Хага

Орочимару-сенсей ушел из Конохи вскоре после полуночи. Он подгадал хороший момент: стража на Воротах как раз сменяется; а в хирургии Госпиталя, как я заметил, кризисы манифестируются ближе к двум или трем часам ночи, и большая часть тех, кто на ночной смене до этого момента старается схорониться и подремать.  Я не стал исключением: меня внезапно сморило за рабочим столом в общем кабинете хирургов, прямо над свитком, где я выписывал варианты модификации формулы глазных капель под свой недо-Бьякуган. Я проснулся от того, что услышал смешок над своей головой — но не успел даже встать в стойку, когда тонкие холодные пальцы ласково зажали мне нерв на плече, заставляя одну половина тела налиться свинцом.  — Неужели нерадивый ученик пытается превзойти учителя? Тебе еще расти и расти, — знакомое, почти змеиное шипение вплеталось в мой слух привычно, и я только поморщился, пока учитель не видел. Когда он отошел, я воспользовался рабочей рукой и начал разминать мышцы плеча, чтобы постепенно вернуть себе мобильность. Обернулся на своем стуле и вперился взглядом в Орочимару-сенсея.  — Я и не пытаюсь превзойти, сенсей.  Он хмыкнул, но беззлобно, пока изучал так неблагоразумно разбросанные мною черновики на моем столе.  — Разве? Твои наработки напоминают мне мой старый рецепт, когда я еще интересовался вопросом регенерации сетчатки глаза. Но это, конечно, мелочи. Додзюцу глаз - вот то, что действительно интересно. Помогли тебе твои капли, кстати? — Он кивнул на свиток с рецептом, на котором я и задремал.  Вместо ответа я вновь поморщился, на сей раз давая ему рассмотреть мое лицо под лунным светом.  — Продукт эксперимента из тебя еще хуже, чем ученик, — он тихо и шипяще рассмеялся, но не раздраженно или уничижительно: скорее... спокойно? Словно не ставил на мне прочерк, как когда его печать не сработала; как когда мой Бьякуган не стал полноценным. — Зато ученик ты был интересный. — Был? — Я, наконец приведя себя в чувство, повел плечами.  Итак, меня сейчас либо разжалуют в просто расходный материал, ну или же просто убьют без лишних разговоров. Плохо, очень плохо, что я уснул и позволил ему заблокировать мои мышцы, ксо!  — Казуки, — Орочимару-сенсей впервые обратился ко мне без ставшего привычным «кун», да и выражение лица у него сменилось: вместо привычного спокойно-задумчивого, он приобрёл вид скорее сосредоточенный и собранный. — Я ухожу из Деревни.  Он сказал это просто, без нажима, без характерного удовольствия от своей осведомлённости — как человек, сообщающий факт, давно для себя решённый. Я не стал притворяться, будто удивлён: слишком много я видел людей Корня, что контролировали теперь его проекты, слишком часто я пересекался с сенсеем в коридорах Госпиталя, где он работал в соседнем крыле — и почти всегда он поджимал губы или чертыхался себе под нос.  — Догадывался, — ответил я спокойно. — Слишком много отчётов закрыли с Вашей... твой подписью. Точно. Я более не ученик, а он — не мой учитель. Осознание это внезапно кольнуло где-то внутри; и хотя я уже для себя решил, что был для Орочимару скорее экспериментом, нежели учеником, его признание меня как неплохого ученика не могло не заставить меня наивно возрадоваться — и тут же опомниться. Он усмехнулся. На мгновение между нами зависла тишина. Луна за окном тускло подсвечивала хирургические инструменты, и от их холодного блеска, я готов был поклясться, что оба мы выглядели будто не живые люди, а чьи-то наброски — штрихи эксперимента. Орочимару провёл пальцем по краю стола, поцарапал ногтем начинающую сходить лаком древесину (хреновый у нас все-таки в Госпитале бюджет, я знаю-знаю), а затем посмотрел на меня — ровно, без угрозы, но как-то слишком по-человечески. Мне это сразу не понравилось. Холодные пальцы скользнули по моему лицо — быстро, хирургически точно, но я не отстранился и не прикрыл глаза, прекрасно зная, зачем это было надо: Орочимару отвел повязку в сторону и с почти что любовным интересом рассматривал мой глаз, в котором горел вечно активный Бьякуган.  — Печать на тебе не прижилась до конца. А теперь ты еще и перестал ее использовать для деактивации додзюцу. Кууу, — протянул он, почти издеваясь. — Ты продолжаешь нарушать мои рекомендации, Казуки. — Потому что это работает, — я не отвёл взгляда. — А твои запреты не были подписаны печатью Хокаге.  — Хокаге, — Орочимару хмыкнул, все еще продолжая рассматривать мой правый глаз: касание его пальцев холодило теперь мой висок. — Как же быстро вы все научились прикрываться этим словом, когда нужно оправдать свое любопытство. Он отвел ладонь в сторону от моего лица, но больше движений не предпринял, позволяя мне выпрямиться и подняться с места, чтобы сократить нашу разницу в росте.  — Любопытство - прекрасный инструмент, Казуки. Но оно требует умения останавливаться. Ты ведь не умеешь, — добавил он почти ласково и говорящим взглядом желтых глаз обвёл мой рабочий стол. — Ты не задумывался, кто рапортует о тебе и твоей работе? Как думаешь, когда Корень доберется до твоих наработок для чакроканалов глаза? И будут ли задавать вопросы, а не избавятся от тебя сразу?  — А т... Вы умеете останавливаться? — Я все-таки вернул уважительное обращение, но сенсеем его не назвал. Его вопросы вызвали во мне горькое осознание того, насколько ветхо и временно мое положение и карт-бланш на самостоятельные исследования — и за напоминание этого я не мог его не уважать. Орочимару, даже если более не считает меня своим учеником, за все годы дал мне гораздо больше, чем тот же Акайо-сан. Именно он привел меня в медицину, именно он, возможно, неосознанно раззадорил меня и сподвиг заключить контракт со змеями — и именно он сейчас давал мне самый главный сигнал: следить за собой и своим окружением.   В тишине, разлившейся между нами, не было напряжения: Орочимару почти улыбнулся на мой встречный вопрос.  — Нет. Потому и ухожу.  Я только кивнул. Сейчас я начинал становиться не просто ирьенином, а ученым, а значит, начинал понимать Орочимару лучше. Не до конца, конечно, но... Несмотря на все, что произошло между нами за последние месяцы, вместо ответа я склонился в поклоне, показывая свое уважением. Орочимару только усмехнулся в этой новой для меня человеческой манере.  — Еще увидимся, Казуки, — только и сказал он, отступая к двери, за которой лился белый свет больничных ламп. Дверь за ним закрылась почти беззвучно, а я не стал писать никакие отчеты о нашем разговоре. Вместо этого я остался задумчиво стоять среди своих же свитков. Я более не злился на него за печать на мне, не искал одобрения, как бы ни желал убедить меня в обратном Кабуто раннее — я просто отметил, что этот этап моей жизни закончился. Я не сожалел, я был благодарен и теперь точно знал, что продолжу свой путь в экспериментальном ирьедзюцу.  Всё остальное я додумывал потом — уже на границе, когда на следующий день мы выдвинулись на миссию в Туман. 

