Хага

Если я что и понял за все то время, что патрулировал Деревню, а позднее начал уходить на миссии со своей командой АНБУ: в Конохе ничего не меняется внезапно. Все перемены проходят через стопки бумаг, комиссии советов и вежливые выражения вроде «рационализировать цепочку командования». Но если проследить подписи — видно, кто на самом деле выигрывает. Последние приказы АНБУ теперь приходят не напрямую из башни Хокаге, а через «вспомогательный координационный отдел» за подписью Шимуры Данзо. Когда я увидел такой свиток с приказом впервые, только брови вскинул: Корень, как оказалось, никуда не уходил, когда бросил наш "класс" с Акайо-саном годы назад, а просто затаился. Формально теперь он был создан для ускорения связи между подразделениями и Резиденцией, но что-то мне подсказывало, что фактически — для контроля. Теперь каждое распоряжение нужно было подтверждать специальным кодом Данзо, а если его нет — операция «не санкционирована». На улицах при этом было спокойно: дети бегают, лавки торгуют, стража скучает у ворот. Словом, эталонная картина мирной жизни, когда снаружи царит стабильность, внутри — перестановка фигур, рокировка, о которой не говорят.  Мне все больше начинало казаться, что Акайо-сан был прав. С момента нашего разговора в подземельях он стал тише, я реже видел его в коридорах туннелей, чаще — слышал его приглушенную ругань и запах вишневого табака, когда спускался в архив. Сомнений не оставалось: Корень постепенно вытесняет его из управления, как вытесняют воду из старого колодца — слой за слоем, пока не останется сухое дно. Его же слова из прошлой беседы застряли у меня в голове:  «Проклятая печать Орочимару на тебе — подпись права на авторство. А уж работает она или нет — неважно.» Теперь я понимал: я один из тех, кого создали, чтобы проверить, насколько далеко можно зайти. Продукт, не случайность. И после этого всё вокруг стало как под микроскопом. С того самого разговора я начинал видеть структуры, а не людей: чьи приказы проходят, чьи исчезают; кого внезапно назначают «для стабилизации штата»; кого переводят в резерв. Даже Орочимару-сенсей, который раньше казался недосягаемым, теперь вынужден был отчитываться перед комиссиями, будто обычный исследователь: я видел в его кабинете, когда пришел на рядовую проверку его проклятой печати под Бьякуганом, как он матерится себе под нос, а безликий АНБУ ждёт от него свиток с отчетом.  Два его проекта закрыли «до проверки методологии» при мне же. Учитель не спорил, улыбался вежливо и по-змеиному, но глаза у него были такие, как у человека, который ждёт, когда дверь сама захлопнется с той стороны.  В казармах наших пока было спокойно, но ощущение, что нас пересчитывают, как запасы, не могло не давить осознанием. В коридорах чаще начали мелькать новые фигуры — люди Данзо, молчаливые, аккуратные, без эмблем, в масках, без разговоров, но с вежливыми кивками. Мы с Горо никогда их не обсуждали даже во время наших спаррингов, когда жадно хлебали воду из фляжек, чувствуя их взгляды на общем полигоне на себе: мы знали, кто они, и делали вид, что не знаем.  Так было проще. И как бы я ни старался не думать о том диалоге с Акайо-саном, его слова находили мое сознание везде: на тренировке, между строк отчетов и свитков, даже в душевых кабинках — и мне впервые хотелось понять, где кончается моя личность и начинается чужой эксперимент во имя долга перед Деревней.  Может, это и есть то, что называется взрослением? А может — просто побочный эффект жизни в системе.  Из детства, что прошло под эгидой Корня, я помнил: Шимура Данзо, человек без возраста и с прищуренным взглядом, всегда говорил, что деревня нуждается в новых корнях. Третий же — что старые ещё живы. И только сейчас я начинал понимать, что проблема была в том, что оба они были правы.  После исчезновения Изаму все приказы к нам приходили через третьи руки — будто кто-то намеренно вставлял промежуток между источником и исполнителем. Акайо-сан однажды вызвал нас с Горо в свой кабинет в остатках архива, где, раскуривая уже порядком горчащий табак, велел не задавать вопросов, а только фиксировать факты для самих себя. Так что, да: Коноха внешне не изменилась — дети по-прежнему гоняли мяч на площади, торговцы спорили из-за цены на рис, — но под землёй чувствовалось движение, словно чьи-то руки меняли почву под деревом, на котором мы стояли. И я не знал, кто выживет в этой пересадке — корень или ствол. Мне оставалось только следить за ростом, проверяя ростки — чем я и занялся.  Свиток, оставленный мне Изаму, казалось, еще в прошлой жизни, до контракта со змеями и до пробуждения Бьякугана, лежал у меня с лета. Тогда я не стал его открывать — решил, что если Изаму сказал, что “на случай пробуждения додзюцу”, значит, ещё не время: тогда я еще не думал, что пробужу только один глаз и то, если верить Хьюго-сану, с частичной эффективностью.  