Хага

Дальнейшие полгода прошли в череде миссий в команде с Лаской, Воробьем и Совой. Я не призывал более Сетсу, несмотря на законченный контракт: помнил цену ответственности, да и, если честно, пока больше был занят командной работой и притиркой к новым коллегам. Мы наконец сработались, и задания проходили более отлаженно: Сова был силовиком и поддержкой ему выступала, на удивление, Воробей, что была хороша в нин и специализировалась на техниках Земли. Ласка же, как командир отряда, шел следующим в очередности ответа в случае атаки на нас: я пару раз видел его работу коротким мечом, а несколько раз он решал конфликты с нападающими с помощью Катона, что только уверило меня в его происхождении из главной ветви клана Учиха. Я же, как медик, латал пострадавших, и держал оборону: даже обидно было, если честно, я что, зря учился тай и ниндзюцу? Чтобы хоть как-то себя развлечь, я невзначай помогал Воробью с сенсорным сканированием, никогда не предлагая помощь в открытую, и, когда после миссий нам приходилось латать друг друга перед возвращением в Коноху, давал советы по удержанию Шосена дольше.  — Поиграй с чакрой Инь и Янь в Мистике, — посоветовал я, когда мы с ней вдвоем пересеклись на смене ночного караула. В этот раз на миссию нас закинуло аж на границу со Страной Молний, и путь обратно был не близок. Мы задержали нукенина из Конохи, который раннее имел доступ в Архив: и если Резиденция разумно опасалась, что он украл важную информацию, которую попытается продать Райкаге в обмен на свой политический иммунитет, мы обнаружили, что несчастный всего-напросто украл просто неприличную сумму денег, чтобы обжиться на первое время. Нукенин был запечатан в свиток для отдела дознания, деньги были конфискованы, а мы остановились на ночь на привале, чтобы выспаться перед дорогой обратно. Воробей как раз закончила нести свою вахту и мне пора было заступать ей смену: скоро будет рассвет.  — Думаешь, поможет удерживать технику дольше? — Воробей хмыкнула, поднимаясь со своего места и позволяя мне занять позицию наблюдающего, пока Ласка и Сова спали рядом: Сова ворочался чаще обычного, а вот Ласка лежал на спине, руки по швам, голова ровно и только едва слышимое в ночном лесу дыханием позволяло понять, что он - живой человек. Я скривился под своей маской: Ласка и ел, и спал так... собранно. На мгновение мне стало интересно: он всегда такой или только на миссиях с нами?  — Не только, — я пожал плечами, подходя ближе к ней, чтобы занять пост. Мы никогда не разводили костёр: казенная еда была предусмотрительно предоставлена нам в пилюлях производства клана Акимичи, чтобы не привлечь животных запахом, так что для готовки огня не требовалось; а вот что касается тепла же... Я кинул Воробью в руки тонкий плед, что прихватил из своего спальника. Она поймала его и благодарно кивнула без лишних слов: поздняя зима на границе, что близко к Стране Молний была холоднее, чем в Конохе, что находилась в самом сердце Страны Огня. — Такая рефокусировка позволит тебе лучше контролировать чакру, когда будешь использовать Шосен в целом. Ведь для осмотра ты используешь Инь, а для лечения - Янь.  Воробей хмыкнула, накинув на себя плед, и, прежде чем лечь в свой спальник, добавила: — Ты объясняешь лучшего моего учителя в Госпитале. Не думал уйти из АНБУ в медики?  — Неужели я так плох в своей работе? — Я изогнул бровь под маской, но, вспомнив, что она все равно не увидит, только тихо фыркнул.   — Нести службу Деревне можно разными способами, — Воробей неопределено повела рукой, все еще не уходя. Сизый туман поднимался с земли и стелился вокруг нас, пока не начнет светать: тогда после него останется я лишь роса, ступать на которую надо будет осторожно, чтобы не скользить при нашем быстром темпе передвижения. — Почему ты выбрал именно этот?  — Деревня позволила мне освоить ирьедюзцу, — я уселся на траву, готовый нести следующие два часа как сторож, покуда меня не сменит Ласка. Скрестил ноги, словно собираясь медитировать, и, прикрыв правый глаз, подал чакру в левый, активируя Бьякуган: для дежурства будет спокойнее, да и мне, если честно, хочется потренироваться. — Медиков в Госпитале уже достаточно, а вот на миссиях... ты сама знаешь. Вот когда я получу тяжелое ранение, тогда да, первым делом пойду работать в Госпиталь, пока не вылечусь и снова не выйду на миссии, — усмехнулся я и получил в ответ легкий девичий смешок, так и располагающий побольше поделиться внутренним своим миром. — Так значит, когда, а не если, — не спрашивая, скорее утверждая, Воробей покачала головой и все-таки повернулась ко мне спиной, направляясь к своему спальнику. — Увидимся утром, Кот.   Я промолчал, оставаясь на посту. Туман, словно думая, что его никто не потревожит, поднимался выше, ложась между деревьями, как побеленная паутина, и даже Бьякуганом я мог насладиться красотой природных эскизов. Через полтора часа, когда у меня оставалась еще половина часа до того, как меня сменит Ласка, Бьякуганом я увидел, как кто-то поднялся с места у костяка дерева и без звука приблизился ко мне сзади. Я не обернулся: чакра была знакомой, медленной и ни на миг не поменялась, даже когда Ласка подошёл вплотную ко мне.  — Ты рано, еще полчаса до твоей смены. Не спится? — Я поднял на него голову, встречаясь взглядом с безликой белой маской.   — Слишком тихо, — отозвался он, присаживаясь рядом. Двинул плечом, устраиваясь поудобнее, и словно ненароком задел им мое, чем заставил меня слабо улыбнуться: Горо и Изаму могли оттереться своим плечом о мое иногда так же, словно безмолвно подбадривая. И учитывая собранность движений Ласки, я никогда не поверю, что это движение было случайно. — Страна Молний обычно не славится тишиной. Голос же его был глухой, немного хриплый, как будто он и правда только что проснулся, но я знал, что это вряд ли: ласка спал так неподвижно, как будто у него в теле не было крови, только долг и ответственность. Должно быть, это выматывает, внезапно осознал я: а ведь Ласка всего на год меня старше...  — Это тебя беспокоит? — Осторожно начал я и тут же нахмурился. — За последние полтора часа все тихо и никого постороннего в радиусе пяти километров.  Ласка мотнул головой, и я только сейчас заметил, что волосы его распущены, видимо, после сна. И сразу же на мгновение залип: черные пряди его не отличались особой длиной, но были ниже плеч, и красиво переливались в неровном свете солнца, что слабо забрезжило через туман: скоро рассвет. Ласка, тем временем, не торопился собирать привычный низкий хвост, а я даже подпрыгнул слабо, когда он вновь заговорил, видимо, никак не комментируя тот факт, что я откровенно пялюсь.  — Меня беспокоит, что он сбежал из Конохи не с техникой или информацией, а с деньгами. — Значит, хотел начать сначала, — отчего-то хрипло продолжил его мысль я, против воли зарывшись в собственные волосы: я таки их отстриг, оставшись с коротким ежиком, но они все равно лезли мне в глаза периодически. — Значит, не хотел продолжать ни службу. Не собирался ничего продавать или никого предавать, но и не хотел обострений. Просто хотел исчезнуть.  — Исчезнуть… — Хрипло повторил Ласка и словно взвесил это слово на вкус. — Странно звучит для шиноби. — А разве мы не исчезаем каждый раз, когда надеваем маску? — Я пожал плечами и снова невольно задел его плечо: и Ласка не прокомментировал, но и не сменил позы, чтобы избежать касания. — Только тут он, видимо, решил не возвращаться. Он не ответил сразу, будто разжёвывал внутри не то воспоминание, не то несформулированную мысль. Бьякуган отметил, как он коротко моргнул — не от усталости, скорее… вдумчиво. Как будто обрубил ненужную мысль, прежде чем она дозрела.  — Деньги, не техника. — Ласка снова вернулся к исходной точке. — Значит, не предал. Просто… перестал быть частью. Я кивнул. Разговор был не ради выводов — это я начал понимать за месяцы в команде. Ласка говорил не чтобы услышать себя, а чтобы услышать собеседника и от чего-то оттолкнуться. Как будто проверял, совпадает ли его наблюдение с твоим или с твоей реакцией. Из свитков и обучения я знал, что это повадки клановых, причем, главной ветви или напрямую приближенных к правящей семье главы клана. Неужели передо мной сидел сын самого Фугаку Учихи? Я видел в отчетах о собрании глав информацию о паттернах его поведения, но в отличие от Ласки, Фугаку рисовали умным, но упертым и вспыльчивым в мелочах главой клана. Если честно, иногда мне казалось, что Микото-сан стала бы лучше главой с ее спокойно вразумительностью и боевой подготовкой: еще во время войны она заслужила прозвище джонина Учиха, несмотря на юный возраст, а ведь в военное время и ранее ранг джонина присваивали только тем, кто по своим боевым и аналитическим характеристикам приравнивался к целой армии Даймё...  — Такое может случиться с каждым, — продолжил Ласка, вырывая меня из размышлений. — Даже если ты не хочешь, чтобы случилось. Несмелый луч солнца запутался в его волосах и я проследил за тем, как черные, словно вороново крыло, пряди становятся темно-каштановыми, почти, как мои собственные. Типично Учиховский паттерн, слишком темная для простых шиноби или гражданских расцветка волос.  — Ты боишься, что это случится с тобой? — Спросил я спокойно. Не как провокацию. Скорее, как вопрос врача о самочувствии больного, заданный между делом, пока пациент дышит ровно. — Нет. — Он смотрел прямо вперёд, не на меня, но на начинающий оседать туман, и я проследил за его взглядом: навстречу нам вышла лань с детенышем, что испуганно прижался к ее боку. Окинув нас долгим взглядом, лань пошла дальше: обходить наш маленький лагерь, и детеныш последовал за нею, больше не смотря на нас. — Но я наблюдаю. И на этом, впрочем, остановился. Это у него была привычка такая: говорить не до конца, будто проверяя, сколько собеседник сам проложит между точками. — Иногда я думаю, что сбежать проще, чем остаться, — признался я, снова поглядывая на его волосы: он всё ещё не завязывал их. Удивительно, как много в нём было противоречий. Он был собран до предела — и при этом отпускал вслух такие детали, которые другие командиры считали бы недопустимыми, а некоторые бы сразу занесли в Отдел Дознания, если не в личное дело. Как будто Ласка намеренно оставлял лазейки — может, и для себя в дальнейшем тоже. — Остаться требует системы, — наконец ответил он. — Сбежать всегда достаточно мотива. Но не каждый, у кого есть система, выдерживает. — Значит, надо построить ту систему, что позволит выдержать, — все так же смотря на его волосы, подал плечами я. Мне было с чем сравнивать, но одновременно и делать это было тяжело: я с рождения знал только одну систему и не выдержать в ней означало бы смерть откровенно глупую. На это он мне не ответил. Но я почему-то счёл это согласием. Туман начал редеть, ползти к верхушкам деревьев, обнажая просветы между стволами и кронами. Сова зашевелился — сонно, с рывками, как обычно, а Воробей потянулась в спальнике и уткнулась лицом в свой воротник, еще не просыпаясь. Я слабо хмыкнул и поднялся, размяв спину: за спиной уже привычно тянуло в левом плече — свежее растяжение, что не хотело заживать с тех пор, как я его потянул на тренировке с Горо на прошлой неделе.  — Я сменю тебя раньше, — сказал Ласка спокойно. — Выспись перед обратной дорогой. Я кивнул, не споря, и, уже отходя к своему спальнику, всё же остановился. Обернулся и заметил, что Ласка уже вытащил резинку, чтобы стянуть волосы в привычный низкий хвост, и сам себе улыбнулся: хоть что-то оставалось на своих местах.  — Спасибо, Ласка. — За что? — За то, что остался. Он не ответил. Но когда я, свернувшись в спальнике, краем глаза взглянул на него, то заметил, как он наконец убрал волосы в привычный хвост.

***

Я не люблю рынок в выходной: слишком людно, слишком шумно и слишком много шиноби под видом гражданских, а те, кто не скрываются (как правило, генины или чунины, джонины же понимают цену покоя), бегают по стенам и крышам так, что начинают раздражать своей непредсказуемостью. Вот мне и дополнительная мотивация пробудить уже Шаринган, если это, конечно, возможно, мысленно веселился я, ступая на мостовую. Сегодня было утро после миссии, и в казармах опоздали с поставками к рису, так что я, не особо скрываясь, отправился за едой сам. Без хенге, с растрепанными волосами, с черной повязкой из чакромаскирующей ткани на левом глазу и в гражданской одежде, я выглядел так, чтобы не вызывать лишних вопросов и не выделяться из толпы.  Рынок был уже в разгаре — запах запечённой рыбы, лапши с соусом и сладкого риса вперемешку с криками торговцев, что перетягивали друг у друга покупателей голосами, как сетями. Я двигался не спеша, взглядом выцепляя нужное: яйца, рис, свежие овощи и, если повезёт, немного мясных обрезков — так, чтобы не выглядело как пир, но можно было бы угостить Горо: Изаму, вернувшись с той миссии, о которой упоминал Орочимару-сенсей, особо о ней не распространялся и почти сразу ушёл на следующую, да еще не вернулся. Чтобы не беспокоиться, я выкладывался на полную на миссиях АНБУ, а Горо продолжал тренировки, пока Акайо-сан не решил его професиональную судьбу.  Поворачивая к прилавку с чаем (я хотел попробовать заварить тот, что собран вручную, раз деньги за миссию мы получили, чтобы попробовать чай не потому, что нас в детстве учили ремеслу чайной церемонии и как вести себя на ней в случае миссии под прикрытием, а потому что хотел попробовать пить настоящий, правильный чай для себя, просто так), я почувствовал взгляд. Не резкий, не враждебный — просто слишком точный, слишком уверенный. И, подняв голову, увидел его.  