***

Дождь сопровождал нас на протяжении всего нашего маршрута и лил настолько яростно, что при нашем быстром темпе передвижения вода попадала и под маску АНБУ, забивалась в нос и в глаза — к концу нашего третьего дня пути Сова уже начинал шмыгать носом и чихать, даже несмотря на казенные пилюли, что должны были поддерживать наши организмы на время миссии.  Так что по прибытии в маленькую деревушку на окраине Страны Тумана, где и должна была базироваться наша миссия, мы, не сговариваясь, синхронно выдохнули, оказавшись в сухости и тепле постоялого двора. Разумеется, прикрытие никто не отменял: наше заданием было примерить на себя личины странствующих медиков (мы с Воробьем) и их телохранителей (Итачи и Сова). Уже на подходе к деревушке, мы по очереди облачились в подготовленные нам костюмы — благо, маски нам удалось сохранить. В Стране Тумана, а конкретно в этой деревушке, Канруи, проходил ежегодный фестиваль Тысячи Лиц: древняя традиция, корнями уходящая настолько глубоко, что люди частенько переплетали ее с легендой о Хвостатых. Свиток с миссией, который я получил доставкой ниндзя Корня прямо в Госпиталь, имел небольшую историческую справку, из которой я узнал, что по местным приданиям, Канруи изначально носила имя Намида, но, когда Рокудо-сеннин благословил людей чакрой, благостное влияние шиноби настолько укрепило деревушку, что и название из откровенно меланхоличного ей сменили на более, кхм, жизнеутверждающее. Опять же, если верить местным легендам, именно в Канруи впервые начали приходить Хвостатые под Хенге людей. Оттого здесь и появилась традиция раз в год, когда демоны якобы ходят среди людей, облачаться в маски и костюмы, чтобы запутать их. Еще, поговаривали, что если во время фестиваля Тысячи Лиц ты встретишь себя в толпе, то следующий фестиваль через год уже не застанешь. Тогда, прочитав этот ликбез, я только хмыкнул. Сейчас же — я был почти рад местным суевериям: в этой цветастой толпе, где каждый старался надеть неповторимый костюм и образ, наша команда совершенно терялась. И могла спокойно носить маски, заботливо приготовленные и выданные нам вместе со свитками с информацией. Я получил маску (вот это да, у отдела, что готовил нашу миссию, таки есть юмор!) Собаки вместо своей привычной маски Кота; Воробей получила маску ласточки, Сова — маску ястреба с комично длинным клювом, ну а Итачи, как командир, получил крайне простенькую маску мангуста. Когда мы увидели Итачи в этом недоразумении с нарисованным комично круглым носом и маленькими ушками, что выступали сверху маски, каюсь, чуть не рассекретили себя на удивление синхронным ржачем. Смехом это я не назову.  Итачи повел себя как и подобает благородному наследнику не менее благородного клана — он просто промолчал, но сделал он это настолько выразительно, что Воробей, нарушая субординацию, оперлась на мое плечо и, душа откровенно счастливое хихиканье, сползла куда-то вниз. Сова, как наиболее сдержанный из нас троих, попытался замаскировать остатки смеха под кашель, как и полагается простудившемуся — я же, когда отсмеялся, просто сделал вид придурковато-исполнительный.  Общее настроение команды поползло вверх после откровенно долгого и выматывающего путешествия — так что когда мы вошли в постоялый двор, то были почти довольны жизнью и настроены на миссию. Горячий чай, который нам молча разлил официант, даже не спрашивая наш заказ (а кабак был полон людей), только укрепил нашу силу духа.  Постоялый двор оказался слишком тёплым — или мы просто отвыкли от нормальной температуры за три дня пути. В помещении пахло дымом, жареным луком и сладковатым запахом алкоголя. Люди говорили вполголоса, переговаривались за столами, изредка смеялись — картина очень напоминала ту, что я уже видел на рынке Конохи. Кажется, гражданские везде все одинаковые, подумал я, отпивая дымящегося чаю и продолжая наблюдение. О, стоило чуть подольше задержать взгляд на толпе, вот и за ширмой праздного пьянства уже виднеется наш контингент: наемники, контрабандисты, шиноби без деревни — типичная смесь для пограничной местности, особенно накануне праздника, когда можно спрятаться в толпе маскарада.  Именно этим праздничным ажиотажем и пользовались многие нечистые на руку торговцы, да нукенины, организовывая ежегодный подпольный аукцион, сообщала выданная мне выписка перед миссией. Нашим заданием было проникнуть на этот аукцион и проверить, насколько верны слухи, что шиноби Конохи торгуют внутренними техниками в обмен на политическую силу вне Страны Огня — задание проходило без классификации. Почему? Потому что тянуло на S, и от этого лично мне было откровенно не по себе: оставалось надеяться, что наш Даймё об этом еще не прознал. С него станется и все правление деревни сменить, если эти слухи достигнут его двора. А где перемена власти — там и Данзо может получить официальную власть и шляпу Хокаге. Это, конечно, мои догадки, но что-то мне очень уж не хотелось видеть именно его на этой роли. При таком раскладе, меня и Госпиталь не спасет, а что будет с клановыми, которых бесклановый Данзо терпеть не может — и думать противно.  Стратегию миссии для нас написал Отдел Дознания, что и было в свитках, выданных каждому. А более детальный план мы обсудили и прикинули за те три дня, что были в пути, так что сейчас мы просто ждали сигнала. Движение тонких девичих пальцев Воробья официанту — и вот уже перед нами кувшин с саке, к которому девушка показательно прикладывается. Мы с ней завязываем намеренно громкий театральный разговор, из которого окружающим становится ясно, что мы два странствующих лекаря, каждый со своим телохранителем, и что мы, кхм, в отношениях. Честно, когда Сова прописывал этот план, мне кажется, он искренне ржал: Воробей была старше меня всего на три года, но как девушка, сформировалась и выросла быстрее меня, а потому рядом с откровенно высокой (под 175 сантиметров точно) Воробьем тринадцатилетний я выглядел... ну, мягко говоря, комично. Еще и голос все еще иногда ломался, чтоб его... Но наживка сработала идеально — мы картинно поссорились, и Воробей, благоухая "перегаром", подозвала к себе явно заинтересовавшегося официанта, с которым и уединилась наверху через парочку неоднозначных фраз и прикосновений. Мы выждали несколько минут по сценарию, а затем вместе с Совой и Итачи вышли на улицу — Воробей встретила нас в ближайшей подворотне, и из-под ее приподнятой маски я видел, как она оттирает губы в недовольстве. Ее перчатки были окроплены начинающей сохнуть кровью — быстрый осмотр Бьякуганом показал, что на ней ранений не было, а значит, официанту все-таки сегодня не повезло.  — У нас есть место и время проведения аукциона, — наконец произнесла она, напоследок сплюнув себе под ноги. — Надо поторопиться. Аукцион начинается через десять минут на другом конце Канруи. Я поведу, Ласка? Итачи только кивнул — и мы взмыли по крышам домов, следуя за все еще недовольной Воробьем.  Тяжела участь АНБУ...

