — Удобно. — Зато дисциплинирует. И потом, за свою койку в подвале я хотя бы не дерусь с хирургами в график. Он кивнул коротко. Я доел свою лепешку, отряхнул пальцы о брюки и притих, наблюдая за тенью от дерева на полу. Коридор постепенно пустел: то ли обед, то ли пациенты разбежались. Ласка съел свою порцию быстро и чисто, без единой крошки, как будто даже еда для него — отточенный процесс. Я, конечно, понимал, что шиноби бывают разные, но вот именно такие аккуратисты всегда немного раздражали — с завистью, разумеется. — Госпиталь… — протянул он, не то задавая тему, не то пробуя, как слово ложится в разговор. — Если бы не АНБУ, туда бы и вернулся? — Хм, — я на мгновение задумался. — Если бы меня ранило в кейракуккей достаточно сильно, чтобы выдать долгий больничный - может. Есть в стационаре свои плюсы. Кормят лучше. Люди говорят открытым текстом. С потолка не капает. — И меньше вероятности умереть. — Тоже аргумент, — хмыкнул я. — Хотя в госпитале я один раз чуть не задохнулся от паров спирта, когда нам предложили мыть хирургические скальпели в закрытом помещении. Так что вопрос спорный. Он снова кивнул — коротко, почти одобрительно, как будто ставил галочку напротив «не дурак». И это даже немного подбешивало: не то чтобы я хотел заслужить одобрение, просто ощущалось, что он в целом про меня уже всё решил, и теперь сверяет. — А Вы чего молчите? — Спросил я, облокачиваясь на стену поудобнее. — Всё знаете, или просто не любите разговаривать? — Разговаривать не в моей обязанности, — пожал плечами он, не меняя выражения лица. — Но и не запрещено. — Тогда можно считать, что мы обменялись разрешениями на случай, если кто-то в следующий раз сотрёт мне память или выбьет челюсть. Он не засмеялся — и не нужно было. Просто снова чуть дернул уголком рта, что я увидел из-под приподнятой им маски — и для АНБУ уже практически признание в симпатии. Спокойное, рабочее взаимодействие. Без флеров, недомолвок и «в тебе есть что-то особенное». — Тебе вообще сколько? — Спросил он после секундной паузы. — Двенадцать, — ответил я, не особенно задумываясь, словно снова рапортовал. — А Вам? — Тебе, — поправил он меня, на секунду взяв паузу. — Тринадцать. — О, старший, — я театрально прижал ладонь к сердцу. — Прости, что осмелился дышать в твою сторону. Он проигнорировал, но я заметил, как плечо у него чуть дрогнуло — не от смеха, но почти. Дверь кабинета хлопнула, и нас подозвали внутрь. Я встал, отряхнулся. Ласка поднялся тоже, чуть выше, чуть прямее. Видно было, что спину держит по привычке. У меня пока привычка была только одна — жевать быстро и надеяться, что в аптечке остались неиспользованные бинты, да что я успею закончить тут поскорее, чтобы рассмотреть свой Бьякуган в подземельях. Бьякуган... до сих пор не верилось. И не поверю, пока сам в отражении не увижу, но сейчас было важнее завершить остаточные процедуры после миссии, да и торопиться не хотелось. Я словно боялся взглянуть в свой глаз в отражении. Боялся, что ошибся и мой глаз просто травмирован, а мои видения кейракуккей — глупое самовнушение.  — Ну что, — я пожал плечами. — Пошли спасать мой глаз. Или хотя бы убедиться, что он больше не вырастет. — Главное, чтобы не заговорил, — хмыкнул он. И вот тут я впервые за всё время выдохнул чуть мягче. Кажется, работать с ним будет можно. А может, и не убьёт в следующий раз, если забуду сказать «спасибо, Ласка-сан».  