Хага

— Ксо, — я чертыхнулся, но Итачи к стволу ближайшего дерева постарался прислонить аккуратно. Чертов Шаринган пожрал всю чакру, силы и, видимо, еще и мозги, потому что я сглупил и слишком долго выбирался за пределы Канруи, петляя по ее маленьким улочкам так, чтобы не попадаться на глаза прохожим, которые наслаждались маскарадом. Кровотечение я сообразил себе остановить еще до выхода из деревушки, дабы не оставлять за собой кровавый след, а Итачи успел стабилизировать еще перед уходом с поля боя. И на том неплохо.  Мы только что покинули Канруи и я остановился на короткую передышку в окружном лесу. Времени, чтобы окончательно зализать раны на поле боя не было, уходить надо было как можно скорее. Телохранитель Ягуры, человек с убийственной Ки и откровенно странной чакрой, остался позади нас, и сколько бы я ни пытался сканировать Бьякуганом пространство вокруг на протяжении всего пути, следов чужой чакры не засек. Лес был пуст.  Так что сейчас можно было и краткий привал сделать.  Итачи все еще был без сознания — Шосен показал, что после лечения переломы ребер опасности проткнуть легкое более не представляют; так что в отрубе Итачи, вероятнее всего, находился после дикого чакроистощения. И если честно, пробудив Шаринган и опробовав его всего в одном бою, я начинал понимать, почему. Проклятое додзюцу тянуло просто неприличное количество чакры за одно использование. Меня же от резкого чакроистощения спасало, я полагаю, то, что я уже привык к хроническому оттоку чакры из-за подолгу активного Бьякугана во время операций в Госпитале.  В целом, Бьякуган по сравнению с Шаринганом был несравнимо мягче да и, если честно, я уже наловчился использовать его как сенсор и ирьенин. С Шаринганом же сейчас придется повозиться, и чувствую, что просто двойной порцией пищи и периодическими приемами чакропилюль, как в случае более щадящего Бьякугана, я не отделаюсь.  Кстати об этом — я вытащил свой блистер с казеными чакровосстанавливающими и, скривившись от ставшей привычной горечи, разжевал парочку. На вкус, конечно, противно, но эффект того стоит: умирать вот прямо здесь и прямо сейчас немного расхотелось, и я уже нашел в себе силы и чакру полностью залечить пробитое плечо Итачи. Уходя с поля боя, именно плечо я латал поверхностнее всего: только чтобы кость удержать на месте и не дать ей прорвать артерии рядом, да сразу сфокусировался на куда более опасных переломах ребер и задетых легкими. С последними, слава Ками, дела уже обстояли лучше: все-таки организм шиноби выносливый и хорошо регенерирует. Немного подумав, я раскрыл Итачи рот и вложил две капсулы под язык. Попутно приподнял язык — и мысленно выдохнул: печати Корня не было. Уже неплохо. Значит, Изаму еще не разработал печать, которая подошла бы клановым.  Думать о Конохе, Изаму, планах Учиха и о самом Корне в целом я сейчас не хотел — хотелось уже добраться до чего-то мало-мальски подходящего под категорию временного убежища, и поспать хотя бы пару часов с выставленным на дежурство клоном. Стерев под маской засохшую кровь, что выступила из правого глаза после пробуждения Шарингана, я вновь усадил Итачи себе на закорки и продолжил ход.  Передвигаться на большие расстояния без сопровождающей боеспособной группы в таком уязвимом состоянии не рекомендовалось всеми известными мне протоколами — но других вариантов не было. Протоколы так же не рекомендовано оставлять такого сильного противника, как телохранитель Ягуры, позади — но я вновь ослушался предписанных правил.  Это была эвакуация. 

***

Сумерки начали сгущаться быстро — у моря, еще и ранней весной, вечер опустился резкой темнотой, словно солнце село рывком. Воздух пах песком и влажной землёй, что, тёмная и плодородная, податливо расступалась под подошвой моей обуви, оставляя следы.  Прошли сутки с того, как полегла половины нашей команды. А вторая половина, если честно, была не так уж активна.   Согласно моей карте, страну Воды, где и располагался Туман, мы покинули достаточно быстро — моя паранойя взыграла и не позволила мне взять в аренду лодку, и посему я добирался быстрым бегом по воде, с Итачи на закорках. Глупо? Очень! Под конец нашего путешествия, чакроканалы от ступней до бедра ныли нещадно, а от чакровосстанавливающих пилюль уже мутило. Но за сутки такого быстрого хода я точно мог быть уверен, что засечь нас для сенсоров куда проблематичнее, чем на лодке: чакра, подаваемая в ноги, рассеивалась быстро. Но и расходовалась откровенно непозволительно обильно для меня, который пробудил проклятое додзюцу и истратил на него приличное количество чакры. Да и в целом сомнительные ощущение: соленый ветер сушит глаза под маской, соль ест раны, а Итачи, как выяснилось, ощущался легким только первые три часа, пока в моих жилах хватало адреналина.  Так что да. Слов цензурных на всю ситуацию в целом снова, как и сутки назад, на аукционе, не хватало, но сейчас я хотя бы мог действовать.  За сутки движения по воде и кратких привалов на попутных островках Страны Воды мы достигли архипелага, где некогда процветала Страна Водоворота — я сознательно выбрал это место нашим укрытием вместо того, чтобы напрямую держать путь до полуострова Страны Огня. Узушио, сколь давно ни было бы разрушено и покинуто, если верить рассказам Изаму, фанатика от фуин, из далекого детства, до сих пор хранило на руинах своих остатки печатей. И эти печати, если верить уже отчетам из архива, даже после разрушения деревни оставались активны и усложняли работу сенсорам. Так что я надеялся схорониться (фигурально, конечно, хотя хотелось и уже буквально) на архипелаге Водоворота с Итачи, как минимум, часов на восемь. Уже оттуда, если мне удастся отдохнуть и, в идеале, привести в чувство Учиху, мы сможем двинуться до Конохи и достигнуть ее за двое суток неспешным шагом.  Когда мы прибыли в безлюдное Узушио — берег был ожидаемо пуст и темен, а песок, смешавшийся с землей и мусором, принесенным морем, продавливался под моей обувью. Архипелаг был заброшен и обманчиво безопасен, но зайти в селение, чтобы переночевать, я не рискнул. Только ночью мне не хватало потайные ловушки Узумаки обходить, брр!  Поэтому, удостоверившись Бьякуганом, что селение действительно безлюдно, я обошел его по дуге и направился в сторону небольших отвесных скал. Достаточно далеко от моря, но недалеко от руин Узумаки, чьи фуин, до сих пор в зрении Бьякугана фонившие чакрой, могли бы перекрыть наши с Итачи сигнатуры.  Когда я наконец нашёл небольшую пещеру — узкий проём между двумя скальными пластами, — стемнело уже окончательно, и даже чайки замолчали. В пещеру можно было втиснуться только боком, а с бессознательным командиром на спине это было, кхм, достаточно интересно. Я даже успел порадоваться, что мы так-то достаточно мелкие в силу возраста, и мысленно содрогнулся, представляя, в какие бы позы мне пришлось складываться самому и складывать Итачи, будь мы уже взрослыми шиноби.  Пещера оказалась глубже, чем казалось снаружи: сквозняк тянул холодом, пахло морской солью и сыростью — как будто море дышало из-под моих ног. Откровенно хреновые условия для заживления ран, но в Узушио я под покровом ночи не полезу. Я, парадоксально, жить еще хочу, спасибо.  