***

Аукцион проходил в полуподвальном помещении заброшенного склада торговцев рыбы — запашок стоял крайне специфический, но, стоило нам пройти охрану незамысловатым паролем, что Воробей вызнала у незадачливого официанта, запах рыбы сменился запахом медицинских трав. Кажется, здесь торговали вообще всем, чем было возможно... Моя догадка оказалась верной — на импровизированную сцену вышел мужчина в маске тануки и, поблагодарив всех собравшихся за внимание, начал торги за лот... чего-чего? Я откровенно выпучил глаза (Бьякуган под маской тоже): первым лотом оказался редкий подвид колючки из сухой Суны, которая цвела раз в три года, да еще и на протяжении трех ночей — не дней даже. Я тут же мысленно прикинул, в каких рецептах ее видел среди ингредиентов, но, услышав, с каких сумм начинались торги, сник.  Эх, а я только начал думать, что со своей двойной ставкой в АНБУ и в Госпитале начинаю становиться человеком... и это притом, что меня в казармах кормят за казенные же деньги! Ками-сама, сколько, оказывается, стоят ингредиенты... Я вспомнил уход Орочимару и тут же нахмурился: вряд ли у моего бывшего учителя на казенном обеспечении могли скопиться такие запасы для продолжения научных исследований, а значит, есть риск того, что змеиный саннин таки станет наемным нукенином — хотя бы на первое время, пока капитал не накопит. Тут уж стало совсем хреново: оставалось надеяться, что ему хватит вежливости не попадаться под юрисдикцию Страны Огня. Встретиться с ним на задании, либо же чтобы с ним встретился кто-то другой из нашего АНБУ, не хотелось. Слишком опасным он был не только как медик, но и как шиноби.  Торги шли своим чередом — Бьякуган показал, что, судя по очагам и сигнатуре чакры, у некоторых скрытой специальной тканью, среди покупателей собрались шиноби не ниже джонина. Когда я проследил тоскливым взглядом, как заветная колючка из Суны покупается неким господином в маске козла, мне даже захотелось спросить, чем он занимается в этой жизни, что может позволить себе в один вечер потратить квартальный бюджет Госпиталя. Итачи, исполняющий роль моего телохранителя (у нас с ним, в отличие от Воробья, разница в росте была оптимальнее: ее почти не было), проследил взглядом за мной и медленно склонился у моего уха — мы с Воробьем, как и полагалось важным медикам, сидели на стульях для покупателей аукциона, а телохранители всех присутствующих, если были, стояли каждый у своего нанимателя.  — Тебе нужна эта колючка для рецепта? Его голос обжег мою кожу неожиданностью, но я только покачал головой и одними губами ответил: — Эта - нет. Просто любопытная вещь, а я слишком жаден. Но если будет экстракт печени ночного журавля - кредит возьму, но приобрету.  Это была правда. Ночной журавль — редкая птица, что обычно встречалась в Стране Чая, — питался преимущественно травами, произрастающими на чакроактивных болотах Чая, оттого его печень была буквально зарядом для нас, шиноби. Если я наложу свои загребущие руки на этот реактив, точно пущу для модификации рецепта Итачи: с природной чакрой сочетаться будет прекрасно, да и в целом даст отличный бустер для активации чакроканалов в глазах. Итачи, конечно, этого не узнает, а вот я эгоистично смогу это использовать для собственного Бьякугана.  Итачи, кстати, услышав мой ответ, только кивнул и поднял голову, вновь становясь простым телохранителем. Торги на аукционе проходили в прежнем темпе: первым делом, видимо, избавлялись от скоропорчащихся ингредиентов и трав, и для лучшей мимикрии под контингент, мы с Воробьем даже аккуратно поучаствовали в торгах, но не пытались предложить цену выше, когда неминуемо оказывались перебиты в ставках. Воробей даже приобрела маленькую веточку вербы из Страны Молнии: это было самым доступным по цене и, если честно, наименее редким из того, что предлагалось на аукционе. Я уже планировал деактивировать Бьякуган и откинуться на спинку стула, ведь пока что заявленных секретных техник из Конохи не было, когда лицитатор объявил следующий лот: — Сухой экстракт печени ночного журавля, дамы и господа! Крайне редкий ингредиент, боюсь, что и ценителей на него придется многовато, хехе... Я внутренне взвыл. Мне только этого не хватало! Точно соль на рану, честное слово. Еще парочка такого рода миссий — сам уйду из Деревни, как Орочимару, лишь бы были деньги на такие вот ингредиенты. Торги протекали достаточно вяло: стартовая цена уж больно кусалась. Я поджал губы и все-таки активировал Бьякуган, чтобы хоть как-то отвлечь себя просматриванием аудитории, лишь бы снова не думать, как смог бы интегрировать этот реагент в свой рецепт. — Пятьдесят тысяч рё, — раздался спокойный голос надо мной, и я ошалело округлил глаза. Но Итачи под маской карикатурного мангуста был как обычно серьезен, когда делал ставку. — Для господина медика, пожалуйста. Лицитатор широко улыбнулся, видимо, посчитав, что я как "господин медик" решил даже собственным голосом присутствующих не почтить, дав телохранителю вести торги — о чем и не преминул саркастично упомянуть, пока отсчитывал временной интервал для остальных, кто захотел бы перебить ставку. — Пятьдесят тысяч рё, и сухой экстракт печени ночного журавля выкупает господин медик! — Продолжил он, и в зале раздались очень неискренние жидкие овации. Если честно, учитывая цену лота, я их понимал. Ассистент вынес со сцены порошок и передал мне - мне оставалось с максимально незаинтересованным видом его принять и кивнуть Итачи - тот достал мешочек с деньгами из-под своего плаща и передал ассистенту.  Кажется, на лице лицитатора я увидел отражение перелива монет, а сам он расплылся в откровенно счастливой улыбке. Ну еще бы: между прочим, это моя двойная ставка как медика и шиноби. Бросив взгляд на сохраняющих оторопевшее молчание Воробья и Сову, я заглянул в вырезы глаз на маске Итачи. Подумал бы, что он для себя этим закупается, но ведь он знает, что именно это мне и нужно. Да и я не замечен был наследник Учиха в пристрастии к фармакологии, ой, не замечен.  И нет, я, конечно, понимаю, что жалование у наследника клана одного из основателей Конохи приличное, но ксо... не настолько же. Поджав губы, я передал мешочек с порошком Итачи, и картинно, для всех, чье внимание теперь было устремлено на нас, кивнул ему максимально по-хозяйски: — Придержи до конца вечера.  