Сургуч треснул легко, будто не ждал, что его будут держать столько месяцев. Перед тем как вскрыть свиток, я просмотрел его Бьякуганом: только так можно было увидеть, куда подать чакру, чтобы добраться до содержимого свитка. Пожалуй, будь у меня Шаринган, такое сканирование потребовало бы чуть больше концентрации, но теперь я понимал, почему Изаму передал мне этот свиток и велел открыть только тогда, когда я пробужу додзюцу: оставленный мне свиток мог открыть только либо Учиха, либо Хьюга. Внутри обнаружилась короткая записка, состоящая из нескольких печатей, выведенных почерком Изаму: ровные, без традиционных для мастеров фуин орнаментов, но целостных и четких, словно чертёжи. На первый взгляд — пустой набор линий, но если провести моей чакрой по контуру, проявились символы для чтения “пустых” свитков — тех, что хранились в его кабинете, где, казалось, не было ничего, кроме пыли. Вот и второй вывод: открыть этот свиток смодет только либо Учиха, либо Хьюга, но только я обладаю одним из их додзюцу и только я знаю, где находится комната Изаму. Стараясь не торопить шаг, я направился туда тем же вечером, после ужина, когда Горо остался в казармах. Комната встретила меня непривычной для кабинета Изаму тишиной: стеклянная банка с водой, в которой всё ещё лежали его кисти для с остатками краски на них, да три сенбона для работы с особо чувствительными печатями, и запах чернил, пропитанных чакрой, который невозможно выветрить системой подземных вентиляций. Только один из кипы свитков, до сих пор запечатанных, на его столе оказался “пустым” на вид. Печать Изаму открылась не сразу — пришлось провести чакрой трижды, но результат того стоил: бумага вспыхнула на секунду, очевидно, распознавая мою чакру — ксо, я вспомнил, Изаму ведь еще полгода назад рассказывал мне, как работает над тем, чтобы его печати реагировали только на чакру определенного человека! Засосало под ложечкой от нехорошего предчувствия: что еще старый друг рассказал мне в нашу последнюю встречу якобы просто так и ненароком?   Свиток с кодом, который могу открыть только я или другой носитель Бьякугана или Шарингана; а этот код служит для того, чтобы открыть другой свиток в его кабинете, печати которого отреагируют только на мою чакру... Твою ж Кураму, Изаму, что ты вообще мог скрывать настолько надежно?! И что ты так хотел мне рассказать? Свиток вспыхнул на короткую долю секунды — я понял, почему Изаму закодировал это послание для меня. «Если ты читаешь этот свиток, то значит, ты наконец пробудил одно из додзюцу. А значит, теперь представляешь интерес для Деревни. Это нехорошо.» По спине сбежала серия мурашек, и я продолжил чтение свитка, стараясь держать происходящее вокруг меня в фокусе: резко стало неуютно и появилось опасное ощущение чужого присутствия, несмотря на то, что я предварительно воспользовался печатями запечатывания на дверях кабинета Изаму, о которых знали только я и он — в свое время я попросил его создать мне нечто подобное; Горо ведь был у нас силовиком, а оттого и прятать свои личные наработки ему не приходилось.  В свитке Изаму признавался, что печать молчания, те самые шесть линий, что зазубрины в клетке, которые Акайо-сан искал под моим языком, он, Изаму, создал сам по требованию Корня еще полгода назад. Однако, он передал мне то, о чем не сообщил самому Данзо: печать молчания, которую Корень собирался применить, ляжет не на всех. В конце концов, признавался он в свитке, и я почти слышал его веселый саркастичный тон, он ведь создавал эту печать сам. Изаму нашёл зависимость между устойчивостью нервных каналов и структурой чакры: если кейракуккей нестабилен — как у меня, — печать не фиксируется. Пульс чакры просто вытолкнет её, как несовместимый имплант. Он даже оставил схему: два пересекающихся контура — Хьюга и Учиха, между ними зона “отторжения”.  Интересно, значит, на клановых такая печать молчания Корня скорее всего тоже не ляжет... но почему Изаму допустил такой обходный сценарий? Я никогда не поверю, что он, несомненно гениальный для своего возраста мастер фуин, не смог обойти такую... ну, не мелочь, конечно, но ведь ему и море было по колено, ксо!  Мой взгляд зацепился за следующую строку: на Горо, писал Изаму, печать “ляжет без остатка”. Фраза короткая, почти деловая, но я почувствовал, как от неё холодеет в груди.  «Будь осторожен с Горо. Он не предаст, но если ему поставят эту печать, то Корень заберет у тебя и второго друга. Самое паршивое, скажу я тебе, как создатель этой треклятой (пусть и гениальной, я таки ею горжусь, эй!) печати, ты не узнаешь о ней, пока не увидишь под языком. Это место в теле шиноби оказалось идеально скрытым и в то же время идеальным для вплетения фуин в кейракуккей головного мозга. Данзо любит слушать чужими ушами и говорить чужими голосами. Возможно, этот свиток — последнее мое неподконтрольное обращение к тебе.»   