Я опустил Итачи у стены, проверил дыхание — ровное. Выломал пару веток из росшей прямо внутри пещеры, на скале, колючки и развёл крошечный костёр, стараясь построить каркас его так, чтобы минимизировать дым от огня, что мог бы нас выдать. Когда свет задел стену, стало видно: камень весь был исписан старыми символами фуин. Едва уловимые, но в Бьякугане они мерцали остатками чакры, красноватой, как старая кровь, и я, не сдержавшись, зло клацнул зубами — даже на краю географии Узушио мнительные Узумаки понаставили печати! А значит, надо было снова водрузить Итачи себе на загривок, чтобы, если что, быстро драпать, и постараться расшифровать фуин, чтобы определить: неужели ловушка или можно остановиться тут на ночь? Дальнейшего длительного движения я мог уже и не выдержать: сутки без сна и в быстром темпе с чакроистощением и грузом своего командира на плечах начинали давать свой эффект.  Остатки моего серого вещества напряглись, вспоминая печати, что я учил еще в детстве, а некоторые иногда подглядывал и выпрашивал у Изаму — я старался расшифровать фуин, которыми пещера была расписана изнутри. Посему выходило, что... да быть того не может. Я округлил глаза и медленно, аккуратно опустил Итачи у стенки. Постарался сам не сползти по стенке следом. Печати в этой пещере были начертаны детской рукой, судя по использованной упрощенной катакане, что была приведена еще и в качестве "заметок". И, судя по всему, это был личный архив. Детский архив. Вязь фуин была инструкцией для друзей и семьи — я пробежался глазами по их именам, что не сказали мне абсолютно ничего, я не знал этих людей, — и, когда я сложил печать концентрации, как указывала "инструкция", в стене появилась кипа бумаги. По крайней мере, я поначалу решил, что это была бумага. Кипа оказалась фотографиями, на которых красноволосые (абсолютно разных оттенков) дети дурачились, иногда их на коленях держали такие же красноволосые и улыбчивые взрослые, а каждое фото сопровождалось криво-косо написанными датами и событиями. «День рождения Нанами», «Фестиваль цветения сакуры» и многие-многие другие. Детский почерк, детская катакана и детская вязь фуин — насколько Узумаки были гениальны, что личный архив запечатывать умели даже дети, настолько же они были привязчивы к людям. Ком в горле встал сам собой: Изаму тоже был красноволосым мастером фуин, и очень уж очевидным с возрастом стало его родство с Узумаки. Я хотел верить, что мы с Горо стали ему суррогатом семьи — и оттого было горше сейчас думать о том, что происходит с ним в Корне.  Недолго подумав, я собрал фотографии в прежнюю кипу, и вновь запечатал в детский архив. Архив наверняка погибшего, либо покинувшего архипелаг маленького Узумаки. Я сжал зубы: я помнил текст, оставленный мне Изаму. Он упоминал, что видел свитки об уничтожении Узушио, и я уж очень не хотел додумывать, какую роль в нем сыграла Коноха. Не сейчас, уж точно не сейчас. Мне еще Итачи поднимать, да самому неплохо было бы поспать.  Огонь костра горел ровно. Пламя ползло по тонкой ветке, потрескивало — и гасло, будто тоже устало. Пахло солью, дымом и чем-то железным — моими руками, осознал я, наконец замечая засохшую кровь от уже залеченных ран. Распечатал из свитка фляги с водой и смыл кровь: мазохизма, чтобы использовать соленую морскую воду для этого дела, во мне не имелось. Закончив с собой, я задумчиво посмотрел на Итачи. Пусть я и залечил ребра и плечо, крови на нем тоже хватало, и бросься за нами в погоню кто-то вроде Инузука со своими собаками, нашли бы не по чакре, а по густому металлическому запаху.  Я вздохнул и приступил к нелегкому делу врачевания. Такато как-то упомянул, что медбратья и медсестры тем и важны, что иногда пациента надо еще и омыть и привести в божеский вид, и именно такие мелочи лечат дух, а не только тело.  Прохладная вода из фляжки смыла корочку крови под его глазами, и, когда я стянул с него плащ, броню АНБУ и водолазку, чтобы промыть уже залеченное плечо, присвистнул. Латал я Итачи на ходу и руководствуясь принципом "результат важнее косметических эффектов" — и это было заметно. Широкий уродливый шрам покрывал все правое его плечо, но сил на то, чтобы убрать его Шосеном, у меня не оставалось. Следовало еще клона выставить в караул, прежде, чем усну.   Задумчиво рассматривая шрам, я невольно продолжил внезапный осмотр. Шосен дал понять, что Итачи стабилен и находится в состоянии глубокого сна; а вот простой внешний осмотр показал, что командира приложило о мостовую все-таки прилично. Я решил воспользоваться небольшим количеством ирье-чакры, чтобы залечить особенно нехорошие гематомы на ребрах. С подреберья они уходили ниже, по впалому животу и на бедро — я вздохнул, осознавая свою нелегкую участь и, понадеявшись, что Итачи не проснется в самый ответственный и неловкий момент, стащил с него штаны.  Ну, чуть припустил, правильнее сказать: нехороший синяк разливался уродливой пурпурной лужей на белой коже прямо на бедренной кости, и мне потребовалось сконцентрироваться, чтобы свести его как можно скорее.  Все равно не успел — Итачи зашевелился и издал глухой и хриплый вдох, почти сразу же сменившийся стоном — и глаза, затуманенные, распахнулись.  — Сиди, — сказал я рефлекторно, не отрывая ладони от его бедра, где еще шёл остаточный поток чакры. — Ты ещё не готов вставать.  Он моргнул, и взгляд его начал медленно фокусироваться на мне: он смотрел, будто пытался вспомнить, где он и кто я.  — Где мы? — Узушио. Не дергайся, ребра я тебе залечил, но организм ослаблен чакропотерей, — фиолетовая гематома, до того ярко выделявшаяся на светлой коже, под свечением Шосена начала спадать, и я наконец смог убрать ладони с его бедра. Не отводя взгляда от его откровенно уставших глаз, я поддел край его брюк и вернул на законное место.  Еще мне в досье АНБУ строчки "домогался своего командира" не хватало.  Итачи, судя по распахнувшемуся рту, хотел что-то сказать, но слова сорвались в кашель. Я подхватил его за плечи, чтобы не ударился головой о стену, четко отдавая себе отчет, что сил и терпения у меня лечить сотрясение головного мозга сейчас нет.  Вблизи от Учихи пахло дымом Катона, солью пропитавшего нас морского воздуха и, внезапно, чем-то знакомым. Кажется, той самой жимолостью. Наконец, когда приступ кашля (а он был неминуем, учитывая, как смяло его грудную клетку при падении) закончился, Итачи откинулся на стену пещеры, выдохнул, все еще находясь в моих руках, и хрипло сказал: — Не стоило. — Что не стоило? — Я выпустил своего командира из импровизированных объятий, внезапно осознавая, что он не крупнее меня. Наоборот, Итачи был на удивление жилист и костляв и, не знай я его силы как шиноби, без одежды мог бы принять за разбалованного наследника клана. Кстати, об одежде! Бегло проведя по груди Учихи Шосеном и удостоверившись, что все показатели в относительной норме, я протянул ему его водолазку и броню. Итачи кивнул, выражая бессловесную благодарность, и натянул водолазку, почти показательно не надевая броню.  — Не стоило тащить меня. Тратить чакру.  Я закатил глаза, понимая, что сейчас, кажется, буду учиться коммуницировать с особо тяжелыми пациентами, но ответить не успел — Итачи откровенно горько усмехнулся сухими губами:  — Ты бы дошёл быстрее один, без наследника клана предателей.  Я поймал себя на том, что моя рука уже легла на его запястье: неровный пульс бился под пальцами загнанной птицей, и я подозревал, что мой сейчас не лучше.  — Замолчи, — сказал я спокойно, но пальцы мои сжались опасно крепко. Чакры залечить ему запястье я как-то найду, если только так получится образумить этого страдальца. — Ещё слово - и я тебя прибью сам сейчас, раз уж так хочется умереть. Я не перся сутки бегом по воде, чтобы получить по итогу образец жертвенного агнца.  Итачи не двинулся с места, хотя в такой позе мог бы и скинуть мою руку — вместо этого он перевел взгляд с пола на меня, чуть нахмурившись и явно не понимая моих мотивов.  — Казуки… — Нет, слушай. — Голос сорвался в шипение из-за злости, что я копил в себе с момента аукциона, и стал ровнее только после вдоха. — Если клан Учиха решил действовать так, как действует, значит, так надо. Огонь потрескивал в костре, медленно сжирая тонкие ветви, как Коноха сжирала таких, как мы. Дым стелился низко, вползая в трещины камня. Снаружи море глухо бормотало волнами — словно что-то огромное ворочалось под толщей воды, не решаясь проступить на поверхность.  Проступила только моя злость — искренняя и незамутненная. Та самая злость, что, я подозреваю, и позволила мне пробудить Шаринган.  Я подбросил пару сухих веток в костер той рукой, которой не держал за запястье Итачи. Свет от пламени коротко метнулся вверх, выхватив из темноты каменный свод и профиль Учихи — бледный, напряжённый, с заострившимися линиями скул. Он сидел, все так же прислонившись спиной к стене, не вырывая свое запястье из моей руки. Лицо его почти не двигалось, только глаза горели такой безнадежной усталостью, что мне хотелось иррационально... хотелось... я и сам не знал, чего. Еще вчера я просто хотел смыть кровь Воробья со своих рук — только бы она не стала кровью Итачи на моих руках; а сегодня я хотел донести до него мысль, что в том, что мы увидели на аукционе, нет его вины.  Видеть обычно спокойного и уверенного Итачи, командира моего уже погибшего отряда, в таком плачевном состоянии было противно. Неправильно. Во рту стало горько.  Зачем такая Воля Огня, если гений моего поколения, самый молодой капитан АНБУ, готов поставить на себе крест из-за политики клана? И почему у него, выросшего в семье, возвышенные идеалы всеобщего блага Конохи вообще стоят выше клана?  — Если клан Учиха решил действовать так, как действует, — повторил я уже спокойнее, поднимая взгляд от костра, хотя в груди клокотала злость, — значит, так надо.  Пламя отразилось в его зрачках короткой алой вспышкой, и на мгновение мне показалось, что за такие посягательства и панибратство меня сейчас в гендзюцу затащат. Исключительно в дисциплинарных целях. Но вместо этого Итачи повернул голову ко мне, и волосы его, ещё влажные от крови и начинающие виться от морского воздуха, прилипли к виску. Быстрее, чем я успел подумать или осознать, что делаю, второй рукой я потянулся, чтобы убрать непослушные пряди — осознание, что я делаю, пришло ко мне только под конец, и я сделал вид, что проверяю, нет ли гематомы на виске. Убрал ли я попутно прядь с его виска? Да. Зачем и почему — не знаю и не хочу даже пытаться анализировать. У меня так-то стресс от чакропотери.  — Кхм, головой ты вроде не ударился, — неловко проворчал я, отводя свою руку, но Итачи (слава Ками!) проигнорировал мои действия.   Если не соберу остатки мозга в кучу — точно схлопочу либо строчку о домогательстве до командира, либо просто гендзюцу. Хотя, в гендзюцу я по крайней мере смогу поспать. — Надо кому? Конохе? — Голос Итачи все так же звучал хрипло, будто через песок. Он горько усмехался. — Это надо только им. Только нам.  Я покачал головой. Неясная злость внутри только крепла: и на Коноху, и на Корень. Вчерашний аукцион оставил шрамы у нас всех, но мое сегодняшнее впечатление об Узушио, с его утраченным наследием и памятью, легло поверх вчерашних шрамов, заставляя их закровить вновь.  — Если предательство Деревни - единственный способ для клана спасти себя, он пойдет и на это, — медленно, подбирая слова, ответил я, сжимая руку Итачи в своей. — Значит, Деревня довела все до состояния, когда предательство - безопаснее, чем оставаться верными Деревне, которую клан сам и основал когда-то. После этих слов ничего не изменилось вокруг нас: пламя костра все так же потрескивало, пожирая сухие ветки; дым расползался по пещере, цепляясь за ее неровные своды; снаружи бил прибой — глухо, с ритмом сердца. Костёр освещал Итачи рывками: свет то выхватывал лицо, то прятал его в тень, оставляя лишь блеск глаз — и я увидел, как глухая тоска в этих глазах начинает отступать. И пусть окружающее нас пространство не изменилось после моих слов, кажется, что-то сместилось внутри.  — Ты говоришь так, словно сам не доверяешь Деревне, — Итачи посмотрел мне в глаза, не моргая, и на мгновение мне показалось, что я проваливаюсь в гендзюцу. Но нет: кажется, меня просто начинало клонить в сон. Организм, последние сутки двигающийся на пределе своих возможностей только благодаря пилюлям и адреналину, наконец согрелся у костра, сбросил с себя командира, и теперь, кажется, этот самый командир начинает приходить в себя.  Вон даже вопросы правильные задаёт.  — Политика изменилась: больше приказов, меньше доверия, — выдохнул я и поморщился. Итачи прищурился, и взгляд его, теперь спокойный и снова уверенный, как и полагает командиру, скользнул вверх, туда, где тонкая трещина в потолке вела наружу. Сквозь неё тянулся лунный свет — тусклая полоса на полу между нами. — Политика всегда меняется. — Не так, — покачал я головой. — Раньше хотя бы делали вид, что деревня для всех. Теперь просто делят. Итачи поднял голову, и лунный свет скользнул по его лицу, запутавшись в черных волосах. В этот раз мне хватило ума не лезть к ним.  — Всё равно мы виноваты. Мы допустили, чтобы между деревней и кланом выросла стена. — Вы допустили? — Я усмехнулся, стараясь справиться с чувством досадной злости, что начинала укладываться глухим и противным раздражением в груди. Правый глаз, теперь отмеченный проклятым додзюцу, защипало. — Нет, Итачи, это они допустили. Они сами выстроили стену. Конохагакуре, как и любое гакурезато, должна объединять, а не сепарировать.  Итачи провёл ладонью по свежему шраму на плече, будто хотел стереть грязь, и посмотрел мне в глаза уже другим человеком — уставшим, но решительным. Знавшим, что должен сделать — Я командир, Казуки. Я отвечаю за своих. И если кто-то должен остановить это - пусть это буду я. Всё. Приплыли. Я ущипнул себя за переносицу свободной рукой, чтобы снова не вцепиться Итачи в запястье — велик был шанс, что сожму до хруста и сломаю. Потом самому же и лечить. — Остановить чем? Собственным трупом? — Я устало вздохнул и посмотрел в глаза напротив. — Отличный способ продемонстрировать благоразумие, И-та-чи, — его имя я произнёс уже по слогам, словно стараясь напомнить, кто он и что этот крест - не его ноша. Он не ответил. Только пальцы на запястье, которое я всё ещё держал, слегка дрогнули. В пещере по-прежнему потрескивал костёр, изредка срывалась капля конденсата со свода — звук мягкий, почти убаюкивающий, но только не сейчас. — Если ты видел мое досье, то знаешь, что я сирота, выросший в этой системе, — сказал я уже тише, с усилием, печатая слова так, чтобы унять злость и в порыве глухого раздражения не сжать запястье Учихи слишком сильно. — И я вижу, как Коноха меняется в динамике. Вижу, когда работаю в Госпитале, вижу и на наших миссиях. Система пожирает нас всех безвозвратно. Голову поднимает Корень, который не терпит клановых, а Третий почему-то ему это позволяет. — Я все же сжал его запястье сильнее, чувствуя, как под кожей бьётся пульс. — И ты хочешь замолить это за них?  