Он стоял чуть дальше, переходя от лавки с сушёными водорослями в сторону прилавка с чаем, где я и замер, словно лань, на которую мы с Лаской натолкнулись вчера на миссии. Черноволосый, в сером хакама, с пакетом в руках. Лицо спокойное, почти пустое, взгляд вежливый и не вглядывающийся, но я сразу понял, что он смотрит именно на меня. Мы встретились взглядами — мимолётно, на долю секунды, как будто случайно, и я улыбнулся, стараясь выглядеть максимально по-граждански нейтрально.  — Рекомендую улунь из Страны Волн, — голос его оказался ниже того, что я ожидал, а, когда мы поровнялись, я заметил, что, несмотря на взрослое выражение лица, он был ненамного меня выше, да сохранял такую же подростковую угловатость в коленях-локтях, что хакама вблизи скрывала плохо: видно было, что он явно привык к одежде шиноби, чем к повседневной клановой. — Их климат располагает к отличному урожаю в этом году. Точно клановый из главной ветви, мелькнуло автоматически в моей голове, раз следит за всходами в других странах, что могут влиять на внутренний и внешний рынки.   — Благодарю за совет, господин, — я чуть кивнул, обозначая благодарность, и улыбнулся уже слабее, обозначая смену показной вежливости на личную заинтересованность, и усмехнулся. — Если бы не Вы, меня бы точно обвешали.  Учиха, судя по вееру-тенгу, что я увидел на его плече, да по черным волосам, характерным для представителей этого клана, вежливо улыбнулся, отчего две линии, испещрявшие его точеное лицо, чуть изогнулись.  — Не стоит благодарностей. Командиру ведь следует заботиться о членах своей команды.  Он произнёс это с такой же интонацией, с какой можно было бы уточнить цену этого самого улуня — тихо, не бросаясь и не акцентируя слова или интонации, но с отточенной паузой между словами. В другой ситуации я бы, возможно, насторожился. Но сейчас, среди прилавков россыпью трав, чаев и фарфоровых сервизов к ним, это прозвучало почти... лично. Признание, выверенное до нейтральности.  Я хмыкнул и кивнул подоспевшему продавцу, попросив мне возвещать немного улуня. Расплатившись, я сделал шаг в сторону, к лавке с рисом — и Ласка, а сомнений что это не он, уже не оставалось, пошёл рядом, ни слова не говоря, и я не стал торопить. Слишком много лишних слов может разрушить ощущение покоя, особенно такого, в котором каждый из нас был по-своему спокоен. — Не думал, что ты из тех, кто выходит за продуктами лично, — сказал я, не поднимая взгляда от рассматривания рисинок. — Или у тебя смена в карауле?  — У меня выходной, — спокойно ответил Ласка, слегка склонив голову к продавцу, упаковывающему для него упаковку лапши. — Или, если угодно, смена обстановки.  Так вот как это называется у клановых, когда они впервые за полгода не в форме и не под маской. Я взял ещё немного риса — лишнего, чтобы хватило на порцию для Горо, что, как силовик, потреблял еды больше меня (но справедливости ради, и готовит он лучше меня) — и мы почти синхронно двинулись дальше, будто весь рынок был нам заранее разрисован по траектории патруля. — Кот, — позвал он негромко, так, чтобы было слышно только мне, идущему рядом, но никак не прохожим. — Какие лекарства ты умеешь варить?   Я сглотнул, не понимая, какого рода ответственность сейчас на меня ляжет: сварить отвар для Учихи из главной ветви или же для моего командира АНБУ? Так и так выходило, что цена ошибки выше той, что я, безродный полукровка, мог себе позволить.  — Все, у чего есть проверенный рецепт, — осторожно начал я. — И ингредиенты. Ласка промолчал и, когда мы шли мимо лавки с фруктами, внезапно остановился у прилавка с яблоками, задумчиво смотря, как переливаются их сочный красный цвет на солнце.  — Я помню, как ты купил яблоки в тот раз, чтобы избежать моих подозрений, — негромко произнёс он, и я заметил слабую улыбку, коснувшуюся его губ: не злую, не торжествующую, а скорее озорливую. — С тех пор твоя чакра изменилась, но не динамика движений.  И я вспомнил: год с лишним назад, казалось бы, целую вечность, я видел семью Учиха, состоящую из матери и двух сыновей, где старший смотрел на меня слишком уж пристально. Но самое главное: я вспомнил и имена. — Учиха-сан... — Итачи, — оборвал он меня, беря самое красное, спелое яблоко в руку, и я замолк, невольно отмечая, как красиво контрастирует светлая кожа его ладони со спелым фруктом. Тонкие пальцы держали уверенно, и я мог поклясться, что держать орудие ему было всяко привычнее - и я не мог его винить. — Я не смог найти на рынке сушенную жимолость для рецепта. Учитывая, что, возможно, следующая наша миссия будет уже на Юг, я хочу, чтобы ты собрал жимолость, если у нас будет время. Разумеется, все это будет оплачено.  — Не доверяете своим ирьенинам? — Я вскинул бровь и тут же поджал губы. Если Ласка, то есть Итачи, сейчас меня прибьет за оскорбление медиков его клана, это будет очень даже понятно, и никакого расследования Или осуждения не последует. Ксо, ну и кто меня за язык потянул... Но неожиданно Итачи рассмеялся: тихо и так же хрипло, отрывая взгляд от яблока, и я... я невольно улыбнулся в ответ. Удивительно было видеть Учиху из главной ветви, да и своего командира таким. Таким спокойным, таким... повседневным, что ли? Словно не он два месяца назад сжег Катоном двух отступников, что встали на нашем пути.  — Хочу твоего экспертного мнения со стороны. Наши медики слишком сильно специализируются на сохранении одного только додзюцу, а я хочу изучить более системные эффекты,— наконец, отсмеявшись, пояснил Итачи и положил яблоко себе в корзину, кивком обозначая продавцу, чтобы взвесил еще. И, только получив пакет с фруктами, он передал его мне, все так же легко и неопределённо улыбаясь одними уголками губ. — Я знаю, что в прошлый раз ты выкинул яблоки в переулке. Попробуй, зимние сорта даже лучше летних.  — А-ано, — я совсем запутался в противоречивых сигналах и как раз, именно в этот треклятый момент, мой, видимо, спящий с самого утра мозг услужливо подкинул мне информацию из внутренних источников, что Итачи Учиха - наследник клана и будущий глава. Твою же Кьюби! Это что же, я с первого моего дежурства год назад встретился мало того, что с джинчуурики, так и с наследником Учиха?! Мне вот интересно, там на фоне, часом, нынешний Хокаге не пробегал? Так сказать, для полноты ощущений и моего собственного списка впечатлений. Твою же... — С-спасибо? Я сам не заметил, как кончики ушей мои зачесались, видимо, покраснев: целый наследник клана мало того, что был моим командиром, так он меня помнил, хотел моей помощи как ирьенина — и при этом вообще не вписывался в мои уже выученные в детстве паттерны поведения с людьми такого ранга! С меня взятки гладки, я таки наивный продукт подземного воспитания, я так себе в социализации, я... Я запутался.  — Я передам тебе рецепт позже. Это не срочно, но я хочу, чтобы ты понимал, что можно сделать, а что нет, — Итачи Учиха, сам, Шинигами его, наследник клана, кивнул мне так спокойно и располагающе, словно я не был для него безродным АНБУ и прямым подчиненным. А я, кажется, не мог на него даже толком взглянуть. Мы прошли ещё два ряда лавок, не договариваясь и не обговаривая маршрут: словно прислушивались к темпу шагов друг друга и исходя из этого, решали, куда идти дальше; словно шли так по рынку вместе уже много-много раз. Когда мимо нас пронеслась толпа детворы, занятая игрой в догонялки и смеющаяся меж собой, я улучил момент, чтобы бросить на него взгляд — мельком, из-под ресниц. Итачи не смотрел на меня, но проводил детей: его взгляд потеплел на мгновение, а дальше был лишь направлен вперёд, но не заострён — как будто он просто был здесь, в этом утре, в этом воздухе, и ему этого достаточно, и это внезапно заставило меня расслабить плечи и незаметно выдохнуть. Когда мы подошли к лавке с травами, я решил поддержать диалог: почему-то спокойствие Итачи передалось и мне, и я вновь улыбнулся, ни к кому конкретно не обращаясь, когда мои руки коснулись выставленных напоказ трав.  — Я начинал с переработки остатков трав для госпиталя. То, что не забирали полевые медики и фармакологи Госпиталя, шло мне. Из этого обычно и учатся понимать, где системное, а где мусор. — Значит, ты не просто повторяешь чужие рецепты, — Итачи не торопился с ответом, но я чувствовал затылком, как его взгляд прожигает меня меж лопаток: у него на хакама в этом месте был клановый веер, а у меня - пустота. — Ты наблюдаешь, прежде чем действовать. Это правильно. Я промолчал. Не знал, как реагировать, когда Учиха хвалит тебя не с позиции сверху вниз, а… просто так, еще и стоя так близко, словно готовится перерезать горло, если я скажу что-то не то.  — Ты сам бы хотел изобрести что-то? — Он чуть повернулся ко мне, взгляд его был всё ещё отрешённым, но тёплым. Я на секунду растерялся. Это был не вопрос командира АНБУ и не вопрос наследника клана, да даже не пациента. Это был вопрос… человека, что хотел узнать тебя получше. Или, хуже того, друга. — Хотел бы, — честно сказал я. — Только пока не знаю, что именно. Всё, что приходит в голову, уже придумали до меня. Я больше специалист по полевой починке, — невесело усмехнулся я и задумчиво повертел засушенные семена полыни между пальцев, ощущая, как терпкий запах их становится явственнее: это внезапно напомнило о вчерашней ночи, когда мы так же разговаривали с Итачи, но уже как Ласка и Кот.  — Но даже в поле ты придумываешь способы удержать жизнь, при этом раздавая смерть, — Итачи не торопился с мыслями, и я заметил, как он снова выбирает яблоки: на этот раз сушенные дольки их - сухофрукт, не более, и что делает в этой лавке для травников? — Это уже не повторение. Это уже творчество. — Только не отмечай в моем личном деле, что я творческая личность, пожалуйста, — настала моя очередь рассмеяться. Я покачал головой, справляясь со смехом, и повернулся к Итачи, чтобы взглянуть ему, наконец, в лицо. — Я боюсь, что медицинское творчество в исполнении АНБУ в Резиденции могут не так понять. Итачи фыркнул и пожал плечами. — Они сами не знают, что теряют.  Я только улыбнулся и, пользуясь тем, что вокруг нас суета, а между нами все равно словно остался карман тишины, в который никто, включая продавцов, не спешил вклиниваться, наконец представился.  — Казуки Хага. Рад наконец познакомиться лично.  Итачи кивнул, по-старшему, но не высокомерно, а скорее, как человек, которому действительно было приятно, что ты, наконец, представился. Я мысленно поморщился, понимая, что он мне уже представился, а я только и мог, что упасть во внутренний свой монолог, как придурок.  — Мне тоже, — коротко сказал он. — Хотя мы знакомы гораздо дольше. Я хмыкнул, отводя взгляд обратно к мешкам с травами, стараясь оставаться в настоящем, закрывая разноцветные глаза на статус того, кто передо мной.  — Не уверен, что с честью могу назвать это «знакомством», скорее, узнаванием белых масок. Но все же, приятно наконец узнать, кто под твоей.  — А теперь, когда знаешь? — Голос его был ровным, но в нём скользнул оттенок, который трудно было не заметить: как будто он действительно хотел услышать ответ. Я задумался. Ответить по протоколу — не в этой лавке, не с травами в руке, не под утренним солнцем, которое уже нагревает плитку под ногами. И не ему сейчас. — Пока что спокойнее, — ответил я, на сей раз беря в руки шалфей, и поднёс его к лицу, чтобы вдохнуть приятный слабый запах. — Как будто в узоре что-то наконец стало симметричным. Итачи чуть кивнул, не сразу, как будто переваривая. Потом склонил голову к следующему прилавку тут же, где уже поднимались пары горячего воздуха от чая в крошечном котелке. — У нас всё куплено? — И в этом "нас" было столько спокойствия и рутины, что я вновь невольно улыбнулся, мысленно сверяясь со своим списком.  — Более чем, — я кивнул на свои пакеты. — Иначе я точно забуду, зачем пришёл, и снова окажусь с двумя кочанами капусты, но без риса. Итачи усмехнулся — на этот раз чуть теплее, и я не смог не отметить, как удивительно хорошо ему идёт улыбка, когда она не натянута, не брошена в лицо врагу, а просто… есть. — Тогда, — он кивнул в сторону того самого закутка с чайным котелком и маленькими столиками, — у нас ещё минут двадцать, пока меня не хватятся в клановом квартале. Выпьешь со мной чаю?  Я коротко кивнул, и мы прошли к деревянным столикам, полускрытым в тени сакуры, которая, несмотря на зиму, всё ещё хранила часть своих темно-вишнёвых листьев. Хозяин лавки не стал задавать лишних вопросов, просто принес два маленьких фарфоровых стаканчика и чай, уже настоявшийся в глиняной посуде, и поставил перед нами, улыбаясь и рассказывая что-то про свежий урожай, пока его не отвлекла маленькая девочка с розовыми волосами и зелеными глазами, что показались из-под прилавка.  — Папа, папа! — Она подпрыгивала, не в силах сдержать своего восторга, и курточка на ней, такая же розовая и на удивление ассоциирующаяся с этой самой сакурой, что раскинула свои листья над нами, шелестела в такт ее движениям. — Ино позвала меня поиграть у нее дома! Можно, можно, пожалуйста? Хозяин лавки с улыбкой покачал головой, извинился перед нами за невольное представление и вернулся в лавку к счастливой дочери, что-то мягко ей говоря — и судя по зажегшимся зеленым глазам, очевидно, давая разрешение. Почему-то такая сцена заставила нас обоих улыбнуться тому, насколько мирной может быть Деревня в простое утро поздней зимы, и мы переглянулись — только чтобы поймать улыбки друг друга.  Мы сели за столик, не сталкиваясь локтями, но и не слишком далеко. Воздух был чистым, ранним, с запахом углей и риса от ближайших ларьков. Я осторожно взял чашку, вдохнул — и чуть прикрыл глаза. Розмарин и что-то горьковатое, может, тыквенные семена? Интересно… — Ты хорошо разбираешься в травах, — негромко позвал Итачи, не как комплимент, скорее как факт, который теперь его уже не удивлял.  — Ты хорошо наблюдаешь, — так же негромко ответил я, делая маленький глоток своего чая и в удовольствии прикрывая единственно видимый глаз. — Даже без маски. Он чуть кивнул, и какое-то время мы просто сидели, глядя на лёгкий пар от чашек, на спешащих мимо шиноби в гражданском, на старика, что поправлял витрину с фарфором напротив чайной лавки, словно хотел расставить не только посуду, но и свою память. — Когда мы уйдем на следующую миссию, — сказал Итачи, не глядя на меня, — я хочу, чтобы ты был осторожнее. У тебя остался всего один глаз, а о слепых медиках я еще не слышал.  Я взглянул на него. Тень от висящей ветви легла на его скулу, затем и на висок. Он смотрел прямо перед собой, но взгляд его был спокоен, почти мирный. Точно, вдруг осознал я, я ведь "потерял" свой глаз на первой миссии с ним как с командиром, и такое, наверняка, не могло не сказаться на отчетности и его репутации.  — Хорошо, — сказал я. — Я сделаю все, что в моих силах, чтобы не уронить твой статус как командира. Ты хороший командир, Итачи, и я не хочу чинить тебе препоны.  Он чуть повернул голову ко мне, и я увидел, как на его лице мелькнуло что-то, что можно было принять за удивление — но, скорее всего, это просто я слишком много читаю между строк. — Это не из-за статуса, — спокойно сказал он. — Это из-за тебя. И на мгновение тишина между нами стала слишком чёткой. Я отхлебнул чай, не зная, как на это реагировать, не ощущая ни смущения, ни радости, скорее повисший между нами вопрос и мое собственное напряжение — и решил не реагировать вовсе. Иногда лучше просто промолчать и, как я уже замечал, с Итачи это работает лучше всего. Он не стал повторять свою странную фразу, а я не стал уточнять, позволяя ей повиснуть в воздухе холодного утра, как дым от углей и запах сушёной мяты в чайнике рядом с нами — как и его взгляд. Владелец лавки, тем временем отпустив дочь из двери и напоследок надев на нее пушистую шапочку (и получив за это высунутый от обиды язык), вновь подошел к нам, на этот раз с тарелочкой данго, политых сиропом. — Позвольте, господа, — он, наконец осовбожденный от семейных обязанностей, улыбался спокойнее, но все-таки менее искренно, как с дочкой за спиной. — Позвольте предложить Вам свежие данго как извинения с моей стороны за вмешательство моей дочери, она еще слишком мала. Учиха-сан, шиноби-сан, — он коротко и вежливо поклонился, ставя между нами тарелочку сладостей. Я только безмолвно вскинул бровь, наблюдая за расшаркиванием. — Всегда приятно пить чай в Вашей лавке, Харуно-сан, — Итачи вежливо кивнул головой, с благодарностью забирая палочку данго. — Надеюсь, Вашей дочери нравится в Академии. Я слышал от Иноичи-доно, что юная Яманака-химе подружилась с ней.  Владелец лавки, видимо, Харуно-сан, расцвел на глазах, ну, в восприятии элитных бойцов АНБУ, конечно: в темно-зеленых глазах зажегся такой свет, что я невольно вспомнил Наруто, но вот осанка и движения его остались так же сдержанными и вежливыми, как и положено этикету клановых. — Благодарю Вас за Ваше наблюдение, Учиха-сан. Сакура и впрямь подружилась с Яманака-химе, и я не могу не нарадоваться их детским играм, когда, конечно, они не пытаются разнести лавку ни моего клана, ни цветочную лавку Яманака, — рассмеялся мужчина и, раскланявшись с Итачи, удалился. Уже смотря ему в спину, я заметил на ней белый круг: клановый знак, не иначе.  — Клан Харуно - небольшой торговый клан, имеющий старую историю, уходящую к корням зарождения Конохи, — не меняясь в лице, пояснил Итачи, отпивая от своей порции чая, и наконец поддел один шарик данго зубами, стаскивая его со шпажки. — Мой клан имеет с ними торговые контракты для защиты их караванов уже четыре поколения подряд. Харуно сильно порядели во время войны, а кто-то ушел на Запад и на Юг. Здесь осталась только главная ветвь, помня о том, что часть их семьи полегла костьми за мир в Деревне. — Как и многие другие, — продолжил я, с удовольствием отпивая от своего чая и слушая исторический экскурс от Итачи. Я натыкался на упоминание клана Харуно во внутренних отчетах как о клане мелких торгашей, но никогда не знал, что они ведут торговую историю с Учиха и тем более на протяжении нескольких поколений уже. — Как однажды можем и мы, если не повезет.  Итачи прикрыл только глаза, безмолвно не то соглашаясь, не то отказываясь это обсуждать.  — Ты сам сказал Воробью, что медиков на миссиях мало, а в АНБУ ты пока единственный, с кем я работал, — наконец, добавил он, продолжая наш недавний разговор. Я усмехнулся и поставил чашку. Так вот оно что, почему мне нельзя терять глаз. А я уже начал прикидывать вероятность того, что Итачи как-то узнал о моем происхождении, а это всего лишь кадровый интерес — ну и слава Ками.  — Итачи, мне до сих пор через раз выдают форму на размер меньше, потому что в списках мой возраст указан с ошибкой младше реального, и наша бюрократия никак не находит время это исправить. Думаю, даже если я и потеряю второй глаз, то все равно буду выходить на миссии еще с пол годика, пока Резиденция не найдет отчет о моей медицинской истории.  Итачи на это ничего не сказал. Только снова посмотрел перед собой — и на этот раз тень от ветви чуть скользнула ему по щеке, как мазок кисти, и я заметил, что черные глаза его отливают красным. Интересно, неужели один мой видимый глаз тоже? Не выдаст ли это меня однажды?  — Ты уже пробовал данго? — Внезапно спросил он, и я покачал головой. Хватило одного кивка с его стороны, чтобы я потянулся к тарелке, повторяя его движения, поддел один шарик зубами, утаскивая в рот, сомкнул губы и... — Ксо, Итачи! Кажется, я знаю, на что теперь будет уходить моя зарплата!  Учиха снова рассмеялся: на этот раз громче, чем вызвал интерес Харуно-сана (он кинул на нас заинтересованный взгляд из-за прилавка, но не подошел).  — Отлично, значит, нас теперь будет двое таких. — Это был очень коварный план с твоей стороны, — пробормотал я, пока сахарный сироп приятно растекался по небу, и потянулся за вторым шариком, уже не притворяясь, будто сомневаюсь. — Это называется подготовка к миссии, Казуки, — спокойно отозвался Итачи, глядя в сторону оживлённой улицы, где уже начали собираться первые лотки с тканями и благовониями. — Ты же сам как-то говорил, что хорошее питание ускоряет регенерацию. — Хорошее питание, Итачи, не предполагает, что я съем три порции данго перед походом в архив, — буркнул я, чувствуя, как глаз предательски жмурится от удовольствия. — А кто сказал, что ты отправишься в архив? — Теперь он посмотрел на меня в упор, с тем самым выражением командира команды, из-за которого подчиненные шиноби перестают спорить. — Если мы оба здесь, значит, на сегодня ты не приписан ни к одному дежурству. Я поставил палочку обратно в блюдце, с явным сожалением к тому, что оно не бездонное. — Ты проверял? — Я командир, — пожал плечами Итачи. — Я обязан знать. Я покачал головой, все-таки усмехнувшись. Всё-таки, в этом человеке невозможно быть до конца уверенным. То он тишиной дышит, то отчитывается как чиновник: все-таки клановое воспитание сказывается, наверное. Ещё чуть-чуть — и я подумаю, что он правда обо мне заботится. — Ладно. Я тогда, пожалуй, пойду спать. После вкусовых открытий я заслужил пару часов в казарме без необходимости писать рапорты и подавать заявки на пересчёт пайка. — Я решил не говорить командиру, что планирую еще и обед приготовить с Горо: во-первых, с точки зрения кланового этикета было бы не комильфо, словно я либо хочу пригласить его на этот же обед, либо что хочу халявно за счет наследника клана поесть; а во-вторых, незачем Итачи было знать, кто такой Горо. Я встал, отряхнув одежду, и чуть потянулся — спина хрустнула, как старая доска, и я скривился. Не привык к тому, что я без маски и почти не прятал эмоции: Итачи чуть усмехнулся мой мимике и поднялся вслед, неторопливо, точно старик, которого подождут из уважения. У него в движениях вне миссий вообще не было юношества — неторопливая дисциплина и странное внутреннее спокойствие, как у дерева, которое пережило уже три войны и ещё переживёт. — Я провожу, — сказал он, словно между делом. — Всё равно иду в ту сторону. — Ты вечно идёшь в ту сторону, — хмыкнул я, — даже когда никто не знает, где она. Мы пошли бок о бок, не глядя друг на друга, но не теряя темпа. И мне вдруг показалось, что в этом ритме — тишина не просто двух шиноби, а чего-то, что может вырасти, если его не торопить. Наверное, так и зарождается органичная дружба, не выросшая из детской привязанности, как у нас с Горо и Изаму? На повороте к служебному входу в казармы я всё-таки обернулся. — Спасибо за чай, Итачи. И за спокойствие. Он слегка кивнул — снова не как наследник Учиха или командир, а как кто-то, кто умеет слушать. Как друг.  — Вскоре передам тебе рецепт.  И ушёл, не попрощавшись, как и полагается кому-то, кто рассчитывает на встречу. Я только хмыкнул на такое прощание и скрылся во входе в тоннели. Меня ждал не сон, а голодный желудок Горо, да и я, если честно, не отказался бы от горячего: данго и чай это, конечно, хорошо, но не для вечно голодных молодых безродных шиноби.  После быстрого обеда, что мы с Горо приготовили на казарменной кухне вдвоем (я тушил мясо, пока он разбирался с рисом и овощами), мы были настолько сыты, что решили себя побаловать и в этот выходной обошлись без послеобеденной тренировки — редкое явление в последнее время для нас, когда Изаму ушел на очередную миссию. Без него нам было... странно. И мы искали спокойствие друг в друге, в постоянных тренировках, где, если кто-то что-то себе ломал, то я тут же лечил, и мы продолжали далее, пока пот не заливал глаза, а стук собственного сердца в ушах не перебивал тревогу за Изаму.  Моя рабочая комната, где я привычно разбросал свитки с медтехниками и собственными заметками, встретила меня привычной тишиной, но непривычным дополнением на моем письменном столе. Между пачкой бинтов и пустой чашкой, которую я с утра забыл отнести на мойку, лежал свиток: без адресата и печати АНБУ, но с печатью Резиденции, однако надпись — углем, а не тушью. Печать канцелярская, не военная. И всё равно я напрягся. Развернул и вскинул брови, уже не стараясь сдержать своего удивления. «Служебное задание №41/с. Отчет: анализ текущей боевой динамики в вашей команде. Внимание: не подписывать. Не указывать личных данных. Используйте позывные. 1. Распределение ролей. 2. Эффективность при взаимодействии. 3. Уровень инициативы и реакций командира. Ваш отчёт будет передан напрямую в отдел анализа. Не обсуждать содержание. Срок: 24 часа.» Я хмыкнул. Что ж. Вот и оно. Когда под видом аналитики начинается сбор субъективных данных с отсылкой на «независимую экспертизу», пахнет только одним — Корнем. Знаем, в детстве проходили уже, написали пару раз такие отчеты друг на друга в классе, пока Шимура Данзо не сменился Акайо-саном. Интересно, неужели он вернулся? Должно быть, он сейчас старик по меркам шиноби, а значит, был достаточно осторожен, чтобы дожить до этого возраста — неужели перестал боятсья смерти именно сейчас, раз такие запросы не идут от командования напрямую? Было интересно, что об этом думает Акайо-сан — а я мог поклясться, он знает. Без его ведома никто не проскочит в наши подземелья.  Я потянулся, включил настольную лампу, отложил чай, и начал писать. Не как шиноби, а как очень спокойный и немного глуповатый свидетель. 

***

Вход в нижний уровень туннелей, где располагалась резервная диспетчерская, давно перестал быть формально охраняемым: сюда не проникал никто, кто не имел в себе старых слоёв доверия, сформированных ещё до того, как произошло открытое разделение между нашим классом и Корнем. Формально это были склады. На деле же — нейтральная зона, серый коридор между законами, где не задавали лишних вопросов и не отводили взгляд, если узнавали маску.  В подземельях пахло пылью, табачным пеплом и тонким слоем старого масла; где-то здесь всё ещё работали архивные механизмы: реле, чернильные копировщики, шкафы с подогревом. На официальной карте здания уровень назывался «складовой архив» и чтобы спуститься сюда, надо было знать не только путь, но и темп: кто шёл слишком быстро — сразу выдавал нервозность, кто слишком медленно — вызывал вопросы и, как правило, до нужного адресата не доходил в целом виде.  Я выбрал шаг рутинный, без спешки, без маски, держа в руках свиток, на котором только-только засохли чернила моих кандзи.  Акайо-сан сидел за низким столом в дальней нише, окружённый свитками, как старый архивариус, но взгляд у него был не бумажный — живой, усталый, прицельный. Он не удивился, когда я зашёл. Только пригладил рукав серой формы, не вставая, и махнул мне рукой, как бы разрешая и войти, и сесть сразу, не тратя его время. Лицо его было всё то же: не старое, но тронутое годами, как деревянная панель в комнате совета. Немного седины на висках, которую он, кажется, не замечал или игнорировал, да плотные ресницы, которые я видел распахнувшими серые глаза только единожды в моей жизни: когда полгода назад сообщил ему лично, что подписал контракт со змеями, о котором не знал Орочимару. Рассказал я Акайо-сану и о проклятой печати, после чего мои визиты к сенсею значительно сократились, и я до сих пор не знал, рад я этому или жалею о потери одного из наставников из детства.  Он не поднял голову, когда я вошёл, а только спросил: — Получил свиток?  — Уже написал отчет, — ответил я с усмешкой, за которой пряталось невысказанное "это что за Кьюби происходит?" и протянул ему свиток. — Без претензий к командиру. Даже с благодарностями. — Разумно, — кивнул он, и не стал разворачивать мою писанину, а просто положил свиток в кучу, неотличимую от остальных. У некоторых даже не было печати, просто обожжённый край, кто-то оставил его на посту, кто-то передал с третьими руками: словом, все как обычно. — Всё равно не я читаю.  — Я догадался, — пожал плечами я. — Но Вы знаете, кто читает.  