Я перечитал несколько раз, надеясь, что понял неправильно. Но Изаму не оставлял двусмысленностей — он всегда писал так, будто это инструкция, а не просьба. Значит, Изаму забрали в Корень... это многое объясняло: и формулировки Акайо-сана, и то, что с миссий он не возвращался уже полгода как. Ниже, в самом низу свитка, было ещё одно послание, написанное другим почерком — неровным, будто уже на бегу, в спешке: «Если Корень станет тише обычного, значит, уже поздно. Я не знаю, когда Акайо узнает о том, что готовит Данзо, но я уверен, что он опоздает. Когда Корень выбрал меня, я даже не успел уведомить Акайо об этом.  Данзо играет на опережение и не остановится, пока не уберет со своего пути всех, кто ему мешает. Я не знаю, чего он хочет добиться в итоге, но я точно понимаю, что он хочет подчинить себе клановых, а печать молчания — прелюдия для построения его армии из не-клановых, как мы.  Моя печать Молчания не подействует на клановых, но я полагаю, что Данзо поймёт об этом раньше, чем клановые догадаются, откуда идет запах гнили. А даже когда поймут — я не уверен, что задумаются о сохранении системы и не-клановых. Нас. Я видел свитки об истории уничтожения союзного нам Узушио, Казуки. От не-клановых избавляются быстрее, чем ты можешь себе представить, причем, избавляются такие же не-клановые, как Данзо. И я пока не понимаю, зачем. Как ни крути, я всегда был хреновым игроком в сёги, ты сам знаешь.  Он будет вести свои войны в стенах Резиденции и в переговорах с Советом. Постарайся там не мелькать и держись от клановых подальше так долго, как только сможешь. Посоветовал бы тебе уйти из Деревни, но нынешняя Коноха простит только уход вперед ногами.  Не ищи меня, Казуки. Живи сам и следи за собой. Я не знаю, чем все закончится и кто из нас останется, но мне очень хочется верить, что выживет хотя бы горстка таких, как мы — ведь мы и есть пушечное мясо, что составляет основную прослойку мира шиноби помимо клановых. Наша слабость — в разрозненности.   Мне очень не нравится, во что превращается наше большое дерево. Я плох в ботанике, но даже мне кажется, что начинают гнить корни.» Я сидел, оглушенный, на полу его кабинета, пока над головой гудели трубы. И только тогда понял, что именно сделал Изаму: он не просто рассчитал несовместимость созданной им печати. Он намеренно заложил в систему ошибку — сознательно оставил в ней “человеческий сбой”, через который хоть кто-то сможет говорить и действовать. Выходит, он не доверял Корню. Или все-таки только Данзо? Или же... всей начавшей свою кровавую перестройку системе Конохагакуре?  Наверное, это и была его форма сопротивления: тихая, математически точная, как и все печати, что он создавал. Я перечитал последнюю строку трижды, а затем медленно сложил свиток и запечатал его обратно. Пальцы дрожали, и я ненавидел себя за это. Не от страха — от того, что позволил чему-то во мне дрогнуть. Свиток был лёгкий, но ладони сводило так, будто я сжимал острие клинка. Кулак хрустнул, и я понял, что в этом звуке — всё, что мне осталось от Изаму.  Я сидел в его кабинете, в том же положении, в каком он, вероятно, и писал эти строки: спина прямая, локти на столе, взгляд на пустоту. И впервые за долгое время почувствовал злость. Холодную, бесшумную, не направленную ни на кого. Не на Данзо, не на систему — на саму идею, что можно рассчитать человека по формуле, как печать. Я сжал кулаки до боли. Вены на руках выступили, чакра невольно дрогнула под кожей, словно что-то пыталось выбраться наружу. Система дала мне всё: жизнь, имя, крышу, еду, миссии, звание, возможности учиться и служить. Она сделала меня тем, кто я есть, но теперь я начинал видеть цену — мы не были людьми, мы были данными для анализа и орудиями для поручений. Корень, деревня, лаборатории, печати и техники — всё это разные формы одной и той же клетки.  Изаму понял и прочувствовал это на собственной шкуре раньше нас всех, возможно, даже раньше Акайо-сана. Он не боролся, но намеренно оставил ошибку в уравнении и ушёл, внешне подчинившись системе Корня, не сказав ни слова. Горо, если всё пойдёт так, как задумано, уйдёт за ним следом только не по своей воле, а повинуясь приказу. Я провёл пальцем по сургучу, запечатывая свиток заново, и спрятал его в рукав своей кофты.  Орудие Деревни — так нас учили. Орудие не чувствует. Не злится. Не делает выбор. Но сейчас во мне всё гудело, будто в теле проходил ток под высоким напряжением, и я впервые поймал себя на мысли, что хочу — нет, нуждаюсь! — доказать, что способен действовать сам. Не как продукт экспериментов. Не как чужая формула, вписанная в чей-то отчёт. Снаружи, за решётками вентиляции, наверху, гудела деревня — ровно, спокойно, как всегда. А внутри было ощущение, что я впервые дышу не по расписанию, и от этого внутри что-то рушилось. 