Итачи не сводил с меня ставший нечитаемым взгляд.  — Тогда почему ты не уходишь, Казуки? — Его вкрадчивый голос раздался совершенно внезапно, казалось, у меня прямо над ухом, и я сцепил зубы в бессильной злости.  — Что?  — Если ненавидишь систему, почему остаешься? Рациональный вопрос. Очень рациональный. Я провёл ладонью по лицу, чувствуя, как от невеселой улыбки дергается угол рта. И ответа, по-настоящему искреннего ответа, у меня не было, почти что с веселым азартом, осознал я. — Потому что кто-то должен латать раны пострадавшим, пока остальные ведут внутренние войны, — это была жалкая пародия на реальный ответ, и мы понимали это оба. Так что я покачал головой и напомнил: — Ты не ответил на мой вопрос. Почему именно ты должен искупить грехи Конохи и клана? Итачи усмехнулся мне сухими губами и отзеркалил мой предыдущий ответ:  — Кто-то должен. — Но почему ты? Потому что у тебя фамилия нужная, или потому что Деревне так удобно использовать твою вину? Итачи не отвёл взгляда, но прищурился, становясь неуловимо похожим на хищного тэнгу, чей веер и был символом Учиха.  — Потому что если не я, то это сделает кто-то похуже. Я выдохнул и откинулся к стене, не отпуская его руку. Упрямый, чтоб его.  Соль осела на губах, воздух был тяжёлым. Говорить не хотелось. Я уже все сказал.  Итачи был по-своему прав, и я не мог этого не понимать. Если Учиха уже сейчас стремятся заручиться военной поддержкой Тумана, значит, готовят переворот в ближайшее время — Итачи банально не успеет сменить своего отца на месте главы клана. Да даже если и успеет, это ничего не изменит — Фугаку наверняка не единолично принимал такое глобальное решение, у всякого мало-мальски большого клана есть внутренний совет старейшин. А значит, смени он даже своего отца — клан не отступит от своей идеи переворота. Плохо, очень плохо.  И я ни за что не поверю, что Данзо такое проглядел.  — Давай хотя бы ты решишь таким заняться после того, как мы оба отлежимся, — наконец хрипло ответил я, сжав сильнее его запястье. Я понимал, что бравирую. — Иначе как потом прикажешь мне тебя латать? Между прочим, бинты казенные и не бесплатные, как и моя чакра и время, ау! Эй, Итачи, ты чего ржешь! Итачи и впрямь смеялся — от свода пещеры отскакивали звук его смеха, чуть лающего остатками кашля, но все же он смеялся. Все еще держа его за запястье, я ощутил, как успокаивается до того сбитый ритм его сердца, и кожа под моими пальцами становится теплее. Неосознанно я ослабил хватку и большим пальцем скользнул по его вене, поглаживая, словно успокаивался и сам. Раздражение начинало отступать и, хотя я понимал, что разговор не окончен, и Итачи переубедить не получилось, я так же понимал, что он уже стабильнее.  Это не могло не радовать — все же на спокойном пациенте все заживает быстрее.  Наконец, отсмеявшись, Итачи улыбнулся мне — самыми уголками губ, едва заметно, как человек, которому неловко, что у него вообще остались силы на улыбку. — Вспомнил, — хрипло сказал он, и глаза его теперь выглядели живее от мелькнувшей в ней улыбки. — Я тебе так и не заплатил за капли.   Он порылся свободной рукой по карманам и достал уже знакомый сверток с тем самым экстрактом печени журавля из Страны Чая. Протянул мне, и я принял — и теперь настала моя очередь рассмеяться. Потому что это действительно было смешно: изначально я подумывал включить печень журавля в рецепт глазных капель и потом использовать для своего правого глаза, в котором тогда еще не горел Шаринган. Сейчас же...  Я все-таки выпустил запястье Итачи из своей руки, когда отсмеялся, и если и удивился тому, что чужая ладонь легла на мою, возвращая физический контакт, то никак это не прокомментировал. Может, я плохо смотрел, и Итачи все-таки ударился головой? Но надо было объяснить причину моего смеха — Итачи заинтересованно выгнул бровь, но я ответил улыбкой:  — Когда я рассказывал тебе об этом ингредиенте, то подумать не мог, что мало того, что он будет представлен на аукционе, так ты его еще и выкупишь, — не высказанное «для меня» повисло в воздухе, но я продолжил. — Твой заказ, капли, меня заинтересовали, и я подумывал о модификации рецепта. Печень журавля как раз идеально для этого подходит. Так что выходит, ты неосознанно вложился в собственных интересах, — поведал я, и уголки губ Итачи поползли вверх. Он только покачал головой, сокрушаясь.  — Значит, я так перед тобой и не расплатился? — Не стоит, — отмахнулся я, забирая свёрток и машинально пряча его в подсумок. — Ты показал мне чайную лавку Харуно, где я впервые попробовал данго. Это уже многого стоит. Итачи чуть приподнял уголок губ. В пламени костра его глаза снова блеснули — уставшие, но уже без той болезненной тусклости и загнанности, что была сразу после пробуждения.  — И теперь ты обвиняешь меня в развращении личного состава сладостями? — Он усмехнулся. Голос у него был хриплый, но живой - и это уже можно было считать выздоровлением.  — Скорее, напоминаю, — улыбнулся я и сжал его руку, что он сам вернул на место. Пальцы его были теплыми. Мы еще некоторое время сидели в тишине: Итачи пил воду из поданной фляги, а я подкидывал сухие тонкие ветки в костёр. Снаружи вздохнуло море, будто напоминая, что некоторые разговоры иногда бывают бессмысленны — всё равно всех нас рано или поздно смоет прилив. — Выходит, ты на стороне Учиха, — наконец, стерев воду с губ, произнёс Итачи, и по его тону это был ни капли не вопрос - утверждение. Я только пожал плечами. — Я медик со ставкой АНБУ. Мне выгоднее, чтобы к нам поступало меньше раненных, тем более, когда это можно было предотвратить. Так что я скорее на стороне сохранения баланса.  Глаза Итачи сверкнули. — А если предотвратить это невозможно? Я поморщился. Правый глаз вновь защипало, когда внутри начала подниматься злость — не на Итачи, на всю ситуацию, до которой довел дело Третий.  — Тогда да. Я на твоей стороне. Ты - мой командир, в конце концов. И я не соврал. Итачи — мой капитан, и, согласно уставу АНБУ, который мы оба хорошо знаем, подвергнуть сомнению действия капитана можно только, когда те заведомо несут вред команде или Конохе. И тот факт, что я напомнил ему об этом говорит в пользу одного: я полностью на его стороне. Не только, как друг, но и как шиноби.  Итачи только хмыкнул на это, но никак не прокомментировал. Я более не позволял себе погладить его ладонь, только держал в своей, ощущая, как от этого прикосновения по телу разливается приятное тепло: да, ситуация откровенно мерзкая и неясно, когда Итачи все-таки возложит себя на жертвенный алтарь, но. Сейчас никто не собирается жертвовать собой. Сейчас мы улыбаемся и оба вымотаны. И если Итачи отоспался за сутки у меня на спине, то я все еще хочу спать. Но сначала... — Тот человек в маске, — напомнил я, глядя на мерно потрескивавший костер. — Я видел его во время аукциона. Судя по всему, он был с нынешним Мизукаге, который и выкупил лот Учиха. Он говорил с тобой во время боя? Настала очередь Итачи поморщиться, словно от головной боли. Его ладонь сжала мою сильнее, но тут же расслабилась — он контролировал эмоции быстрее меня. Может, привык за все годы с Шаринганом, который на эмоции и откликался.  — Да. Представился Мадарой.  