Акайо усмехнулся. Не саркастично. Просто так, словно вспомнил что-то, и наконец перевел взгляд на меня. У него были светло-серые, почти белые, как Бьякуган, глаза — редкость в Конохе, даже среди клановых. Не от природы, конечно. Повреждение сетчатки после войны, так он говорил, но в детстве мы шептались, что цвет — результат опыта, а не случайности с возможно, даже заплаченная цена за жизнь. И только став постарше, я понимал, что это не мое, на самом-то деле, дело.  — Если бы я не знал, сидел бы на поверхности, пил бы чаи в Резиденции с секретарями и делал вид, что верю в структуру, — невесело усмехнулся он и отложил свиток, что читал.  Я присел, не таясь и не боясь за формальности, на ящик, который был, судя по сколам, раньше частью оружейной, и закинул ногу на ногу, не стараясь держать осанку прямой, как старался при чаепитие с будущим главой клана Учиха. Акайо-сан был таким же безродным солдатом, как и я, а оттого такое одобрял — в его кабинете не жаловали подчиненных, которые держат спину ровно и говорят размытыми формулировками, как на поверхности.   — Покажи язык и под ним, — беспрекословно бросил мне Акайо-сан, не меняя язык тела: спокойный, даже расслабленный и абсолютно не обеспокоенный. Я молча подчинился и поднял кончик язык к небу, позволяя наставнику рассмотреть мой рот — свечение лампы отбросило тень от ресниц на мою щеку, и я заметил, как Акайо хмурится, но почти незаметно. Видимо, что-то его удовлетворило, потому что он кивнул своим мыслям, словно сверил что-то с памятью, и продолжил читать свой свиток за столом.  — Это Данзо? — Спросил я, даже не пытаясь играть в интригу и не планируя спрашивать, что это было с языком: Акайо-сан всегда рассказывает, если считает нужным, это мне стоит докладывать ему, а не ему отчитываться передо мной. Так было и так будет. — Или кто-то другой? Акайо-сан, мой наставник, которого я знал и помнил даже раньше, чем Орочимару-сенсея, не заговорил сразу, но, порывшись в одном из своих ящиков, достал деревянную резную трубку и табак. Щелкнул пальцами, на которых заплясало идеально контролируемое пламя техники, и затянулся, пуская по пыльному архиву запах вишневого табака.  — Данзо бы не стал тратить бумагу на такие обходные формулировки. Это… — Акайо-сан на секунду замолчал, подбирая не слово, а выражение. — Это люди, которые готовят смену. Проверяют, кто на месте, кто на поводке, кто готов перейти дорогу, а кто будет ждать приказа и при этом молчать. — То есть, мы снова в игре? — Тихо произнес я, с наслаждение вдыхая запах, что давно ассоциировался у меня если не с дисципной детства, то так с Акайо-саном точно. — Как в детстве. — В детстве ты был пешкой, — Акайо-сан цокнул и закрыл лежащий перед ним неизвестный мне свиток. — Сейчас ты - конь.  — Иго-го, — не меняясь ни в тональности, ни в позе или выражении лица, выдал я, но Акайо-сан продолжал, как ни в чем ни бывало: — У тебя много ходов под углом, да и удобен ты при непрямом нападении, чтобы просто так тебя убрать. Я поморщился. Обидно, но справедливо. — Всех моих одноклассников заставили писать такие отчеты сейчас?  — Не всех, — Акайо-сан поджал губы, и я понял, что тему лучше опустить: наставник наставником, но инстинкт самосохранения у меня еще был, да и какая-никакая дисциплина и субординация тоже. — Ты заинтересовал не из-за генома, а из-за команды. — Неужели? — Я чуть склонил голову набок и нахмурился. Я, конечно, подозревал, что мое происхождение и генотип держится в секрет, но от Корня, благодаря которому я и появился на свет? — А то я уж начал думать, что мой состав крови всё-таки кому-то пригодился, — я второй раз за день ощущал себя неловко, пытаясь пошутить: я видел в книгах по развитию эмоционального интеллекта еще в детстве, что хорошая или наоборот не смешная шутка способна разрядить обстановку и сделать собеседника более сгоровчивым.  Только вот Акайо-сан и был тем, кто утверждал эту программу для нас.  — Поздно, — отозвался он, не реагируя на мои потуги, и поправил трубку в зубах. — Кто хотел, уже взял, что ему нужно. И не поделился. Он щёлкнул крышкой коробочки с табаком, вытряхивая пару щепоток обратно внутрь. Бумага свитков на его столе дрогнула — в коридоре прошёл кто-то тяжёлым шагом, и воздух закачался, словно чуть сместился потолок. Мы оба промолчали: такие шаги не комментируют. — Некоторые опыты не для протокола. Особенно те, что продолжаются, — добавил он, возвращая трубку в угол рта.  Я промолчал, только чуть сильнее сжал ладони в кулаки. В детстве я думал, что меня просто тренируют, как всех, затем понял понял, что не как всех из-за генома. А сейчас… Сейчас я начал догадываться, что, возможно, меня не тренировали. Возможно, Орочимару-сенсей, его настойчивые приказы мне проводить больше тренировок с Хьюга-саном — меня развивали, как саженец, который потом можно будет срезать — под корень, для пересадки. Я не виделся с учителем больше месяца, он был занят своей исследовательской работой, а когда понял, что мой Бьякуган все еще нестабилен с его печатью, только углубился в свои свитки. Мой разговор с Хьюга-саном же был краток: демонстрация глаза, печати учителя и очень короткие и редкие тренировки: после первой же Хьюга-сан подтвердил мне вывод Орочимару-сенсея — мягкую ладонь я не освою, циркуляция кейракуккей не та, но вот для ирьедзюцу использовать Бьякуган как сканер можно. Моя нетипипчная циркуляция это позволяла. Орочимару-сенсей, присутствовавший на этом разговоре, только губы поджал, да криво ухмыльнулся, когда я спросил у него, когда следующий осмотр. «Время покажет», — бросил он тогда мне, полгода назад, удаляясь в седьмую лабораторию.  — Это как раз из-за печати, да? — Мой голос был хриплым от осознания, но взгляд сохранял собранность. — Она не активна и никогда не была. И Орочимару-сенсей ничего не говорил. — А он когда-нибудь что-нибудь говорил? — Акайо-сан откинулся назад, сделав короткую затяжку из своей трубки, и выдохнул на этот раз длинно, позволяя аромату вишни распространиться по всему помещению. — Всё, что сказано, не значит, что безопасно. Иногда печати ставят не чтобы активировать, а чтобы ждать момента, когда ты забудешь, что она есть. Он выдохнул дым, не глядя на меня, и добавил: — А иногда печати — это всего лишь подпись под чьим-то правом авторства на тебя. Я молчал. Это было очень точно, но если честно, не вызывало во мне ни страха, ни злости — только горечь от того, что мои собственные достижения, вероятно, не принадлежат мне вовсе с самого моего рождения. Конечно, я понимал это и раньше, но тогда, полгода назад, когда я пробудил Бьякуган и создал свою технику назло всем генетическим прогнозам, я думал, что переписал свою линию жизни и наконец, впервые задаю темп.  — Вы сказали, что интерес Корня не ко мне, а к команде. Их фокус на Итачи Учиха? — Я нахмурился, ощущая, как нехорошо засосало в желудке, словно я не поел пару часов назад, но никак не смог рационально себе объяснить это чувство. Акайо-сан тем временем откинулся на спинку стула, делая мелкие быстрые затяжки подряд, но не выдыхая дым. Он протянул руку, нащупал чашку (она стояла рядом с потемневшей подставкой под чернила), сделал глоток — и скривился, видимо, от горечи остывшего чая.  — Итачи в центре доски. Пока он в игре — все остальные фигуры обязаны соблюдать темп. Все, кроме игроков.  — И что мне делать? — Наконец спросил я, не притворяясь наивным, но обозначая: я здесь, я получил, я понял. Акайо стряхнул пепел в пустую керамическую крышку от банки с тушью чернил. В голосе у него не было иронии или приказного тона, только обычная, будничная усталость. — Ничего. Работай, лечи, докладывай как и все. Не геройствуй и не мелькай. Они не тебя смотрят, а через тебя. — Кого? Он затянулся, не сразу ответив. Пламя в трубке вспыхнуло коротко, как дыхание под водой оборачивается резкой серией пузырей перед тем, как наполнить легкие литрами жидкости. Когда выдохнул — запах сменился: теперь табак горчил, словно кто-то подмешал туда хвою. — Воробей. Я поднял бровь. Не потому что удивился — скорее потому что не сразу понял, почему именно она. — Слишком правильно формулирует и слишком часто спрашивает. Ты не замечаешь, а они — да. Ты же сам говорил, что она учится лучше держать Шосен. — А причём тут... — Шосен, — перебил Акайо-сан, делая глоток терпкого остывшего чая, — сам знаешь лучше меня, это контактная Инь-техника. Если извратить, то это сенсорика. Подчинение. Она могла бы работать в Корне, если бы чуть меньше болтала. А может, уже работает.  — А Сова? — Не тот профиль. Он нужен им как сила.  — Прекрасно, — пробормотал я и облокотился на колено, разглядывая стык каменных плит под собой. — Если меня начнут проверять и пытаться встроить, что лучше делать? — Делать вид, что не понимаешь. Спрашивать, кто такой Данзо, зачем нужна печать на языке и правда ли, что у Сарутоби были золотые дни. — Акайо усмехнулся и наконец отставил трубку в сторону. — Вопросом на вопрос. Глупость - лучшая броня, если её подать устало. — Итачи знает? — Он чувствует. Не спрашивает, но чувствует. Ему некуда уходить — в его положении даже поворот головы фиксируют. Ты можешь исчезнуть, а он — нет. Я кивнул. Всё это я уже знал, но когда это произнёс мой наставник, проведший в этой системе большу часть жизни — оно будто укладывается плотнее, будто камни сходятся в своде тоннеля, а не валяются по полу. Акайо-сан не сразу вернулся к свитку: порывшись в куче бумаг, он достал что-то запечатанное и, не глядя, сдвинул в мою сторону.  — Это из отдела свитков на имя твоего друга. Принесли через третий отдел. Я бы сказал, передай, когда он вернётся. Только… Он поднял взгляд. Акайо-сан не договаривал — как часто бывало, когда он решал, что говорить дальше нечего. Его пальцы привычно вращали трубку между суставами.  — Изаму не вернётся? — Не в ближайшее время. Возможно, вообще не в этом составе. — Он убрал трубку, коротко вдохнул. — Ты ведь понял, что он не на простой миссии.  — Я начал догадываться. — Я аккуратно взял свиток. Он был слишком лёгким, как будто внутри пусто. Интересная техника запечатывания информации? Похожа на те, что мы тренировались шифровать, ещё до поступления в АНБУ. Изаму тогда всегда хмурился, когда не получалось, и ругался вполголоса. Я помню этот тон: будто объяснял миру, что тот не обязан быть терпеливым. — Значит, он… — Он выбран, — Акайо-сан произнёс это просто, как констатцию. — А выбранных не спрашивают. И еще, Казуки, — он наконец продемонстрировал мне свиток: на нем была изображена печать: шесть горизонтальных маленьких линий, что я видел полгода назад в кабинете Изаму на его рабочем столе. — Если увидишь эту печать у кого-то под языком, будь особенно осторожен. Если удастся, проверь Воробья.  Я замер: это была печать, разработанная Изаму, тогда, еще полгода назад... неужели, он знал уже тогда? Неужели именно поэтому отмахнулся от разговора о Данзо? Неужели... неужели его выбрали так рано и так давно? Между пальцами бумага стала словно тяжелее. Я чуть наклонил свиток с печатью, всматриваясь в линии: шесть тонких полос, как зарубки, как отметки на внутренней стороне решётки, будто кто-то отсчитывал дни. Они были нарисованы аккуратно, математически точно — в этом был весь Изаму: он мог не уметь говорить о себе, но всегда умел подписываться делом, своими печатями.  Вот и подписался. Где‑то внутри щёлкнуло. Не громко — но я услышал этот щелчок почти физически. Как хрупкая вещь, которую долго берегли, но не заметили, что край уже надколот, и вот… треснуло и сложилось в уродливый пазл осознанием. Я знал, что мы — орудия деревни, но я никогда не задумался, что на нашем пути наша тройка, сформировавшаяся еще в детстве, будет разлучена.  — Он же не хотел… — Я услышал свой голос и сам не сразу узнал его. — Он же всё время говорил, что мы не такие. Что можем выбирать. Он же…  Слова закончились, да и были бессмысленны. Я отвёл взгляд, опустив свиток на колени, и, сжав зубы до боли в челюсти, уставился в трещину на стене — тонкую, как волос, уходящую вверх от пола к проводу освещения.  — Он достаточно умен, чтобы верить, что выбирать дают до конца, — спокойно сказал Акайо-сан. Он молчал; Акайо-сан никогда не предлагал сочувствия, потому что знал: те, кто действительно его ценят, не могут его принять. Это был его способ оставить мне пространство, а не отвернуться. Я ценил это. Хотя сейчас и ненавидел всю эту ситуацию. Хотел бы он меня ударил, крикнул, что я что‑то упустил с Изаму, что это моя вина. Хотел бы, я мог злиться, но я просто… не знал, что делать дальше. Я резко поднялся, оттолкнувшись от ящика, на котором сидел. Пальцы быстро свернули свиток, как в боевых условиях, небрежно, почти зло. Резкий выдох — и я вернул голос, сухой и спокойный, словно не потерял сейчас друга детства.  — Я проверю Воробья незаметно и, если потребуется, устраню, — я пожал плечами, слишком резко, будто хотел стряхнуть с себя весь разговор. — Я ведь все-таки медик, могу и ошибиться в стрессовых боевых условиях, нэ? Акайо не стал комментировать: только снова потянулся к трубке и зажёг огонёк с новой щепоткой табака. — Я тебя не хвалю, — отозвался он, будто сквозь дым, — но ты поступаешь правильно. И этого было достаточно. Я кивнул и уже в дверях бросил: — Если Изаму… если что‑то будет — пожалуйста, сообщите мне, Акайо-сан.  Наставник не ответил, но обернувшись, я увидел короткий кивок через облако табачного дыма. А дальше я просто шагнул в коридор, где все так же пахло пылью, маслом и ещё чем‑то металлическим, и пока мои шаги не слились с гулом вентиляции, я всё держал свиток в руке, сжав так, что бумага оставила отпечатки на ладони. Изаму ведь был не просто выбран — он знал раньше меня или Горо, но он остался.  И теперь я не был на очереди еще только благодаря жадности Орочимару-сенсея. Ура?