Итачи, как и полагается телохранителю, послушно склонил голову, обозначая поклон, и подчинился. А мне стали откровенно непонятны его мотивы — но подумать об этом я решил попозже. На сцену как раз вынесли несколько длинных узких ящиков — каждый в человеческий рост, запечатанных сургучом и обмотанных плотной бечёвкой. Под светом масляных ламп сургуч блестел темно-красным, и могло показаться, что это кровь. Лицитатор с видом гурмана, что вскрывал изысканное редкое саке, постучал костяшками пальцев по ближайшему ящику. — Особые лоты, господа. То, ради чего, я уверен, многие из вас сегодня и почтили Канруи своим присутствием. Редчайшие экземпляры, ученые из северных земель — те самые, что работают с линиями наследственности, — подтвердили действенность и передали нам материалы, которых вы не найдёте нигде, — в его голосе мелькнула деловая мягкость. — Образцы додзюцу редких кланов, включая… — он сделал откровенно театральную паузу, будто смакуя, — Учиха. Я замер. Шок застрял где-то в горле, сменившись сдавленным чертыханием, что я неслышно, одними губами, прошелестел себе под нос. Цензурной реакции и быть не могло. Итачи же никак не выдал себя, даже не шелохнулся, оставаясь тенью телохранителя надо мной, а вот Воробей дернулась; Сова сжал кулаки так, что костяшки побелели. В толпе кто-то тихо присвистнул. Лицитатор щёлкнул пальцами, и подоспевшие помощники начали разрезать бечёвки, и каждый хлопок треснувшей нити заставлял многих из присутствующих покупателей подаваться все ближе и ближе на своих стульях, в нетерпении и любопытстве. Через мгновение из ящиков показались стеклянные капсулы, наполненные мутноватой жидкостью — в одной из них, выставленной перед лицитатором на постаменте, что-то поблёскивало, словно жемчужная линза.  Хотел бы я ошибиться, только вот треклятый Бьякуган не лгал: в жидкости плавали человеческие глазные яблоки. Я медленно втянул воздух через маску и обвёл Бьякуганом лот: на каждой капсуле — маркировка. А на сургучных печатях… Печать в виде веера Учиха. Итачи всё ещё стоял неподвижно. Только плечи под его плащом слегка напряглись — почти незаметно, но, ненароком подняв взгляд, якобы устремив взор на постамент, я увидел. Я хотел было посмотреть на него подольше, но Итачи сам чуть повернул голову в сторону — и даже сквозь маску было ясно: он узнал эти печати. Для него это не просто знак клана — это знак отцовского стола, личный символ дома.  — Это ведь… — прошептал Сова, но Воробей резко сжала ему локоть, заставив замолчать. Лицитатор между тем разливался соловьем:  — Все материалы проверены на подлинность чакры нашими учеными, господа. Контрольные образцы прилагаются. Разумеется, это не Шаринган, но наши коллеги-поставщики были так щедры, что предложили глаза побочной ветви Учиха, в которых додзюцу не пробудилось. Я уверен, что для истинных ценителей и талантливых медиков и такого материала для исследования будет более, чем достаточно. Начальная ставка, — он коротко улыбнулся голодной улыбкой, — пятьсот тысяч рё. В зале воцарилась тишина, будто кто-то вычерпнул из воздуха звук. Не разграбление наследия и не грабеж могил членов клана — просто бизнес. Кто-то, где-то, на другом конце страны, аккуратно расчленил память чужого клана на товарные позиции. Я снова активировал Бьякуган. У продавца — ровная чакра, у покупателей — тоже. Никто не нервничает, никто не чувствует вины. Это было самым жутким. В Деревне подобные слухи считались сплетнями, а здесь, за границей, они превращались в стеклянные колбы с сургучом. Лицитатор, тем временем, объявлял новые лоты, не встретив ажиотажа по поводу бесполезных, на самом-то деле с научной точки зрения, глаз без додзюцу. На сцену вынесли три свитка — старые, переплетённые красной нитью, с теми же сургучными печатями в форме веера клана Учиха. Бьякуган подсказывал, что это вряд ли подделка: ни один мастер фуиндзюцу, даже настолько талантливый, как Изаму, не смог бы так точно воспроизвести структуру чакры, если бы не имел родовой подписи. Лицитатор говорил уверенно, почти с уважением: — Дополнительно, дамы и господа, архивные коды доступа к техникам Огня. Три печати: для активации, копирования и передачи. Кто же будет сегодняшним счастливчиком, что унесет знания великого клана себе? Начальная стоимость всего лота — два миллиона рё.  Итачи стоял неподвижно, пока Воробей начала теребить в руках край своей водолазки: они с Совой видели, как работает Итачи на миссиях с гендзюцу и Катоном, а оттого не могли не понимать, что наш командир из Учиха. Не знали только, что он — наследник.  Я все-таки поднял на него глаза — Итачи стоял с идеально ровной спиной, только глаза, черные, были пусты. Не ярость, не страх, просто принятие факта — как будто он что-то понял и отрезал в себе навсегда. Я перевел взгляд обратно на постамент и впервые за вечер пожалел, что вижу слишком ясно.  Это были не просто свитки — это буквально были ключи, судя по резонирующей от них чакре. Три свитка, открывающих огонь войны и ненависти, Катон, то самое проклятие Учиха. Бьякуган показал, что печати активны, и, что хуже, подписи чакры — чистые, ровные, не подделанные.  Клан Учиха действительно передал их сюда сам. Добровольно.  Никто в зале не шелохнулся. Торги шли, будто ничего не случилось — рука за рукой поднимались таблички, а мой мозг лихорадочно строил варианты и алгоритмы, чтобы ответить на простой вопрос "Зачем?". У Учиха были деньги, у них была земля, знания и сила.  Чего у них не было — так это власти. Что ускользало от них с тех пор, как Кьюби напал на Коноху и убил Четвертого — уважение Совета и доверие Хокаге. После нападения Кьюби их переселили на отшибы, постепенно убрали из всех мало-мальски важных структур, кроме Фугаку-доно в Совете, нескольких представителей клана в АНБУ, да полиции, что испокон создания Деревни была под их юрисдикцией. Неужели Фугаку решился бы на военный переворот, заручившись силой извне? Неужели... неужели в Конохе все было настолько плохо? На этот вопрос мне ответ не требовался: я видел и понимал причины ухода Орочимару, последнего из учеников Третьего и выдающегося ученого и ирьенина. Я сам чувствовал на своем горле хватку Корня при малейшем движении в сторону.  Я понимал, чем был движим Фугаку. Это было не про стоимость чести клана — это было про сохранение его величия и влияния.  