Я вскинул брови и перевел удивленный взгляд на Учиху. — Он ведь мертв уже как три поколения, как минимум, — нахмурился я, подаваясь вперёд. Мое плечо отерлось о плечо Итачи, как и прежде, миссии назад, и он все так же не стал разрывать физический контакт.   — Верно, — спокойно ответил Итачи. — Но он знал вещи, которых не мог знать посторонний. И двигался… так, будто знал пределы моего Шарингана лучше меня. И у него был Мангеке.  Я прищурился. Почему Итачи так открыто делится со мной такой информацией, было понятно. Я в открытую продемонстрировал свою лояльность ему, а не его клану или Деревне. Но то, что у телохранителя Ягуры был и впрямь Мангеке, как у исторического Мадары... По свиткам я знал, что после его смерти, считанные единицы были способны дойти до этого уровня и вскоре либо слепли, либо погибали. Мангеке неспроста считали истинным проявлением проклятия ненависти Учиха. — Я разглядел его чакру, — ответил я. — Не знаю, как она должны выглядеть у Мадары Учиха, но у этого она была... неоднородная. Словно постоянно разрушались и восстанавливались сами собой чакроканалы. Подумал бы, что это раннее не задокументированный кеккей-генкай другой страны.  Итачи хмыкнул, но на этот раз промолчал, тем самым давая мне слово продолжать: — Я уже видел такое в Госпитале, когда приживаются трансплантированные органы у реципиента. Возможно, и в случае с Мадарой используется тело другого человека. Сохранённый разум или его слепок, и я видел упоминания такого только в свитках про старые практики Тумана, — я покачал головой. — Но зачем им Мадара сейчас? — Он сказал, что Коноха держится на страхе. Что пока клан Учиха существует, Деревня никогда не будет единой; и что рано или поздно Деревня придет за кланом, — Итачи поджал губы. — Проблема в том, что он не лжет. Я вздрогнул, и тут же почувствовал, как Итачи сжал мою руку сильнее. Значит, мои догадки были верны: Коноха уже давно начала внутреннюю войну с Учиха... но Коноха ли, Данзо ли? — Знаешь, — негромко позвал его я, отрывая взгляд от костра и замечая, что Итачи не смотрит на меня, — если он и правда не умер, значит, всё это старше, чем мы. Мы просто в эпицентре старой дряни, которая гниёт десятилетиями. Итачи поднял взгляд на меня, и я увидел, как его глазах вспыхнул слабый отсвет костра — не свет, а отражение болезненной решимости. Мне это уже очень не нравилось.  — Возможно, — отозвался он. — Но гниль нужно вырезать. Особенно если это часть живого тела. — Иногда от этого тело умирает, — заметил я, нахмурившись. Мои пальцы погладили его ладонь, и хватка разжалась, а сам Итачи вновь откинулся на стенку и прикрыл глаза. В переменчивом свете костра он внезапно показался мне изможденным - так, как вымотать и подточить может не столько битва, сколько постоянное внутреннее напряжение. Неужели это и есть то, что раскручивается вокруг него, о чем говорил Акайо-сан?  — Иногда - выживает, — спокойно ответил он, и я понял, что спорить бессмысленно. Итачи, похоже, уже не переубедить, и я могу только сделать то, что в моих силах - оставаться на его стороне. Возможно, могу еще и снизить возможный урон в будущем, но как? Мозг лихорадочно думал: у меня нет выхода на клан Учиха, нет выхода ни на Хокаге, ни напрямую на Данзо. Акайо-сан стремительно теряет позиции, а Орочимару покинул Деревню. Все, что я реально могу предложить Итачи сейчас из реальной помощи - так это медицину. Я скривил губы. Хорош помощничек, ничего не скажешь. — Итачи, — позвал я его, и уставшие черные глаза распахнулись. Вгляделись в меня. — Я понимаю, что не переубежу тебя сейчас. Хочу, чтобы ты знал, какое решение ты бы ни принял: я на твоей стороне. Как сокомандник, ирьенин и друг, — закончил я, сжимая его ладонь в своей по-другому: не со злостью, а уверенно и ободряюще. Слабая улыбка была мне ответом.  — Пора спать, Казуки, — он улыбнулся в ответ, никак не отвечая на мои слова, но это было и не нужно: он услышал. — Я подежурю первые четыре часа. Потом выставлю клона.  Я кивнул: это было рационально. Рациональнее, чем будить меня, после суток на ногах и с чакропотерей следовало восстановиться. Поднимаясь, чтобы улечься на противоположной стороне от костра, я окинул новым взглядом печати Узумаки, испещрявшие пещеру изнутри. — Посмотри на них, Итачи, — негромко позвал я, расстилая себе плащ на земле. — Интересно, знали ли Узумаки, что Коноха придет за ними?  Он не ответил, но обвёл внимательным взглядом фуин. Снаружи море перекатилось волной со вздохом, будто тихо отвечая нашим мыслям — всё равно любая правда со временем растворяется в воде унесенных лет. Я не помнил, как уснул, только как под моим веком мерцал огонь костра, и кто-то лёгким движением поправил на мне плащ — аккуратно, почти бережно, будто я был не оружием, а человеком.

***

Я все равно проснулся в ночи, когда в горле пересохло от соленого воздуха, и, приподнявшись на локте, обнаружил Итачи сидящим напротив меня у костра. Он потирал грудную клетку и морщился, видимо, все еще испытывая остаточную боль от находу залеченных переломов ребер. Я сам не заметил, как скользнул из-под плаща — тело действовало рефлекторно, — и оказался на ногах, уже присаживаясь у него.  — Итачи, — негромко позвал его, — не шевелись. Он кивнул и сам задрал водолазку, позволяя осмотреть — без слов, и в этом жесте было достаточно доверия. Черные глаза закрылись, и только дыхание его неровное и горячее, позволяло понять, что он бодрствует. Мои пальцы скользнули по ключице, вниз — вдоль рёбер, проверяя, как дышит грудная клетка: все действительно было в порядке. Видимо, и впрямь, болевой синдром. Такое не купируют мои чакронити, только более обширный Шосен, которым я и провел по его груди, стремясь унять боль. Мышцы под кожей дёрнулись в ответ на мои прикосновения, потом расслабились, и я почувствовал, как тепло поднимается к ладони.  Он не отстранился. Наоборот — потянулся ко мне в ответ.  Я неслышно выдохнул сквозь сжатые зубы, не позволяя себе думать об этом его ответе, но позволив руке задержаться чуть ниже, на границе между рёбрами и поясом. Движение получилось почти неосознанным: ладонь нашла его талию, лёгко, без давления — просто чтобы зафиксировать дыхание. Итачи чуть вздрогнул, но не отстранился. Наоборот — дыхание стало ровнее, будто так ему стало легче дышать.  Я посмотрел на него сверху вниз — темные волосы, сбившиеся на лоб, прикрытые глаза и подрагивающие ресницы. В этом положении он выглядел слишком живым и слишком уставшим. Я провёл большим пальцем по коже у пояса — коротко, будто проверяя пульс и дыхание, и внутри отозвалось странное спокойствие. Море за стеной шуршало волнами, угли тихо оседали, оставляя нас в стремительно опадающем полумраке. Я убрал руку с его талии только тогда, когда понял, что дыхание стало совсем ровным. — Спи. Я подежурю, — слова сорвались раньше, чем сам успел подумать и еще раньше, чем успел убрать руку. — Иначе завтра будет хуже. — Уже привычно, — пробормотал он сквозь наваливающуюся дремоту. Я поправил на нём плащ и кончиками пальцев коснулся запястья: из хорошего, синяков я не оставил. На это Итачи лишь чуть пошевелился, будто отвечая на прикосновение, и стих. Костёр дотлел. Пещера пахла солью, смытой кровью и теплом живого тела рядом. И когда я заступил на ночное дежурство, вглядываясь в бесконечную черноту пространства пещеры, моя ладонь всё ещё помнила его дыхание под рёбрами — ровное, близкое и правильное. 

