Фарамир, сын Гондора

Но тот, что был мне утешеньем — Гектор — опора, гордость Трои, Оплот собратьев-воинов в бою, — Его убил ты, и на одиночество отца обрек! ~Илиада~ Гомер Минас Тирит, 30 февраля 3019.       Всю ночь он гнал коня так, словно все полчища Мордора следовали за ним по пятам, и когда наконец наступил серый рассвет, он ждал один в кабинете отца, промокший и изможденный. Слуга разжег огонь, и он благодарно протянул к камину свои замерзшие руки, покачиваясь от голода и усталости, но не решаясь сесть в своей покрытой грязью одежде.       Бледный свет проникал сквозь окна, освещая аккуратно убранный стол с ножками в виде орлиных лап и знакомые высокие полки, поднимавшиеся от пола к потолку. Было светло, но солнце не грело, и он невольно вздрогнул. Так мало изменилось здесь с той давно прошедшей ночи, когда он и его брат… Он инстинктивно отогнал эту мысль. Он не должен ни думать, ни чувствовать, сказал он себе. Не сейчас, когда каждое воспоминание кинжалом впивалось ему в сердце. У него будет достаточно времени позже… Но как он мог, когда перед его глазами все еще был клубящийся туман, призрак той странной лодки с высоким носом, плывущей по темной воде, и лицо человека в ней?       Что скажет его отец? Другие убивали мечом и стрелой, он же… Он убил своего брата… Нет, нет, это было не так.        И все же в глубине своего сердца он знал правду.       Внезапно огонь поплыл у него перед глазами и в ушах стал нарастать пронзительный крик — извечный предвестник тьмы. Он протянул руки в поисках опоры, но на что мог он опереться в кабинете Наместника, презиравшего любую слабость?       Он упал бы в пламя, если бы кто-то не удержал его. Сильные руки подняли его в кресло Наместника, и где-то вдалеке он услышал звон, резкий шепот и затихающие шаги. Затем он почувствовал, как огонь спустился по его горлу, и услышал тихий голос, зовущий его по имени — голос из полузабытых воспоминаний, в которых он всегда говорил с любовью, — в жизни же лишь с гневом и презрением.       И он этого заслуживал.       Задыхаясь, он открыл глаза и встретил взгляд отца. И в это мгновение он не видел в серых глазах, так похожих на глаза его брата, ни гнева, ни презрения, лишь печаль и заботу.       — Ты ранен, — произнес Наместник, отставляя чашу с вином.       И, взглянув на свои руки, его сын увидел, что окровавленные повязки упали, и в свете раннего утра с каждой ладони на него воззрилась глубокая рана.       — Это ничего, — ответил он, складывая руки. — Я пришел с дурными вестями, отец.       Наместник поднялся с места и быстрыми шагами прошел к окну. Не оборачиваясь, он произнес:       — Если ты о твоем брате, то мне это известно. Я слышал звук его Рога четыре дня назад. Это действительно дурное предзнаменование. Должно быть, ты тоже его слышал. Но ты ведь проделал такой путь ночью не для того только, чтобы рассказать мне об этом?       — Нет, отец, — глубоко вздохнув, он закрыл глаза и ровным голосом произнес: — Есть другие вести о Боромире.       — Что же это? Говори!       — Смотрите, мой Лорд.       Медленно, он извлек две половины Рога из свертка, что он вез с собой из Итилиена.       Он никогда не смог забыть, как его отец подошел к нему и взял осколки в руки. Подобно раненому, Наместник упал на низкий стул подле него, и суровые линии на его лице обратились в горестные — и с лица его сошла непроницаемость, сошла неуязвимость. И долгое время осколки, тщательно вычищенные руками Маблунга, лежали нетронутыми у него на коленях.       — Скажи мне, как Рог твоего брата оказался у тебя?       И он в точности, не останавливаясь, пересказал рассказанную ему историю — и собственный голос казался ему чужим.       — Но есть еще что-то, не так ли? Я вижу это по твоим глазам.       — Да, — ответил Фарамир, подавив дрожь в голосе. — Я… Я видел его минувшей ночью — когда я и еще двое держали пост у реки. Он лежал в небольшой лодке с высоким носом — она плыла по реке, никем не управляемая. Я вошел в реку — лодка повернулась, задержалась возле меня, и я увидел его….       Слова замерли у него в горле, и он закрыл лицо руками.       — Почему ты остановился? Говори, ибо твой отец внимает тебе! — Крепкие пальцы, схватив его за руки, отстранили их от лица. — Говори! Что ты видел?       Глаза его отца были черными — от ненависти или от боли, он не знал. Это не имело значения, подумал он отрешенно, — больше нет.       — Я увидел множество ран на его теле, и сломанный меч лежал поперек его колен. На нем был странный пояс, незнакомый мне, но Рога с ним не было; и он был покрыт мерцающей неким таинственным светом водой. Она прошла близко от меня, эта странная лодка, но я не посмел коснуться ее, и она поплыла дальше, пока не исчезла в темноте.       — Это был лишь сон! Боромир не мертв. Этого не может быть! И все же… Скажи мне, Фарамир, скажи мне, что это был лишь сон!       — О, отец, это был не сон, ибо за ним не последовало пробуждения. Если бы только это был сон!..       Его отец отвернулся, и вдруг Фарамир услышал громкое надломленное рыдание — голос скорби. И в беспощадном свете раннего утра он увидел собственные окровавленные руки, судорожно сцепленные в жесте отчаяния. Ни один из них не говорил ни слова, но когда Наместник снова поднял голову, слез не было на его глазах, ибо все они давно были пролиты — в скорби не о сыне, но о другой.       