***

Я закопался в чертежи отчетов и свитки той же ночью: сам не понимая, что искал в схемах кейракуккей и уже вызубренных ирье-свитках. Руки привыкли действовать, и если не дать им цель, они начинают дрожать, что только злило меня сильнее.  Я хотел доказать хотя бы самому себе, что чего-то стою со своим Бьякуганом и мозгами, а не просто как продукт эксперимента. И потому я делал то, что умел: думал и лечил, на этот раз учась становиться самостоятельным инструментом.  Я снова вернулся к медицинским формулам, которые Орочимару-сенсей заставлял нас учить в младшей группе. Почерк мой в детстве, как его ученика, отчаянного и решительного служить Деревне, был резкий, но точный. Я вынимал свои старые свитки, искал заметки, пробовал повторять — не для отчёта, для себя. Я начал проверять свою ирьетехнику, изучение глубокое которой я прежде откладывал, хоть и думал об этом: метод локального усиления капиллярного потока  с использованием моих нитей чакры. Если упростить: нить моей чакры, что я использовал раннее, но теперь — тоньше волоса, должна пройти вдоль поврежденного чакроканала, почти что капилляра на самом деле, и стимулировать его регенерацию без наложения печати или использования более энергозатратного Шосена. Нужно держать равновесие трёх потоков — свой Янь, чужой общий и свой Инь. Это требовало концентрации, но чем точнее я удерживал импульс, тем спокойнее становилось внутри. К утру я уже держал ладонь над чашей с водой и смотрел, как тонкая нить чакры колеблет поверхность. Двигалась она почти так, как я и планировал — едва заметная рябь расходилась кругами, исчезала, и снова появлялась. Это было хорошо: значит, импульс устойчив. Плохо, что я только спустя всю ночь пришел к выводу, как стабилизировать мое трехкорневое уравнение чакры, и теперь активированный Бьякуган отдавался глухой болью в затылке от длительного использования: я просматривал им свою нить чакры, доводя технику до совершенства. Сколько я уже так сижу? Три часа? Пять? Лучший способ успокоиться — довести формулу до совершенства, а потом ещё раз перепроверить. Я попробовал изменить фазу импульса, добавить к линии Янь небольшой смещённый импульс Инь — и вода вспыхнула зеленоватым оттенком, а потом сразу потемнела. Почувствовался запах озона. Я поморщился. — Вот мне и стабильность, — сказал я себе. — Минус одна чаша. Провёл рукой по столу, оставляя только Бьякуганом видимый след чакры на холодном дереве, и чертыхнулся — не громко, но от души. Мне нужно было мнение со стороны: но кого? Орочимару-сенсею явно было не до меня, да и опасался я теперь делиться с ним моими личными наработками, словно все так же стремился доказать и ему, и себе, что чего-то стою самостоятельно. Хьюга-сан, после того, как забраковал мой Бьякуган, сократил со мной тренировки в разы; Акайо-сан в медицинских техниках просто не смыслил, как и Горо. Оставался...  Сетсу, конечно, не пришёл бы сам. Эти змеи любят, когда их зовут с церемонией. Я вздохнул и активировал печать призыва — уже виденном в свитках жестом, без лишней торжественности: кровь на прикушенном пальце, резкий запах меди, дым, и белая спираль выросла прямо на письменном столе. — Ты вызывал, — протянул голос, ленивый и хрипловатый, когда белый змей лениво сворачивался кольцами на моем столе. — Неужели решил, что в твоем кабинете мало дыма? — Сетсу, — сказал я, чуть устало и склонился, не вставая со стула, в кратком намеке на традиционный поклон. — Здравствуй. — И тебе не хворать, Хага, — змея высунулась наполовину из круга призыва, белая, с чёрной линией вдоль спины. Он моргнул, втянул воздух тонким языком и фыркнул. — Опять пахнешь чернилами. Ты спишь вообще? — Иногда. Когда получается. — Не похоже. — Он подтянулся ближе, глядя на чашу с видимым сомнением. — И что это? — Моделирование капиллярного потока чакры в кейракуккей. — Ты не человек, а заноза в заднице, — констатировал Сетсу. — Вечно тебе не сидится. Я усмехнулся. — Кто-то должен этим заниматься. И вообще, я думал, что вам понравились мои скромные труды.  — М-м. И что не так на этот раз? — Нить нестабильна при переходе с потока Инь на регенеративный. Теряется резонанс. — Потому что ты думаешь, что капилляры - трубы. А это река. — Спасибо за метафору. Очень научно, — фыркнул я и потер переносицу мокрыми пальцами, заставляя Сетсу фыркнуть: — А ты попробуй, — лениво прищурился он. — Не подстраивай чужую чакру под себя, а обтекай. — То есть снизить давление? — То есть не будь мелким идиотом и перестань пытаться всё контролировать, пока я не решил доложить Хакудзя-саме, что мы ошиблись, подписав с тобой контракт.  