***

На следующее утро мы двинулись обратно. Море шумело глухо и равнодушно, как будто за ночь прибой смыл не только пепел костра, но и весь наш разговор, однако мы оба все прекрасно помнили и понимали. Утром, заметая следы, и повторно проверяя состояние Итачи Шосеном, мы договорились о том, что каждый будет писать в отчетах. Только ночной эпизод с утолением боли не обсуждали.  — Лучше умолчать про свитки клана и Мадару, — Итачи попытался начать дипломатичным тоном, но тут же скривился и зашипел: при осмотре я случайно задел одну из гематом. Мелкая и неопасная, так что вчера я решил на нее чакру не переводить, но случайное движение, видимо, неприятно отдалось болью. Я цокнул, и моя ладонь вновь засветилась ирье-чакрой, хоть мой очаг и восполнился за ночь не до конца. Вчера, проходя расстояние на чистом упрямстве, я и не подумал воспользоваться природной чакрой — говорю же, видимо, по мозгам все-таки ударил свеже активированный Шаринган.  — Хай, — только и ответил я. — Значит, опасения Отдела Разведки не подтвердились, и кланы ничем за пределами Конохи не торгуют.  Итачи кивнул, и я продолжил:  — Тела Совы и Воробья у меня. Передам тебе. Тебя ведь вызовут на отчет в Резиденцию? Это было бы ожидаемо, учитывая ранг нашей миссии. Снова кивок, и я со вздохом покачал головой:  — Значит, тебя надо подлатать посерьезнее, раз сразу в Госпиталь не пойдешь.  Итачи, за что ему отдельное спасибо, спорить не стал, а может, был все так же изможден: темные круги под его глазами за ночь стали менее заметны, но не пропали вовсе. Я сложил печать и, закусив большой палец до крови, начертил призывной знак. Сетсу появился из облака дыма на земле рядом с нами, лениво сворачивавшийся кольцами, и белые чешуйки его играли на проникающем через свод пещеры солнечном свете. Раздвоенный язык высунулся и дрогнул, словно распробовал соленый морской воздух, а желтые глаза сощурились.  — Никогда не поверю, что ты вызвал меня понежиться на пляже, Хага. Чего тебе? Я усмехнулся, отходя от Итачи, и присел перед змеем на корточки, чтобы быть на одном уровне глаз. — Увы и ах, Сетсу. Мне снова нужна твоя помощь.   — Ничего нового, — фыркнул змей и с интересом перевел свои желтые глаза на задумчивого Итачи. — А это, я так полагаю, пациент? Бодренький для твоих стандартов. И на удивление живой и даже симпатичный.  Я подавился воздухом, но кашель поборол. На Итачи смотреть не хотелось — зато подумалось, что кажется, я начинаю понимать Орочимару, который много лет назад как-то между делом обмолвился, что змеиный суп — тоже своего рода деликатес и в целом, ничего так по вкусу.  — Мне надо чтобы ты ненадолго поддержал его очаг чакры, Сетсу. Я рад бы и сам, но только начинаю восстанавливаться. Чаркропилюли, как оказалось, имеют быстрый эффект, но после них требуется естественное восстановление.   — И снова - ничего нового. Вы, люди, всегда все так усложняете. Вместо того, чтобы научиться дышать, зовете тех, кто уже умеет, — Сетсу зевнул, но послушно скользнул к Итачи, чтобы свернуться кольцами у него на груди, заставляя Учиху улечься на землю прямо в броне и плаще. — Не переживай, красавчик, я быстро с этим разберусь, — прошипел он Итачи, и тот, слава всем Ками, только вежливо кивнул, пока я боролся с начинающим дергаться глазом. Если однажды все же встречусь с Орочимару снова, постараюсь тактично поинтересоваться, кого из призывных змей он таки пустил на суп. О мотивах его действий спрашивать не буду, мстительно подумал я, их уже начинаю понимать.  Сетсу и впрямь разобрался быстро — хватило минут десяти, и после он поднялся с груди Итачи. Шосен показал, что тот действительно восстановил запасы чакры до того состояния, что обычно присуще шиноби до миссии, и я только завистливо покосился на Сетсу. Тот разулыбался.  — Тебе не предлагаю. Научись уже сам медитировать и восстанавливаться. А то только и можешь, что для лечения меня звать, да жаловаться на свои модификации ирье-техник, а как изучить основы основ - так это, похоже, ниже ирьенина, — откровенно довольный змей прочитал мне нотацию и, напоследок подмигнув Итачи, испарился в облачке дыма. Я устало ударил себя по лбу. Итачи сбоку от меня только негромко рассмеялся.  Но в чем-то Сетсу был прав и, уже находясь в пути быстрым бегом до Конохи, я мысленно поставил себе цель найти в библиотечных архивах азы работы с призывными животными. Дополнительный ресурс чакры лишним точно не будет, учитывая, сколько потребляет Шаринган. К полудню берег Водоворота остался далеко позади — серый и разрушенный, но почему-то он казался чище и безопаснее, чем всё, что ждало впереди. Мы пересекли море, а вскоре и полуостров Страны Огня. Краткий привал на ночь, чтобы окончательно восстановиться перед грядущим возвращением — и уже к утру следующего дня перед нами высились знакомые ворота Конохи, а мое чакроистощение и вовсе осталось только воспоминанием, да заострившимися скулами.  Ворота казались выше обычного — не потому, что мы устали, а потому, что возвращаться, как я уже заметил, всегда было тяжелее, чем уходить. Воздух на входе был иной: плотный, даже здесь пропитанный дымом от жарящейся еды, ароматами лавок и чем-то, что трудно спутать — запахом мирной жизни, в которой нет места тем, кто приходит с миссий.  На проходной дежурили двое АНБУ из внутреннего сектора, судя по безликим маскам. Один из них коротко кивнул, второй что-то отметил в свитке.  — Ваш отряд числится возвращённым частично, — сухо произнёс первый, пробежав глазами по нам с Итачи. Немудрено, когда из четырех членов отряда вернулись всего двое.  — Отчет в течение суток, — добавил второй и, взглянув на Итачи, коротко склонил голову. — Ласка-сан, Вас ожидают с устным докладом в Резиденции. Кот, — обращение без суффикса резануло уши, но я только осклабился под маской: сейчас такие детали меня волновали меньше всего. — Вас ожидают в хирургическом отделении Госпиталя.  — Хай, — ответил я коротко и машинально, не тратя ни эмоций, ни интонаций. АНБУ не ждут реакции - им важен факт. Факт возвращения, факт потерь, факт, что мы пока живы и можем рапортовать. Мимо ворот прошёл караван торговцев с бочками соевого соуса — запах соли ударил по обонянию, и меня почти вывернуло. Море, кровь, соль — за последние дни эти ароматы сплелись для меня в один. Итачи шагнул вперёд.  — Направляйся в Госпиталь, Кот. Отчёт, устный и письменный, я беру на себя. Голос спокойный, ровный — будто не он двое суток назад нес на себе чужие кости напополам с интригами, пока я тащил его на себе.  — Только не забудь упомянуть, что я героически спас тебе жизнь, — фыркнул я. — Обязательно, — ответил он и даже не повернулся, уходя в сторону Резиденции. Я посмотрел ему вслед: плечи прямые, шаг выверен, словно в нём не было ни сомнений, ни усталости. Только привычная тень дисциплины, за которой прячется всё человеческое и за которую мне довелось заглянуть в пещере Узушио.  Госпиталь встретил меня привычным запахом антисептика и кипячёной воды. Всё то же холодное царство белого цвета — стерильная версия Конохи, где даже дыхание отмеряют по расписанию. Я вздохнул полной грудью и, спрятавшись в узких коридорах дежурных помещений, стащил с себя маску, пряча ее сразу же за пазуху. Я даже не стал задумываться, что обо мне подумают встречные коллеги, увидев в форме шиноби, до того мне хотелось оказаться там, где я действительно мог вновь стать собой: не инструментом или оружием, а ирьенином и ученым. Мой пропускной бейдж всё ещё срабатывал — мелочь, но от неё в груди разлилось тепло: значит, система меня пока не вычеркнула. Хоть что-то остается неизменным.  В отделении хирургии и в кабинете, который я делил, царила суета: молодые медики что-то сверяли на планшетах, старшие писали отчёты, прихлебывая остывший кофе. Кабуто, на удивление, на соседнем месте не было. Кто-то узнал меня и замолчал на полуслове, красноречиво смерив мои пыльные ботинки взглядом. Да, признаю, вид у меня был тот ещё: форма в пятнах крови и вся в пыли, под единственно видимым глазом — залегшая тень. Но я улыбался. Улыбался, потому что в этом хаосе чувствовал себя куда более счастливым, нежели на том аукционе, разбираясь во внутренних интригах грядущего переворота.  — Вернулся-таки, — раздался за спиной голос Такато. — Я уже думал, отчёт по тебе придётся закрывать как “вероятно погибшего”. — К сожалению, я упрям и живуч, — ответил я, снимая рабочие тканевые перчатки шиноби и бросая их в контейнер для утилизации. Такато скривился, но промолчал: ну не хотелось мне в грязных перчатках находиться на рабочем месте просто рефлекторно, что ж поделать. — Что-то срочное? — Хирургия всегда срочная, — фыркнул он, кивая на дверь в лабораторный блок. — Иди, приведи себя в порядок, потом заглянешь. Доложишь о миссии - мне тоже интересно, кого и чем ты опять лечил.  Я не стал отвечать. Для этого нужно было бы объяснять слишком многое — о том, как мёртвые могут вернуться из Тумана в виде идей, и как живые несут их дальше, пока хватает сил.  Холодная вода в раздевалке, что была отведена хирургам, смыла соль, пот и пыль, но не мысли. Я стоял, опершись руками о край умывальника, глядя на своё отражение: те же черты, та же повязка, скрывающая Бьякуган, но в глазах что-то изменилось. Живуч и упрям. Хорошая формулировка, подумал я, меняя форму АНБУ на врачебную и пряча маску в шкафчик. 