Я наблюдал за тем, кто из аудитории поднимал таблички: чакра большинства присутствующих была ровная, но одна выделялась — густая и вязкая, как туман, но слишком неоднородная и нестабильная. От неё исходило ощущение чужеродности и опасности, будто сама структура энергии шла вспять. Её владелец, мужчина с длинной гривой черных волос, что ощерились жесткими прядями, сидел в первом ряду, ближе к сцене, и откинулся в кресле, лениво постукивая длинными пальцами в перчатке по подлокотнику. На нём была маска без животных паттернов, только глянцевый металл, в котором отражались лампы — в единственной прорезе для, видимо, единственного правого глаза невозможно было ничего увидеть, кроме отблеска алого. Рядом с ним расположился низкий мужчина, ростом и комплекцией почти что мальчишка, с песочными волосами, что топорщились на одну сторону, а глаза под его маской медведя отливали бледно-розовым. Я использовал Бьякуган и почти выругался — ну конечно, дорогая маска, как и у его сопровождающего, не дающая разглядеть лицо. Только вот как АНБУ я слишком хорошо знал книгу Бинго и лица оттуда — даже из старых, более неактуальных изданий, а потому сложил волосы и глаза, рост и абсолютное спокойствие, и чуть воздухом не подавился от, честно, желания выругаться в голос. Очень уж это было похоже на нынешнего, ведущего крайне кровавую политику, Мизукаге.  — Кот, — прошептала Воробей, вырывая меня из почти что транса, и взглядом расширенных голубых глаз указала на спутника Ягуры. Мизукаге она не узнала, — у тебя тоже мурашки? — С головы до пят, — ответил я так же тихо, не сводя со спутника Ягуры взгляда. — Но смотри, как не заинтересованно он себя ведёт. Кто-то настолько спокойный либо уже мёртв, либо уверен, что уже выиграл. Это хреново.  Лицитатор объявил победителя — ожидаемо, мелкого Мизукаге в маске, но тот и не сдвинулся с места. Его спутник, наверняка, телохранитель лишь наклонил голову и что-то шепнул хозяину. Что мне не понравилось отдельно: деньги не передавали — видимо, сделка была заранее согласована. А вот это плохо вдвойне: кажется, Учиха искали военной поддержки извне именно от Тумана.  Вот блять. Я снова откинулся на спинку стула. Дерево под ладонями было липким от чужих пальцев — за годы торгов этот пол, эти стены, этот воздух наверняка впитали слишком много жадности. Может, всё так и начиналось. Не с войн, не с амбиций, не с додзюцу — а с той самой липкости, с жадности, что въедается в пальцы, в бумаги, в кланы. Учиха торгуют знаниями и своей историей. Орочимару ушёл, потому что не хотел больше отдавать свои. А я… я сижу здесь, с уродливой печатью-укусом призывных змей на руке и собственными записями по чакроканалам глаза — и понимаю, что в нужный момент продадут и меня. Не за пятьсот тысяч рё, конечно, пфф. За тишину, за политическую стабильность, за пару подписей в Совете. Всё это выглядело не как упадок — а как неизбежность. Коноха гниёт. Она, возможно, всегда такой и была. Просто теперь я вижу гниль в разрезе — ровно, чисто, как под скальпелем. Я вдруг поймал себя на мысли, что мог бы — совершенно искренне — понять и Орочимару, и даже Фугаку. Оба из одной системы, просто каждый выбрал свой способ выжить: один — ушёл в тень, другой — начал продавать свою семью. А я… я даже не на одном с ними уровне.  Когда лицитатор объявил закрытие торгов, я поймал взгляд Итачи. Он молчал. В его тишине было что-то слишком ровное, слишком взрослое для четырнадцатилетнего мальчишки. Казалось, он понял то же, что и я. Только в отличие от меня, он не искал оправданий и не искал себе место в этой системе — и вот это мне уже очень не понравилось. 

***

Снаружи нас обдало влажным воздухом. Канруи гудела: улицы заполнили маски, фонари, смех, звон керамики, запах сладостей и алкоголя. Казалось, будто весь мир вне стен аукциона даже не подозревает, что под ним, в подвале неприметного склада, продавали чужие глаза, знания и историю. Я шагнул следом за Воробьем, поправил повязку на лице под маской и погасил Бьякуган. Все равно без толку — сигнатуры чакры всё равно вспыхивали в мельтешении маскарада, сливаясь воедино. Слишком много источников, слишком мало действительно полезной информации для анализа.  — Мы уходим? — Тихо спросила Воробей, позволяя Ласке как командиру вернуть себе лидерство.  — Пока нас не заметили - да, — Итачи ответил безэмоционально. Голос у него был хриплый, будто после болезни, и я впервые понял, что он устал сильнее, чем показывал. И сдается мне, дело тут не в трехдневном переходе. Мы двинулись вдоль маленького канала местной речушки, где характерный для страны Тумана туман ложился слоями, почти как бинты. Я шёл замыкающим и думал о том, что вижу, просто потому что не могу не видеть. О системах, где дети с детства учатся убивать, а потом — лечить, чтобы снова было кого убивать. О том, как всё, что мы считали своим, превращается в товар: знания, глаза, преданность Деревне. О том, что если кто-то решит выставить на аукцион мои записи о регенерации чакроканалов, цену найдут и им. Всё найдут.  И вот в этот момент я почувствовал, что ненавижу Коноху. Не врагов внутри, не Корень, даже не Данзо. Саму систему, где доблесть измеряют бюджетом, а “волю огня” — числом выживших в отчётах. Может, она всегда была такой, просто Кьюби в ту ночь не разрушил деревню — он вскрыл её, как скальпель вскрывает опухоль. И теперь всю гниль было видно невооружённым глазом, но уже слишком поздно, чтобы лечить нарыв — развился сепсис. Я сжал кулаки, и только привычка сдерживаться не дала ярости сорваться наружу. — Кот, — тихо позвала Воробей, третья в нашей цепочке. Я моргнул, возвращаясь к реальности. Мы стояли у перекрёстка. Свет фонарей дрожал на мокром камне мостовой под нашими ногами, а из переулков доносился шум — словно смех и шорох шагов местных жителей смешались в удаляющийся от нас монотонный гул. — Нас ведут, — голос ее был неуверенным, хотя она и была в нашей команде сенсором. Кажется, анализировать происходящее из-за толпы ей было тяжелее. — Двое на крыше сзади. Я молча кивнул и активировал Бьякуган. Неровные чакропотоки, типичные для шиноби Тумана, как гласила справочная информация перед миссией — вязкие, как густой воздух. Только Воробей ошиблась: двое уже зашли сзади, но прямо перед нами был еще один, и очень уж органично он маскировал свою чакру в тумане над речушкой. Сова выругался, коротко, по-солдатски, и тут же сложил печати, готовый атаковать, но не успел — первый удар пришёл снизу, из канала речушки под нашими ногами — просто вода на мгновение вздулась уродливым пузырем чакры, и сразу следом раздался взрыв. Вода взметнулась столбом, обрушившись на нас ледяным дождём острых игл. Я успел отвести удары ладонью — развернул чакронити, отразил и быстро сменил дислокацию. Сова — не успел. Когда брызги осели, его тело лежало на мостовой, испещренное мелкими, но смертельными ранениями: техника воды, доведенная до идеального контроля, когда каждая капля становится острее сенбона и убивает множественной быстрой кровопотерей, пробивая артерии одновременно. Дело было откровенно хреново. Краткая проверка подтвердила мои опасения: пульса не было, как не было и времени