Он поднял голову, уставившись на меня так, будто и не ожидал возражений. Я вздохнул и выпрямился на стуле обратно, переводя свой фокус на лежащий рядом со мной, на столе, манекен с имитацией кейракуккей. — Попробуем. Вода в чаше снова дрогнула. На этот раз импульс пошёл мягче, без вспышки: линия чакры плавно прошла по кругу и растворилась без искажения. Нахмурившись, я перевел ладонь, из которой тянулась тонкая нить моей чакры, в сторону манекена, у которого я уже создал имитацию разрыва капилляра кейракуккей: мелкая проблема, мелкое ранение, но вот реальному шиноби аукнуться может отмиранием всего чакроканала снизу, если не действовать быстро. Ну, или чревато долгим нудным лечением в Госпитале, я видел клинические протоколы.  Моя нить чакры поддела маленький капиллярчик, опутывая его несколько раз, как бы обтекая, и подала импульс из моей ладони, что в Бьякугане виделось мягким зеленоватым свечением, которое, однако, быстро сменилось нейтральным цветом природной чакры призывных животных. Я вскинул брови, переводы взгляд на Сетсу.  — Видишь, — откровенно самодовольно фыркнул тот, и я мог поклясться, что он широко улыбается. — Я гений. — И очень скромный, — я несмело отвел ладонь от манекена, и широко улыбнулся змею, переводя взгляд Бьякугана на него: Сетсу светился той самой беловатой природной чакрой, коей и завершалась моя техника. — Это ты подал мне природную чакру под конец? — Я - природное существо, — важно ответил он несколько пространно, так и не отвечая на мой вопрос прямо. — У нас врождённый талант к адаптации. Вы, люди, всё время пытаетесь приручить стихию, а надо просто не мешать ей работать. Природную чакру ты, наконец, Ками-сама, подал сам, видимо, вспомнив, что тебе, как и всем змеям, надо адаптироваться, а не строить все с нуля. Глядишь, еще несколько лет и мозги у тебя заработают, — фыркнул Сетсу, и закатил свои глаза куда-то к потолку под конец тирады.  Я посмотрел на манекен: капилляр оставался неподвижным, но теперь был целым, и только слабое свечение по "запаянным" краям, где некогда были механические разрывы, указывало на остаточное присутствие чакры. Вот же ж... контракт так контракт с призывными змеями. Теперь я могу использовать нейтральную природную чакру в ирье-техниках. Слава Ками, хоть что-то не прописанное в то, что от меня ожидалось...  — Спасибо, Сетсу, — я склонил голову и получил легкой удар хвостом по макушке. — Эй, это было неприятно, знаешь ли! — Неприятно - это когда тебя вызывают в другой мир по мелочам, когда призывающий мог и сам справиться, начни он думать пораньше, — цыкнул нравоучительно змей, но добавил: — Прощаю тебе только из-за возраста, мелкий. Учись обтекать кейракуккей впредь, а не создавать заново чайник.  — Обтекать, значит, — пробормотал я, потирая голову, на которую пришелся легкий тычок хвостом Сетсу, и игнорируя пассаж про мой возраст. Помнится мне, Хакудзя говорила, что и сам Сетсу не то, чтобы сильно старый змей... ну ничего, я ему еще припомню, мысленно ухмыльнулся я по-доброму: почему-то присутствие Сетсу теперь для меня стало приятным и даже уютным. Интересно, получится ли у меня с ним подружиться так же, как с Итачи?  — Обтекать, — подтвердил Сетсу, довольно шевельнув хвостом. — И если бы ты слушал меня чаще, жил бы продуктивнее.  — От змеи, которая шипит на каждое мое движение, это звучит оооочень убедительно.  Он высунул язык, издав нечто вроде смешка. — Главное, что работает. — Пока да. Я сделал запись в лежащем на моих коленях (у стола моего все-таки тоже были границы размера, увы и ах) блокноте: “фазовое смещение — минус 0,15, структура стабильна.” И добавил рядом маленькую пометку: “обтекать.” Сетсу тем временем лениво свернулся клубком на столе, с интересом рассматривая мой манекен. — Всё равно странный ты, — сказал он, не отвлекаясь от оплетания шеи манекена хвостом. — Слишком живой для своей армии этой вашей деревни и слишком упрямый для мертвеца.  — Спасибо. Постараюсь оправдать, — усмехнулся я, не поднимая Бьякугана от блокнота.  — Не старайся, — пробормотал Сетсу и, судя по звуку, зевнул. — Просто не дай генералам твоей бессмысленной армии понять, что ты думаешь. Им это не нравится. У нас, змей, тоже есть иерархия, только вот менее строгая, чем у вас, людишек. И снова, вы просто еще не дошли и до этого. Эх, всему вас еще учить и учить.  Я посмотрел на змея, потом на свои записи и решил закодировать их так же, как сделал Изаму со своим посланием для меня. Им это действительно не понравится. Но техника наконец работала — и, кажется, впервые за долгое время у меня было чувство, что я сделал что-то не по приказу.