Его пальцы — пальцы воина — водили по выгравированным серебром надписям, холодно поблескивавшим в свете мрачного утра. Давным-давно, в далекие дни величия Ворондила, один мудрый человек украсил Рог защитными словами, дабы оградить его владельца от опасности. И на что теперь были эти слова, глухим эхом отдававшиеся в его сердце?       И вдруг Наместник вспомнил, что у него есть еще один сын. Каким изможденным он был, и какое горе было на его лице. Какие еще узы связывали их, его детей? Любовь и родство были всегда; и все же он знал, что было нечто большее. И он почувствовал, как в его душе пробудилось странное чувство сострадания.       — Я вижу, и ты скорбишь по Боромиру.       И он медленно протянул руку, дабы отереть слезы с лица сына. Фарамир не отстранился, лишь тихо произнес:       — В глубине души я знал это, отец. Я понял, что он мертв, когда увидел Рог.       Он медленно поднялся с кресла и, набравшись мужества, осмелился прикоснуться к отцу единственным возможным для него способом: опустившись на колени, он коснулся его руки.       — Боромир был мне дорогим другом и еще более дорогим братом. Позволь мне остаться ненадолго, дабы облегчить твое горе. Бремя скорби легче нести вдвоем. О, отец, прошу, не отвергай меня!        Позволь мне остаться ненадолго, дабы облегчить твое горе.       Нет, никогда никто не сносил такого горя — такой боли, сжигавшей белым пламенем его грудь. И не будет ни облегчения, ни утешения, ибо надежда, наконец, умерла, оставив после себя лишь серый пепел отчаяния. И через пропасть времени он услышал слабый женский голос, шепчущий, подобно морскому ветру: «Сердце мое, я буду ждать тебя за кругами мира».       Боромир, Боромир, почему ты ушел раньше меня?       Вдруг Денетор поднялся на ноги, стряхнув руку сына со своей и прижав Рог к груди, словно не желая расставаться с ним никогда более.       — Оставь меня. Мое горе нести лишь мне одному. Ибо что ты знаешь о скорби? Ты не мог любить его, как любил его я. Ты и твои сны — разве принесли они нам что-то, кроме зла? Увы, увы Боромиру! Мой единственный истинный сын мертв!       Фарамир сделал было движение к отцу, но вдруг резко застыл на месте. И он произнес голосом, хриплым и бесцветным от горя:       — Как ты неправ. Как неправ… Я любил его и с радостью погиб бы вместо него — какой бы ни была его смерть. Почему, почему ты не послал меня вместо него?       — Ты думаешь, ты справился бы лучше брата?       — Нет, — ответил он с горечью. — Но сейчас с тобой рядом был бы мой брат, дабы утешить тебя, если бы в том возникла нужда.       — Ни слова больше, прошу тебя.       И он подошел к окну и распахнул его, и бледный утренний свет упал на его лицо. Далеко на востоке, на фоне сурового серого неба, вырисовывались холмы Итилиена, и его взгляд проследил за темной извивающейся линией Андуина, уводящей на север и исчезающей в сгущающемся тумане вдалеке. Снег… Первые мелкие снежинки падали, кружась в холодном воздухе; они таяли на подоконнике и оседали на жестком меху, обрамлявшем его плащ, но он не чувствовал холода. Скоро поля и леса покроются снегом. Неужели снег так же падал на охладевшую грудь Боромира, пока он спускался к морю по Великой реке? Как странно, что мир продолжал свое существование, когда его любимого сына больше не было.       — Оставь меня, — произнес он наконец. — Я хочу побыть один.       Фарамир медленно встал, тяжело опираясь на кресло отца, и нетвердым шагом дошел до двери. Он тихо произнес:       — У тебя есть еще один сын, мой Лорд, пусть и недостойный. И покуда в нем есть жизнь, он будет выполнять свой долг перед Гондором и своим отцом, как когда-то Боромир.       Денетор обернулся — резко, подобно змее.       — Не надейся занять место брата! Нет никого, равного ему. — Затем взгляд его упал на Рог, что он держал в руках. — Когда-то он был моим — прежде чем перешел к нему. Но никогда уже он не станет твоим — и я рад этому!       Тяжело прислонившись к двери, Фарамир лишь покачал головой, ибо что мог он ответить на эти слова? Он был мертвенно бледен, и рука его, лежавшая на ручке двери, дрожала.       — Я всегда знал место Боромира в твоем сердце. — Молчание. — Ты спас меня от пламени — я благодарен тебе за это.       Ему ответила тишина.       — Я ухожу, отец, ибо вижу, что не нужен здесь. У меня есть твое благословение?       Долго Денетор ничего не отвечал — так долго, что его сын наконец отчаялся и отвернулся. Но в последний момент Наместник холодно произнес:       — Теперь ты мой наследник — такой, какой ты есть. Ступай и выполняй свой долг.       И тогда, казалось, все уже было сказано. Фарамир коснулся рукой лба, а затем сердца в знак почтения. Дверь распахнулась.       — Фарамир!       Он медленно обернулся.       — Да, мой Лорд?       Наместник все ещё стоял у окна, неподвижный, словно изваяние.       — Не опозорь память своего брата.       Не говоря более ни слова, Фарамир, Капитан Гондора, отныне — Капитан Белой Башни, — закрыл за собой дверь.