задерживаться на Сове — точно не тогда, когда очередная порция опасных водяных сенбонов обрушилась на меня сбоку, прямо из того же канала речушки. Я даже не пытался тратить время, как Сова, на использование техник — ушел простым перекатом, Бьякуганом просканировал водоем и, не дав возможности что-то понять ни себе, ни противнику, скользнул на дно, где затаился нападавший, даже не подумав о том, чтобы задержать дыхание. Бороться в водной стихии с шиноби, что ей владеет — решение откровенно глупое по всем меркам здравого шиноби, только вот кто сказал, что я здравый? Бьякуган помог мне считать сигнатуру его чакры в реке, а нить моей собственной чакры, как оказалось, водой не замедлялась — в отличии от моего собственного тела и его водной техники. Оказалось, что формировать сенбоны из воды в воде же достаточно сложно и куда медленнее, нежели плеваться водными сенбонами с поверхности — так что мне все-таки повезло заиметь преимущество. Когда мы вынырнули на поверхность, шея моего противника была перерезана моей нитью чакры, а сам я истекал кровью от нескольких порезов его техникой, часть которой он таки успел сформировать в воде. Неприятно, но в целом, артерии не были задеты — а вены залатать мне будет проще, да и кровью истеку до смерти не так быстро, как если бы схлопотал техникой по артерии.  Когда я поднялся на поверхность речушки и встал, подавая чакру в стопы, Бьякуган подсказал, что Итачи и Воробей каждый взял на себя по одному нападавшему. Я только и успел запечатать тело Совы в свиток — так предписывали протоколы, чтобы защитить АНБУ Конохи от раскрытия своих мертвых оперативников после миссии.  Итачи держался ровно, с отточенной экономией движений, вероятно, каждое мгновение боя просчитывая заранее Шаринганом. Его Катон вспыхивал коротко и гас мгновенно во влажном воздухе Канруи, превращаясь в густой пар, в котором Учиха и исчезал, словно растворяясь в дыму. А вот у Воробья дела шли хуже. Она, хоть и сенсор, плохо переносила ограниченную видимость: противник буквально заставлял её тратить чакру на каждое движение, гоняя, как пресловутую птицу в клетке. Я двинулся к ней. Промокшая одежда облепила тело, утяжеляя движения, а фонари вдоль канала горели рвано — то вспыхивая, то тухнув от влажного ветра. Туман стягивался вокруг нас всё плотнее, превращаясь в почти что живую массу, через которую продираться приходилось буквально руками. Когда я успел приблизиться, попутно маскируя свою чакру, чтобы остаться незамеченным, Воробей уже билась врукопашную. Противник — в плаще с капюшоном, худой, с лицом, обезображенным свежими волдырями ожогов от Катона Итачи. Движения его были точны до отвращения: удар полетел в висок, и Воробей отклонилась, но слишком медленно. Её маска треснула, тонкая линия крови сбежала по щеке, но она не прекратила схватку. Она еще успела по инерции рефлексов, вбитых всем шиноби Конохи, нанести встречный удар, но тот, что пришёлся ей в ответ, оказался точнее: кунай под нижнюю челюсть, коротко, на выдохе. Я не стал более выжидать — нить чакры скользнула через плотную завесу тумана быстрее, чем я мог подумать, что буду делать дальше, и безошибочно нашла сонную артерию на шее противника, разрезая и окропляя его кровью мостовую. Его судорожные попытки сложить печати прервались моим ударом милосердия ему в висок, и я запечатал тело в отдельный свиток для пленных — если он останется жив, Отделу Дознания будет, с кем работать. Но иллюзий я не питал, и понимал, что к свитку с трупом Совы прибавился еще и свиток с трупом противника: я собрался принести его в Деревню скорее из протоколов, нежели реально ради дознания. Во мне кипело раздражение, которое нашептывало убить всех, кто напал на нас, и сопротивляться ему впервые было сложно.  Я подскочил к Воробью, перехватил начавшее опадать медленно тело, и активировал Шосен — техника для лечения более широких поражений, нежели точечных. Ее маска окончательно сползла, и глаза у неё были распахнуты — голубые и живые, как у Наруто, внезапно осознал я, и абсолютно ошеломлённые. Она пыталась что-то говорить, но воздух выходил из ее рта с булькающим звуком, пока горло ее заполнялось кровью.  — Тсс, — я приложил палец к её губам. — Не трать дыхание. Рефлексы медика включились автоматически. Я уже тянулся к её челюсти, чтобы стабилизировать дыхание техникой, когда под пальцами ощутил всплеск чужой чакры. Слабый, тонкий, но чужой. Мои пальцы сами собой проникли в ее рот, заставив девушку захлебываться кровью и задыхаться от нее же, когда я приподнял кончик ее языка вверх, чтобы посмотреть на корень языка — и нашел то, что уже давно подозревал.  Печать молчания, печать Корня. Маленький фуин, точно внедрённый между нервами, тускло блестел на слизистой, что заполнялась темной кровью, но выглядел все так же аккуратно и идеально, словно был работой хирурга. Не мой стиль, не госпитальный. То, что гений Изаму сотворил для Корня под его давлением.  Она смотрела на меня снизу вверх. Я не знал — понимала ли она, что я вижу, или просто улавливала мой взгляд утопающим в боли сознанием. И вдруг я осознал, как сильно успел к ней привязаться. Не как к девушке — как к напарнице. Мы прошли через слишком много совместных миссий, чтобы остаться равнодушным к тому, кто делил с тобой тишину и грязь в равных долях.  Но печать Корня не оставляла выбора.  Она уже не принадлежала себе, если в системе Конохи кто-то когда-то и мог позволить себе такую роскошь. И если я не сделаю это сейчас — Воробей не сможет противиться, и донесет Корню, что я, как медик, уже залез ей в рот, а значит видел ее печать Корня.  — Прости, — сказал я тихо, отводя взгляд от ее живых голубых глаз. Она дернулась, будто пытаясь понять смысл, но я уже вёл чакронити к сердцу.  Импульс — и ее сердце замерло, пробитое несколькими чакронитями. Воробей еще несколько раз судорожно дернулась и начала расслабляться: мертвое тело всегда было тяжелее живого. Быстро и чисто. Как и положено хирургу. Почти сентиментально-быстро — чтобы удостовериться, что она не почувствует больше боли, и ее страдания завершатся быстро, словно ее сморил сон.  Кровь стекала по моим пальцам, но я не вытирал её. Просто смотрел на неподвижное тело Воробья, пожираемый туманом вокруг нас, и ощущал, как под моими пальцами начинает наливаться каменным весом ее тело.  