***

Следующая миссия не заставила себя ждать: свиток-приказ за подписью Данзо, и ждущие в указанное время и дату на границе Ворот Деревни Воробей, Сова и Итачи под маской Ласки, которому я широко улыбнулся под своей маской Кота. Внутренняя война-войной, а миссии никто не отменял, оставалось мне только мысленно ругнуться, да виду не подавать. Изаму советовал держаться подальше от клановых, только как мне держаться подальше от капитана своего отряда, что еще хочет заказать у меня варку лекарства — отдельный вопрос. На Юг мы ушли ранним утром, когда над Деревней еще держался холодный туман. Южные миссии всегда казались легче — там пахло не гарью, а травой, и даже грязь под сапогами казалась чище. Сова ворчал про влажность, когда застревал подошвой в грязи, Воробей шутила, что в таком климате даже змеи улыбаются (я мысленно хмыкнул: надо будет сообщить об этом факте Сетсу и нарваться на очередное шипение и подколку), а я считал, сколько часов мы можем идти без остановки, прежде чем прибудем на указанное нам место. Задание было простое: зачистка каравана, что пересекал границу под чужими флагами, не уплатив налог Дайме Страны Огня: мы, Коноха, все еще ведь оставались его вассалом, а АНБУ — всего лишь безликими наемниками этого самого вассала. Простое задание, если не учитывать засаду — нас встретили раньше, чем мы их. Воробья зацепило техникой врага прямо по ахиллесовому сухожилию, и я поморщился под маской: очень, очень хреновое место для раны.   Я не ждал приказа: только и успел, что активировать под своей повязкой Бьякуган. Вот и поиграем наконец-то — я ведь жаловался в прошлой миссии, что устал стоять в тылу и лечить болезных? Накаркал, получается. Клон Итачи занялся транспортировкой Воробья куда подальше от активных боев, чтобы не попасть еще под атаку: девушка пыталась атаковать и дальше техниками Земли, но вот незадача — техники Земли требуют твердо стоять ногами на этой самой земле, уж простите за каламбур, для того, чтобы уверенно передавать чакру вниз, а с перерезанным сухожилием это выходило примерно никак. Удобная все-таки у меня повязка на Бьякугане: активировать можно и я все вижу, а сенсоры врага додзюцу мое не видят. Кууу. Даже порадоваться успел, что выложил за маленький клочок добротной ткани такие деньжищи.  Активированный Бьякуган позволил мне видеть кейракуккей противника, только вот, сколь на тренировках с Хьюга-саном я ни пытался подавать чакру к ладоням, мягкое касание мне упорно не поддавалось. Зато, я мог сделать так... Несколько быстрых ударов по точкам чакры и один — в определённый участок Очага, что, как я знал как медик, временно перекрывали подачу чакры в организме шиноби. Это вам не мягкое касание, где разблокировать каналы чакры можно только с помощью того же Бьякугана — эффект временный, но на короткое сражение мне хватит.  И хватило: одного противника я положил как раз вовремя, чтобы заняться подскочившим сзади ко мне следующим. Иррациональная часть меня, явно раззадоренная спаррингом с кем-то, помимо Горо, кто знал мои ходы наизусть, очень уж хотела использовать освоенный еще давным-давно Катон. Катон я знал скорее как формулу, чем как навык в реальном спарринге — все-таки поджигать единственного оставшегося друга, Горо, на тренировке я не планировал, но, как оказалось, на поле боя любопытство учёного иногда глупее, чем инстинкт шиноби. Я даже успел сложить печати и быстро вдохнуть, когда такой же огненный шар Катона прилетел на нападавшего откуда-то сбоку. Я заметил Итачи, что смотрел на меня, не отводя взгляда, и от этого у меня поползли мурашки по спине. Катон — это коронная клановая техника Учиха. Твою мать.  Но объяснить я ничего не успел: Сова положил меня маской в землю очень быстро и технично, позволяя облаку сюрекенов прозвенеть прямо над моей головой. — Кот, твою мать, кончай на Ласку пялиться! Насмотритесь еще!  Я только коротко кивнул, вскакивая на ноги, и встретил наплечной пластиной удар кунаем от другого нападавшего: скорчился под маской, когда лезвие едва не задело одежду под пластиной, и поднырнул под руку нападавшего, двумя пальцами четко пережимая канал чакры у его сонной артерии — уже как медик, а не носитель Бьякугана. Пусть поспит, болезный. Проснется он уже в Отделе Дознания Конохи, бугага, мысленно кисло закончил я свою мысль, окидывая поле сражения новым взглядом: было чисто. Поверженные вражеские шиноби лежали либо мертвы, либо в глубоком отрубе — идеальное состояние для запечатывание, коим Итачи и воспользовался. Ну а я... я поспешил к раненной Воробью, пока Сова популярно объяснял явно сбледнувшим торговцам из каравана, почему не платить налоги Дайме Страны Огня, да еще и нанимать чужих шиноби для избежания оплаты — идея, в общем-то, так себе. Не хотелось видеть крови.  