***

После смены, где я не столько ассистировал Такато, сколько под его присмотром оперировал тяжелых раненных с миссий (оказалось, меня потому и вызывали сразу по возвращении: за час до нас с Итачи вернулись команды с экзамена на чунина в Суне, и вернулись они прилично потрепанные), я наконец почувствовал себя чуть более живым. Кожу саднило от стерильных перчаток, но это было терпимо. Главное — больше не было чужой предсмертной крови на моих руках. Конечно, мои пациенты теряли кровь, но выживали и жили дальше, и я мог вдохнуть спокойно, уже находясь в общем кабинете и листая их медицинские дела. В папке с пометкой «повторные случаи» лежали истории пациентов, ждущих анализа, и я машинально пролистал несколько страниц. Внутри было странное спокойствие: руки работали, глаза читали, голова уже не думала о том, что и кого мы оставили в Канруи. Только запах антисептика напоминал: здесь тоже кровь, просто объем ее потери контролируется — и меня это более, чем устраивало.  Когда я закончил с первой порцией бумаг, солнце уже клонилось к закату. Через окно пробивался медный свет, окрашивая белые стены в тёплые, живые тона. Я вышел на улицу — моя смена закончилась пару часов назад как, я просто остался заполнять бумаги, чтобы забыться в монотонной работе, что требовала концентрации и потому могла спрятать меня от собственных мыслей о творившимся во внутренней политике. Кто-то когда-то сказал, что лучший отдых — это смена деятельности, и оказался очень прав.  Несмотря на медитативность работы, свежего воздуха хотелось уже сейчас. И даже если я и планировал вернуться в уже опустевший кабинет, чтобы закончить с отчетами по пациентам, то размяться мне никто не мог запретить.  На улице было шумно — стоило мне отойти от Госпиталя, и я погрузился в атмосферу мирной, но суетливой жизни: вечерние торговцы выкрикивали скидки, женщины спорили о свежести овощей, где-то вдалеке визжала свистулька, которую, судя по звуку смеха, продавали детям. Я направился в сторону стоящей рядом лавки с данго, чтобы просто пройтись — размять ноги и позволить себе ненадолго забыться. Ну, и возможно, побаловать себя сладостью.  Шум раздался у перекрёстка, когда я почти подошел к заветному десерту — характерный, слишком узнаваемый: сдавленные смешки, глухие удары и возмущённый крик. Я только и успел, что кинуть прощальный и откровенно несчастный взгляд на лавку с данго, прежде чем обернулся на звук: узнал этот голос ещё до того, как увидел картину. На площадке у соседней лавки трое мальчишек постарше прижали к стене мелкого светловолосого паренька — оранжевая куртка перекошена, мяч под ногами у одного из старших. Мальчишка отбивался, как мог, тычками, да подножками, и хулиганы нет-нет, но теряли свои усмешки, когда получали особенно удачно поддых.  Наруто, конечно же. С моей удачей за последние дни, это не мог быть никто другой, тяжело вздохнул я.  — А ну, верните! — Кричал Узумаки, размахивая руками. Один из подростков усмехнулся, другой поддел мяч носком и метнул его прямо в руки первому.  — Вечно ты во что-то влипаешь, напарник, — сказал я громко, не повышая голос, но достаточно, чтобы троица вздрогнула и обернулась. Я постарался миленько улыбнуться. Подозреваю, что после двух дней тяжелого пути, на ходу купированного чакроистощения и внезапного дежурства, улыбка получилась так себе — подростки поежились. Зато Наруто повеселел: вон, уже радостно заулыбался. — Эй! — Отозвался он, будто не сомневался ни секунды, что я появлюсь именно сейчас. — Это же ты! Из Госпиталя! АНБУ-сан! — Не ори, — уже устало произнёс я, подходя ближе и замечая, как случайные прохожие кидают на меня опасливые взгляды прежде, чем сменить свое направление. И это при том, что я был в медицинской форме, ну спасибо за уважение к профессии. Стоило только Наруто заикнуться, что это «АНБУ-сан» - результат не заставил себя ждать. — Ухо ещё не восстановилось после последнего твоего крика. И сколько тебе повторять, не ори, что я АНБУ. Я вообще-то врач.  Подростки обменялись взглядами — и благоразумно сделали то, что делают все, кто хоть немного чувствует опасность: растворились в толпе. Наруто, наоборот, загорелся. — Я знаю, что ты АНБУ! — Сообщил он, как будто раскрыл государственную тайну. — А я говорил тебе, что не стоит гадать, кем я работаю или кричать об этом на всю улицу, — заметил я сухо, подбирая с земли его мяч, оброненный хулиганами, и протягивая. Цепкие лапки тут же забрали мяч, и я хмыкнул: хороший рефлекс.  — Спасибо! — Выдохнул Узумаки с такой широченной улыбкой, будто я только что спас не мяч, а его жизнь. — Я знал, что ты появишься! — М-м, ясновидящий, — пробормотал я, внезапно тушуясь от этой широкой улыбки и живых голубых глаз. В последний раз я видел такой цвет радужки у Воробья, и свежие воспоминания неприятно царапнули за грудью. — Осталось лишь научиться не создавать поводы для героических спасений. Наруто задорно улыбнулся мне и рассмеялся, в точности как тогда, когда я впервые купил ему рамен и заставил съесть зелень. Ни стыда от ситуации, ни сомнений, только чистая радость от самого факта, что его заметили и помнят. Он все так же был тем улыбчивым мальчишкой, что ел рамен так жадно, словно в жизни не пробовал ничего вкуснее, а теперь и вовсе — глядел на меня снизу вверх, будто я стоил доверия; будто моё присутствие означало, что всё в порядке.  После Узушио я лучше представлял, как устроены Узумаки: невероятно талантливые и настолько же невероятно привязанные к людям. Они врастали в чужие жизни, как корни, упрямо, неотступно — привязывались всем сердцем, без оглядки, и если уж признавали кого-то своим, то не отпускали даже с собственной смертью. В груди стало тесно, и я ответил кривой улыбкой, теряя всю ту спесь, с которой подошел к хулиганам.  — В академии говорили, что АНБУ всегда приходят на помощь жителям деревни, — уверенно заявил он, перекладывая красный мяч подмышку, чтобы удобнее было жестикулировать при разговоре. — А ты ведь всегда приходишь. Значит, ты АНБУ! Я внутренне поморщился.  — Помогать жителям деревни должна полиция клана Учиха, — ответил я, не сразу понимая, зачем вообще вступаю в дискуссию. Наруто нахмурился, будто что-то не сходилось в его схеме мира. — Но учителя про них ничего не говорили. Только про АНБУ. Они же сильнее всех и слушаются Хокаге. Я кивнул медленно, будто соглашаясь, а внутренне уже готов был биться головой о ближайшее дерево. Наруто — идеальная лакмусовая бумажка для меня сейчас, но то, что я узнавал от него, меня очень сильно не радовало.  — Раз учителя так говорят, значит, им виднее, — сказал я ровно, хотя внутри опасно сжималась пружина раздражения. Если в академии уже сейчас вычёркивают из учебников тех, кто стоит на страже порядка - значит, кто-то в верхах решил, что стражей скоро не останется. Наруто, не замечая моего откровенно загруженного выражения лица, гордо расправил плечи, явно довольный тем, что сумел «раскрыть» мою личность.  — АНБУ служат Хокаге, а я всё равно стану Хокаге! Так что выходит, ты уже мне помогаешь, ха! Я не удержался и прыснул, качая головой. — Вот уж не знаю, кого мне жальче, нынешнего Хокаге или будущих АНБУ. И как ты собрался становиться Хокаге, если не можешь дать отпор хулиганам? Мозг, перегруженный полученной информацией и расчетами, к чему все это приведет Коноху и клан Учиха в дальнейшем, пошел вразнос, и я решил переключиться на мелкого Узумаки. А вот нечего мне попадаться под руку, да еще и с такими новостями.  — У тебя хороший удар, хвалю, — пересек начавшееся возмущение: Наруто аж воздуха побольше в легкие набрал, чтобы спорить. — И я знаю, что они поступили нечестно, напав трое на одного. Значит, так, если такое повторится, действуешь так... Наруто слушал мою лекцию на удивление внимательно, старался ловить каждое слово, кивал, как будто это было самое важное наставление на свете. Потом он выпрямился и, вдруг, с прозорливой прямотой, которой не стыдятся только дети, спросил: — А как тебя зовут? Ты же всегда помогаешь, а хороших людей надо знать по имени. Вопрос — как игла: прямой, дружелюбный и совершенно искренний, а оттого вонзился в меня совершенно неожиданно. Я моргнул и почувствовал, как привычная маска спокойствия внезапно дает трещину от такой детской непосредственности. Опустил взгляд на его светлую улыбку, безусловную и требовательную одновременно, и медленно улыбнулся в ответ — и в этот раз, к моему удивлению, вышла не усмешка или приветливый оскал, как в сторону хулиганов.  — Имя? — Повторил я деланно-задумчиво. — Зови меня просто врач. Не АНБУ, Наруто, — повторил я уже с нажимом, когда Узумаки уже открыл рот, чтобы возразить.  Я не представился ему не потому что не мог — не хотел. Потому что каждое имя тут имело вес и последствия. И, учитывая, что передо мной все-таки основной актив Конохи на случай очередной войны в будущем, мне очень не хотелось, чтобы в гипотетически ответственный момент он внезапно ляпнул мое имя. Мало ли, что произойдет с нами в будущем и где я успею себя запятнать на миссиях, пока в Госпитале не окопался окончательно. Наруто фыркнул только, как мелкий лис, на мою скрытность, но пожал плечами.  — Врачи тоже служат Хокаге, — добавил он вдруг, возвращаясь к нашему предыдущему разговору. — В академии так сказали. А я стану Хокаге, так что ты все равно молодец, что уже мне помогаешь, будь ты врач или АНБУ, — ехидно закончил он. Мелкий упорно не хотел отступать от того, что я АНБУ, вот же ж. Сам себе придумал (и на удивление, не прогадал), сам же теперь и вцепился в эту идею. Я невольно усмехнулся — в этот раз улыбка вырвалась короткой и сухой. — Молодец, — я повторил за ним, и в слове этом было мало тепла: больше горечи. — Главное, чтобы твои учителя знали правду так же хорошо, как ты. Если в школе уже начинают учить, что АНБУ и медики - это единственные, кто помогает и служат только Хокаге… значит, учебники рисуют мир, где многое уже решено без нас. Это плохо.   Наруто не понял подоплёки — он вообще редко понимал подоплёки, как я уже заметил за все наши встречи, но в этом и была его сила. Он только шире расправил плечи и ответил с той детской безапелляционностью, которая одновременно и била по нервам, и лечила мой утомленный разум: — Тогда я стану Хокаге и всё исправлю! Буду сильнее всех и заставлю всех помогать всем! Эти слова, произнесённые с детским упрямством и абсолютной верой, задели странную струну во мне. Он сказал это так просто, что внутри будто щелкнуло: мальчик ставит якорь — «я стану Хокаге» — и это обещание каким-то образом удерживает меня здесь. Ответ на вопрос Итачи «Почему ты ещё не ушёл?» вдруг оказался не абстрактным долгом врача, а сложился цепью маленьких, простых обещаний и лиц, которые верят в лучшее, как Наруто. Если кто-то из детей следующего поколения действительно станет Хокаге и выполнит то, что себе пообещал, как тот же Узумаки, возможно, мир изменится иначе, чем мне кажется сейчас.  Возможно, новая листва Конохи спасет гниющее корни.  — Значит так, — сказал я, чуть мягче, чем планировал. — Тренируйся, учись и не бойся хулиганов. Бей так, чтобы не оставлять следов, я тебе уже объяснил, как.  Наруто ухмыльнулся, словно принял уговор, и сделал вид, что соглашение требует ритуала: он торжественно поднял мяч так, будто клялся.  — Тогда до встречи, врач! Будь на моей стороне, когда я стану Хокаге! Я остался стоять и смотреть, как он тает в толпе — моя память о его оптимизме еще долго стояла перед глазами, контрастируя с тем, что я видел в Узушио два дня назад, и с тем, что я знал о нынешней политике. Но якорь сработал: мысль о мальчике в оранжевой куртке, который обещал стать Хокаге и исправить всё, заставила меня чуть задержаться у входа в Госпиталь, прежде чем вернуться к отчётам.  Черт, даже данго забыл купить... Но осознал я это, уже находясь в кабинете — и даже разочароваться не успел, когда на подоконник моего окна сел призывной ворон и постучал клювом о стекло. Записка на его лапке была от Итачи и идеальным почерком приглашала меня на чай в лавке Харуно уже в ближайшее время.  Ну что же, похоже я все-таки полакомлюсь данго. Комментарий автора (смеха ради): Итачи: /собирается принести себя в жертву/ Казуки, только поставивший его на ноги: бинты и мое время ирьенина казенные, вообще-то   Казуки: сейчас точно схлопочу строчку за домогательства до командира эх Итачи: /возвращает его руку на место/ Казуки: я на твоей стороне Итачи: /снимает водолазку и льнет ближе/ Казуки: /хочет поесть данго и наконец отдохнуть/ Наруто: подержи-ка мой мяч Казуки: /читает лекцию о том, как справиться с хулиганами и как лучше бить/ Наруто: нет, это все, конечно, хорошо, но звать-то тебя как?