Кабинет, как и ожидалось, встретил нас приятным ароматом перекиси и отсутствием квалифицированного офтальмолога. На месте оказался молодой медик лет двадцати с хвостиком, судя по всему, срочно выдернутый из смежного отделения. Форма у него была чистая, но не глаженая. Стетоскоп болтался, как у человека, который носит его, чтобы не забыть, что он врач. — Кот? — Уточнил он, просматривая список, и параллельно сверяясь с поданным ему медбратом отчетом. — Механическое повреждение левого глаза, подтверждённое полевыми данными. Повязка, наложенное ирьенином C-ранга, Воробьем. Есть жалобы? — Зрение мутное. Иногда слишком чёткое. Иногда слишком… — я замялся. — Словно не моё. — Понятно, — сказал он с выражением человека, которому ничего не понятно, но который не собирается это показывать. — Снимите повязку. Я снял. Левый глаз по ощущениям всё ещё работал, но скорее как маяк: светил во все стороны, ловил то, что видеть не просили, и отдавался противной пульсацией в затылке и слабой тошнотой из-за диссонанса с обычным правым. — Цвет зрачка нестандартный, блеклый как при ослеплении. Поверхность зрачка — гладкая. Так… — врач наклонился, что-то покрутил в приборе, пока медбрат старательно заносил все в мою медкарту. — Отмечаю нестабильную циркуляцию чакры в орбитальном канале. Мутное восприятие и болевой синдром.  Он сделал паузу, потом, не поднимая головы, спросил:  — У вас уже есть профильный лечащий? — Да. Я обучался в госпитале. Связь по внутреннему протоколу. Он курировал мой кейс и мое обучение.  Это была не ложь. Точнее, не полная. — Хорошо. Тогда укажу направление на контроль к… — он замялся, но я уже достал из сумки сложенный вчетверо бланк, который таскал с собой на все миссии. Это была моя медкарта, точнее та разрушенная ее часть, что могли видеть гражданские и обычные шиноби и ирьенины, окажись я без сознания или без речи. Имя лечащего врача — мой сенсей, а так же мой возраст, вес, рост и всё, что нужно, если придется проводить экстренное хирургическое вмешательство. И никаких заметок о кейракуккей, глазах или происхождении.  — Вот. Он обычно принимает в лабораторной части. Знает мою структуру кейракуккей.  Медик мельком взглянул, кивнул и хмыкнул. — Орочимару-сенсей. Да, видел имя. Он сейчас консультирует по, кхм, ряду случаев. Передам. И это было всё. Он поставил штамп, зафиксировал, выдал мне копию с печатью и довольно буднично велел: — Следующий контроль через три недели. Если жалобы усилятся — сразу к нему, минуя общее отделение. Не перегружайте зрение. Я кивнул, натянул повязку обратно и вышел в коридор. Ласка стоял на том же месте, у двери кабинета, не заходя за ширму для осмотра, и в целом будто и не двигался. — Всё? — Спросил он так, что я понимал: деталей не надо. — Всё, — ответил я. — Жить буду. Надеюсь, так и останется. Он кивнул. Мы двинулись к выходу. За спиной щелкнула дверь, и мы, кивнув друг другу вместо церемониальных поклонов, разошлись жить свои жизни вне АНБУ и масок, даже не зная лиц друг друга. Такова система и такова жизнь орудия, лениво и даже с улыбкой подумал я, выходя на залитую солнцем улицу: осень пока не подумала вступать в свои права, так что мы могли сполна насладиться припекающим солнцем и легким ветром. А меня ждали подземные лаборатории, Орочимару-сенсей и собственный глаз. Может, успею до этого на обед? Или проще снова пройти через рынок и там и поесть? Ветерок приносил аппетитный аромат рамена и, доверившись затянувшую новую оду еде желудку, я вздохнул и сложил простенькое гражданское Хенге. Зашел в первый же переулок, чтобы спрятать маску кота в рюкзак и, потирая в нетерпении ладони, направился на манящий запах рамена. Подкрепиться горячим перед остатком дня мне явно не помешает!  А где-то в госпитале уже поступал рапорт, что “у Хаги нестабильность чакроканалов в левом глазе. Повторный контроль — через лабораторию. На имя Орочимару”.