Нить чакры потянулась из моей ладони уже на пути к Воробью — активным Бьякуганом я видел, как под ее кожей пульсируют мелкие капилляры кейракуккей, перерезанные чужой техникой весьма и весьма талантливо для такой быстрой атаки, и, используя разработанную мной и пинками Сетсу технику, я просто использовал свою чакру, чтобы "обтечь" нитями чакры артерии, будто ставил дамбу на вышедшую из берегов и оттого оборвавшую свое течение реку, как завещал мне Сетсу. Капилляры ответили мягким теплом — зеленоватое свечение снаружи и прозрачное, природное, внутри, и тихое шипение чакры, что возвращала себе свой путь. Воробей дернулась, выругалась и, кажется, хотела что-то сказать, но я кивнул ей, чтобы молчала. — Все будет нормально, — сказал я. — Я не хирург, но статистика у меня неплохая. — Не хочу пополнять ее больше, — только и фыркнула девушка, а я посетовал, что повреждение пришлось не в лицо: так был бы хоть предлог проверить, есть ли у нее печать Молчания под языком.  Когда все закончилось, и на месте боя остались только мокрые пятна травы, поле пахло гарью и свежесрезанной травой — аромат странно бодрящий, если не задумываться, из чего он. Воздух был густой, вязкий, словно всё вокруг ещё не решило, чем закончилась битва. Мы отошли  подальше от места боя, потратив на переход часа четыре — не далеко, но и не близко, — по очереди неся Воробья на закорках каждый: травма ахиллесова сухожилия это вам не хухры-мухры, поучал я саму девушку, не позволяя ей встать на ноги.  Привал мы устроили только ближе к вечеру и предусмотрительно — в низине, не разводя костер, но передавая сухпаек и фляжки с водой по кругу. Южные поля вокруг нач колыхались под ветром, как дыхание чего-то живого; в воздухе висел запах сырой земли и, как ни странно, сладости — после нехитрого ужина, удостоверившись, что Воробей матерится и яростно шипит на попытки отнестись к ней как к серьезно раненной, а значит, жива и здравствует, я пошел на разведку и нашел таки заросли жимолости, блестящей от росы. Куст сам бросился в глаза, словно меня и ждал: и я присел рядом с ним на корточки, почти сразу закинув плоды в рот. Они были горьковато-сладкие, но их запах я запомнил с прошлых разговоров с Итачи: он упоминал жимолость как обязательный компонент для своего рецепта.  Когда я вернулся с охапкой жимолости, предусмотрительно припрятанной в подсумке, Бьякуган показал, что Сова и Воробей уже спали, так что рисков быть подслушанными у нас не было: я устремился неспешно к Итачи, что сидел чуть в отдалении от лагеря, взявшись за первую ночную вахту, и теперь перебирал какие-то записи в руках. Холодное свечение звезд подсвечивало его лицо под маской так, что глаза в прорезях белой маски Ласки теперь казались совсем черными. Я подошел медленно, позволяя Учихе меня заметить, и так же медленно опустился на траву рядом, примяв влажные от ночной прохлады стебли. Краем глаза я следил за движениями Итачи — его голова чуть склонилась ко мне, словно он смотрел не на меня, а через меня. Не осуждающе, просто изучающе. Ну конечно, видел. И теперь не отпустит, пока не докопается до правды. Катон. В присутствии наследника клана Учиха — и я использовал учиховскую же технику. Браво, Хага, только этого тебе не хватало для полного набора ошибок. Я мысленно выругался, но уже устало, понимая, что этого разговора не избежать даже если я сейчас вытащу перед Итачи охапку той самой жимолости. Возможно, из нее мне и совьют похороненный венок, как знать, как знать.  — Ты использовал Катон, — только и сказал Итачи, даже не пытаясь выставить это вопросом. Я фыркнул, не отрывая взгляда от его маски: теперь я знал, кто находится под ней, и почему-то это меня успокаивало даже перед лицом такого... кхм, неудобного разговора. Интересно, Учихи все такие глазастые и мнительные или только мне такой образец попался неудачный?  — Я почти использовал Катон. Разница есть. — "Почти" не считается. В твоем деле не было ни слова о стихии Огня, — Итачи наконец посмотрел мне прямо в глаза, да так, что зрачки его на мгновение блеснули алыми всполохами Шарингана, а я залюбовался даже на мгновение танцем трех томоэ в глазах напротив. Красивое все-таки додзюцу, ксо, пусть и мне неподвластное. Или все дело в том, что сам Итачи красив? Стоп-стоп-стоп! И пока я мысленно пытался выровнять явно поехавшую крышу (может, меня таки утянули в гендзюцу? Я очень хотел в это верить! Нет, Итачи, конечно, красив по всем канонам, как и полагает клановым наследникам, там все же генофонд располагает как бы, но не мне-то судить! Тем более, не как генетику или медику!), Учиха уже добивал меня следующим вопросом:  — Где ты этому научился? — В архиве, — выдохнул я, радуясь, что на мне маска, и моего конфуза, отразившегося на лице видно не будет. Черт, у меня ведь уши видны! Надеюсь, что кончики не покраснели, ксо, мысленно уже трагично думал я. — Где, как ни странно, хранят не только скучные отчёты, — как ни в чем ни бывало, продолжал я свою мысль, мысленно уже почти себя охлаждая. Ну перегрелся, наверное, на Южном солнце, ну с кем не бывает? Ведь так? Итачи не ответил. И когда он поднял свою маску, чтобы отпить из своей фляжки, я уловил лёгкое движение тонких губ, как будто он сдерживал что-то между усмешкой и вздохом. — Я не ворую, если ты об этом, — добавил я, стараясь не задерживать взгляд на точеном подбородке и линии узких губ. — Просто… иногда интересно понять, как работает чужая чакра. — Опасный интерес, — тихо сказал он, утирая воду кулаком в перчатке. Я мысленно тяжело взвыл, думая, что таки да. Мне явно напекло днем голову. Вот и брежу сейчас. Да. Определенно так. — Для Деревни особенно. — Для Деревни опасно всё, что не помещается в отчёт, — мысленно похоронив остатки своей рациональности, буркнул я, и почти сразу пожалел о сказанном: тему Деревни и внутренних перестановок я решил обходить со всеми, тем более, с клановыми, раз уж Изаму... Изаму, черт, Хага, у тебя друга забрал Корень, а ты на Учиховский Шаринган заглядываешься?!  