Воздух вокруг нас стал тише — настолько, что я впервые за весь бой услышал собственное дыхание. Обычное, человеческое. Тяжёлое, но ровное, как когда я ассистировал хирургам в Госпитале. И в этой тишине туман вдруг показался почти добрым: он обволакивал, как саван, накрывал мёртвую Воробья, словно убаюкивал птичку, и скрывал мои окровавленные руки. Я медленно поднялся, все еще истекая кровью от полученных ранений: не успел залечить себя, да и по ощущениям, я мог еще побегать, так что смысла тратить чакру не видел. Сложил печати, достал из подсумка пустой свиток, и запечатал тело Воробья так же, как проделал это и с Совой. Чужая чакра вокруг меня всё ещё дрожала от перенапряжения; где-то впереди, за густыми завесами тумана, мелькнуло багровое свечение — вспышка Катона. Итачи.  Я двинулся на свет. Шаг за шагом, по вязкой, пропитанной кровью воде, где каждый звук моего сердца в ушах отдавался будто через толщу стекла. Кровь на моих пальцах уже остыла и начинала сворачиваться уродливой корочкой, но я все равно чувствовал её. И чувствовал что-то другое — непонятное раздражение, не боль и не страх.  Я убил человека, с которым делил боевые сводки, редкие моменты смеха на миссиях и еду, и не почувствовал ни-че-го. И понял, что это хуже боли. «Так и начинается болезнь Корня», — подумал я. — «Сначала ты убиваешь по необходимости, потом - по приказу, потом уже не видишь разницы».  Я снова сосредоточился на Бьякугане, загоняя мысли о Корне подальше и подавляя их. Туман вокруг меня почти звенел от чакры, но я видел — тени двигались всё ближе к Итачи. Он уже стоял на одном колене, опираясь рукой о воду. Его плечо было пробито насквозь водяным клинком, и чакра утекала из открытой раны слишком быстро. Я не стал звать его и выдавать свое присутствие — один из противников, что, видимо, вел нас сзади, когда мы шли, уже был рядом с ним — крупный, в хитай-ате с нашивкой Тумана. Чуть левее мелькнула сигнарута чужого очага чакры, и его чакра… дрожала. Не человеческая. Не природная. Что-то странное, вывернутое, как оборванная сеть. Одна сторона его тела словно снова и снова распадалась в восприятии Бьякуганом и собиралась, регенерируя, по новой, не давая Бьякугану и шанса как-то проанализировать. Я видел ее на аукционе, внезапно вспомнил я, и замедлил свои движения: встречаться в схватке с телохранителем Ягуры в мои планы не входило. В мои планы входило каким-то чудесным образом вытащить оттуда Итачи и позорно, но эффективно (в идеале) дать деру из Канруи.  Второй противник, стоявший ближе к Итачи, сложил печати, и волна воды из речушки отбросила Учиха обратно на мостовую — я поморщился под маской рефлекторно, почти слыша, как хрустят кости при приземлении моего командира на камень, и не стал более думать: опыт с первым противником показал, что иногда думать в пылу боя и не надо — спасти могут рефлексы, навыки и банальная удача. Дуракам ведь везет, да?  Вода под ногами вскипела от моей чакры — я выкинул чакронити вперёд и выбросил по одной из каждого пальца, собирая их веером, наугад. Противник с неоднородной сигнатурой исчез моментально, не оставив за собой даже признаков следа своей странной чакры, но моя атака принесла свои плоды: второй запоздал с реакцией — нити вонзились в его плечо и шею. Вспышка чакры, что я подал по нитям, в этот раз не обтекая ею противника, а используя для убийства, впервые в жизни ощущая желание убить, растерзать и смыть кровь Воробья на моих руках чужой, только бы она не стала кровью Итачи на моих руках — и я ощутил, как собственная техника отозвалась болью в в правом глазе.  Мир перед глазами резко померк, потом — вспыхнул ярко, залитый красным, словно злость придала мне силы. Мой Бьякуган погас, отдавшись тупой болью в левом виске, а правый глаз защипало, и что-то вязкое и горячее потекло из уголка моего глаза. Меня замутило.  Вместо белого сияния линий чакры — чёрно-красная сеть восприятия. Линии движения, пульс, каждый быстрый, но прерывистый и неполный удар сердца Итачи, каждый вдох его противника... Мир стал медленнее. Каждое движение, каждое содрогание воздуха я видел до того, как оно происходило. В левом глазу — боль, как будто иглой глазное яблоко пронзили изнутри и теперь вели иглой глубже, загоняя в мозг, но мир был кристально ясен, словно я впервые за долгое время взглянул на него под лучами яркого солнца, и ничего более не таилось в тенях.   Я шагнул вперёд — чакронити перерезали воздух со свистом, словно кунаи. Противник, которого я ударил в плечо, успел сложить печати, но я уже видел траекторию его движения, видел, где он будет стоять через мгновение и какой техникой атакует меня. Я сложил печати и ударил подвластной мне техникой Ветра, которой овладел еще давным-давно — мелькнула глупая мысль, что на прошлой миссии я жаловался мысленно сам себе же, что с такой слаженной командой даже стихиями пользоваться не было смысла.  Что ж, видимо, накаркал.  Мой удар, направленный в сторону, где противник должен был оказаться через два биения сердца, пришелся ровно в цель — сконцентрированные порывы ветра, направленные моими руками, собрались в подобия клинков, перерезая противнику запястья, колени и, наконец, горло. Он захрипел и повалился в воду речушки и, не в силах больше контролировать свою чакру в достаточной мере, ушел под воду. Пузырьки на поверхности окрашенной в красной воды прекратились очень быстро — но я уже подскочил к Итачи, что оказался на боку — полулежа, с разбитым губами и лбом, но живой. Его дыхание было прерывистым, с хрипом, будто в легких застряла вода. Я снял перчатку и быстро прижал ладонь к его груди — тепло, но не стабильное. Ребра точно сломаны, может, пробито легкое. Хреново, если начнется пневмоторакс, я его чем обязан буду купировать? Нет, острых палок тут, конечно, предостаточно в округе, но лечить потом от начавшегося сепсиса Итачи отдадут мне же в Госпитале как нехрен делать.  — Ласка, слышишь? — Я тихо позвал его, стараясь удерживать голос спокойным. — Не двигайся.  Он не ответил — только моргнул нефокусирующимися на мне черными глазами. Его Шаринган погас, видимо, истратив приличный запас чакры. Темные глаза под паутиной мокрых черных волос, что закрыли лоб его маски оставалось таким же безэмоциональным, будто он и не ощущал боли. Упрямый даже почти при смерти — вот и весь он, внезапно подумал я с щемящей не то нежностью, не то привязанностью, но тут же вернулся к лечению.  Я опустился рядом, активируя Шосен и, чтобы предотвратить треклятый пневмоторакс, сжал грудную клетку Итачи в крепких объятиях, когда мои колени хлюпнули в луже крови на мостовой, что натекла из-под него. Чакра в его теле уходила стремительно, как вода из треснувшей чаши, и я снова ощутил то самое раздражение — не злость даже, а нестерпимое чувство, что всё повторяется: мы защищаем деревню, которая пожирает своих же людей, как паразит хозяина.  — Какое, к чёрту, «светлое завтра», если мы сами - сырьё? — Зло пробормотал я вполголоса, глядя на его руку, судорожно сжимавшую ткань плаща АНБУ; глядя, как он прикрывает свои глаза, пытаясь вернуть себе размеренное дыхание, и пушистые ресницы его беспокойно трепещут от боли по всему телу. — Учиха продают свои глаза, чтобы получить больше влияния над Деревней, Корень использует нас как инструменты… А потом Хокаге говорит про Волю Огня. — Я усмехнулся коротко, горько. — Может, это просто красивая метафора кремации. Я не знал, слышит ли Итачи. Возможно, нет. Возможно, это и к лучшему. Но я говорил, будто всё это предназначено мне самому. Очередная волна боли накрыла с неожиданной силой — где-то в глубине черепа, под правым глазом, будто кто-то ткнул каленым железом. На миг я ослеп, схватившись за висок, но боль не стихла — наоборот, расползлась, как горячая ртуть, по лицу. Всё вокруг будто дрогнуло, воздух стал вязким. Вода перестала быть просто водой — я снова видел, как капли падают в реку, как в каждой переливается чакра. Я видел каждое движение, каждую вибрацию, каждый вдох Итачи. Это было похоже на прозрение — но не ясное, как у Бьякугана, а плотное, зловещее. Красные узоры вспыхивали в поле зрения правого глаза, словно ткань мира порвалась, и сквозь неё проступил новый слой — тяжелый, кристальный, наполненный движением и угрозой. Словно то самое зрение, что нашло меня само в пылу боя секундами раннее, вернулось и решило напомнить о цене, что я заплатил.  Взглянув в свое отражение в луже воды на Мостовой, под моими ногами, я поборол порыв зло и облегченно рассмеяться.  В моем право глазу медленно закручивалось одно томоэ Шарингана.  Я не понимал, как именно он пробудился — может, от ненависти к Деревне и ее системе, может, от желания защитить Итачи — как единственное в моем после зрения то, что ещё можно было спасти. Я сложил печать концентрации одной рукой, и Шаринган в моей глазнице погас, оставляя только черную радужку, почти затопленную широко раскрывшимся зрачком. Я моргнул. Отражение в воде качнулось, и в ту же секунду поверх него легла тень.  Я не сразу понял, что она не моя. Чуть поодаль и возвышаясь надо мной и Итачи, у разрушенного парапета моста, стоял кто-то. Высокий, неподвижный, с маской без черт, которая отсвечивала отблесками металла — та самая маска человека, что сидел рядом с Ягурой. Сквозь прорезь на месте его глаза вспыхнул алый отблеск, такой же, как тот, что горел у меня теперь под правым веком и который я успел деактивировать секундой раннее, — но алый в его глазу был глубже, как зарево пожара, наблюдающего за своим дымом.  Бьякуган, если бы он ещё был активен, не дал бы мне никакой информации — и без него я знал, что чакра у этого человека была неестественная. Слишком нестабильная и в постоянном движении, с примесью чего-то живого и мертвого одновременно. Она будто гудела на частоте, недоступной человеческому слуху, и жила сама по себе.  Я остался на коленях, держа Итачи в своих руках, все еще стараясь стабилизировать его грудную клетку Шосеном и банальной компрессией.  Фигура не двигалась. Не нападала. Просто смотрела. Я почувствовал, как кожа на руках покрывается мурашками, как от ощущения близости хищника, вглядывающегося в свою добычу. Мы встретились взглядами, если это можно было назвать взглядом: двое с разными масками. Уже не соображая от боли в черепе из-за пробудившегося Шарингана и начавшей бить по мозгам кровопотери, я медленно выставил перед собой раскрытую ладонь, второй не переставая лечить потерявшего сознание Итачи. Что я хотел этим показать и достигнуть? Не знаю. Я ощущал от него угрозу, почти животную опасность, от которой у меня волосы на затылке начинали шевелиться, но в то же время четко осознавал, что захоти он нашей смерти — давно бы добил.  Вместо этого он... изучал? Следил за моими движениями над Итачи, заглянул мне в глаза — и, хмыкнув низко и хрипло, просто шагнул в бок. Густой туман сомкнулся за его фигурой, будто её там никогда не было. Ни всплеска чакры, ни запаха. Только лёгкая рябь на воде, затопившей мостовую, и моя собственная кровь, что стекала от моих ранений вниз. Я остро, резко и дерганно выдохнул и вернул свой взгляд на Итачи. Он потерял сознание, но дышал куда более размеренно. Видимо, сегодня без пневмоторакса, и на том спасибо, командир. Кровь из его ранения уже остановилась — я быстро закрыл рану нитями чакры, зафиксировал плечо и подтянул здоровое к себе. — Всё в порядке, Ласка, — я сам удивился, насколько спокойно прозвучал мой голос. — Я вытащу нас.  Он ничего не ответил, только слабый вдох, да ровное биение сердца под моими руками подтверждали, что он жив. Я перекинул его здоровую руку себе на плечо и поднялся. В теле будто стало легче — или просто усталость перестала ощущаться, когда мозг принял, что сейчас гораздо важнее быстро уходить, нежели думать.  Ох уж эта тонкая грань между восприятием ирьенина и солдата-шиноби.  Меня мутило, крово- и чакропотери начинали бить по восприятию — но я все равно использовал Бьякуган, что для просмотра вероятных противников в плотной завесе тумана был мне привычнее. Успею еще с новой игрушкой в правом глазу наиграться, решил я, когда осознал, что вокруг нас никого не осталось. Все еще поддерживая Итачи за пояс, я вытащил из кармана казеный блистер с чакропилюлями и крововосстанавливающим, и разжевал. Горечь разлилась на языке, но я уже не обращал внимания — нам надо было уходить.  Туман редел, над мостом снова пробивался бледный свет фонарей. Где-то за горизонтом начинала сереть вода речушки Канруи, унося кровь и тела с места боя, и вместе с ней пришло ощущение пустоты — не после сражения, а после осознания.  Всё, что я сделал этой ночью, было правильным. И всё, что я сделал этой ночью, было чудовищным. Я выдохнул и, перехватив Итачи за талию поудобнее, шагнул в сторону ближайшей подворотни — у Канруи не было собственных шиноби, но сегодня, на праздник, тут собралось слишком много нукенинов, и уходить надо было как можно более незаметно. Мы и так оставили позади слишком много тел, крови и шума. Впереди нас ждала только длинная дорога домой, да отчеты. И Коноха, которую нужно было защищать, чтобы она могла продолжать рождать на свет таких, как мы. Я усмехнулся сам себе, понимая, что сейчас Коноха для меня виделась не деревней, а скорее организмом. А мы — его лимфоциты, и пока лимфоциты избавляются от плохих парней, организм живет.  А если так — значит, мой новый глаз всего лишь способ увидеть болезнь до того, как она убьёт носителя. Вопрос только в том, захочу ли я использовать свой Шаринган для лечения Конохи.