Он повернул голову, и я заметил, что угол его губ всё-таки дрогнул. — У тебя любопытный интерес к тому, что ты ищешь в отчетах Конохи, Кот. — Некоторые воруют бюджет или секретные данные. Я читаю про техники. Предупрежден - значит, вооружен, — вздохнул я, решив вернуться к амплуа медика. — Я не хочу узнавать про новые для меня техники, когда мне надо латать после них сокомандников. А некоторые из подотчетных я иногда и пытаюсь практиковать. Чем скорее выведен из строя противник, тем меньше вероятность того, что он навредит сокомманднику. Ирьенины вообще, знаешь ли, предпочитают упрощать себе жизнь, сокращая объем работы.  — Я заметил, — плечи Итачи чуть дрогнули в, кажется, смешке, и он вновь взглянул мне в глаза на этот раз своими черными, без Шарингана. — Видел твою технику на Воробье сегодня. Ты становишься все лучше в ирьедзюцу, минимизируя свое вмешательство Шосеном.  Всё, кажется, кончики моих ушей таки заалели. Ну не привык я к тому, что мои поползновения на столпы принципов ирьедюзцу хвалят: Орочимару-сенсею я теперь принципиально не докладываю, Акайо-сан, если и видел в отчетах, никак не комментировал, Горо все равно не поймёт деталей, а Сесту вообще в прошлый раз обозвал меня недалекого ума и мелким. Так что приятно, знаете ли, получить внезапный комплимент твоей работе.  — Кхм, — я кашлянул, сбивая приятную неловкость, чем, вероятно, повеселил Учиху, и достал из подсумка собранную мной жимолость. — Этого будет достаточно для рецепта?  Итачи перевел взгляд на травы, на мгновение удивился, судя по продолжительному молчанию, а затем кивнул.  — Да. Я думал, ты не запоминаешь такие детали, сказанные между делом. — Запоминаю, когда это кого-то лечит. Он усмехнулся и вытащил из своего подсумка маленький клочок бумаги, не свиток даже — вырванный лист из записной книжки, на котором тонкими штрихами были выведены несколько формул и пропорций. — Рецепт, — коротко сказал он. — Неофициальный, конечно. И без печати Хокаге, — добавил с тем самым спокойным сарказмом, из-за которого понять, шутит он или предупреждает, было невозможно. Я принял лист, стараясь не заломить края и не думать о ремарке про Хокаге: Учиха мнительные и глазастые — это таки факт. Итачи — наследник Учиха, да еще и в АНБУ. Может ли быть такое, что он тоже понимает, куда дует ветер и что планирует Данзо? От неприятных догадок и гипотез во рту появился вкус горечи, словно я снова надкусил незрелую ягоду жимолости.  Изаму предупреждал меня держаться подальше от клановых — я собрался готовить лекарство для наследника клана Учиха. Потрясающе просто. Как я из этого выбираться буду — я даже не представляю.  — Значит, теперь я официально на полпути к званию главного аптекаря Конохи, — фыркнул я откровенно не смешную шутку, бережно сжимая в пальцах листок и пробегая по рецепту взглядом. Большая часть ингредиентов доступна мне на рынке Конохи, это не могло не радовать.  — Осторожнее, — тихо заметил Итачи, не сводя с меня взгляда. — В нашем деле за инициативу дают не только положительные приписки в личном деле. Мы оба замолчали. Ночь вокруг густела; ветер шевелил высокую траву, и казалось, будто мы сидим посреди моря, а не на суше. Дышалось легко — влажный, тёплый воздух тянул запах жимолости и прелых листьев. Где-то совсем рядом, в темноте, коротко крикнул ворон, и Итачи поднял взгляд в небо, словно заставляя птицу смолкнуть.  — Всё-таки Катон тебе не идёт. — Уже слышал, — буркнул я, бережно пряча рецепт во внутренний карман своей куртки. — У меня с огнём вообще взаимная неприязнь. — Это редкость, — тихо ответил Итачи. — Большинство не умеют не гореть. Он поднялся, стряхнул с рукава невидимую даже Бьякуганом мне пыль и, проходя мимо, легко коснулся моего плеча — но не как напарник, скорее как ирьенин проверяет пульс. — Спи. Завтра долгая дорога. Когда он ушёл, я остался сидеть, сжимая в руках куст жимолости и чувствуя, как под пальцами липнет сок раннее сорванных ягод. Звёзды висели низко, трава шуршала, словно дышала. Всё вокруг было слишком живое для того, чтобы о чём-то думать. Наконец, я вздохнул, поднимаясь, и сам себе под нос хмыкнул. Видимо, всё-таки мне пора в Госпиталь, а не в АНБУ. Там хотя бы пациенты посговорчивее, и интриг подковерных, хочется верить, меньше. Кстати, а это идея... если Коноха выпускает сейчас только вперед ногами своих воспитанников, кто мне помешает схорониться в Госпитале тем же ирьенином? Авось и до А-класса доживу такими темпами.  Я, конечно, бравировал. Я знал, что никуда сейчас не уйду: Горо все еще был в подземельях и пока без печати; как и было свежо мое обещание Итачие приготовить лекарство по рецепту. И, потеряв уже одного друга, я не мог позволить себе терять еще и двух оставшихся — тем более не бездонной челюсти вечно голодного Корня.  Когда я устраивался в своем спальнике, ветер донёс до меня запах сырой земли и дыма от пепелища, что осталось на месте уничтоженного нами раннее каравана — напоминание о том, что мир ещё тлеет, даже когда кажется, что он спит.