Фарамир, сын Гондора

… Скончаться. Сном забыться. Заснуть… и видеть сны? Вот и ответ. Какие сны в том смертном сне приснятся, Когда покров земного чувства снят? ~Гамлет, Акт III, Сцена 1~ Уильям Шекспир Осгилиат, 30 февраля 3019.       Снег.       Он медленно падал за открытым окном на разбитые каменные плиты, чтобы потом обратиться в лед. Но снег не уносил печали и не заглушал боли горя. Семь раз поднялась луна в небо с тех пор, как он стал гостем в этой комнате — в комнате его брата. Теперь — его комнате.       Он знал каждый уголок здесь; он помнил старый сундук Боромира, когда-то служивший сиденьем у окна — он так и стоял там, и растаявший снег поблескивал на нем; он помнил спущенное знамя под столом, под которым они однажды в шутку спрятали бутылку Умбарского вина — давным-давно; и сейчас дрожащей рукой он коснулся отполированных до блеска доспехов, ждавших возвращения хозяина на подставке в углу. Он чувствовал, как леденящий холод пронизывает его пальцы, разливаясь по крови и достигая сердца. Был ли это леденящий холод смерти?       Он медленно убрал руку.       Его комната, его стол, на котором лежал десяток писем, на которые нужно было ответить. И многое другое — много других обязанностей, которых у него не было раньше.       Огонь угасал, и скоро угаснет день, но сегодня не будет звезд, только снег. Он аккуратно добавил полено в очаг, затем вернулся к столу и снова взялся за перо.       Он открыл два письма и наморщил лоб, читая их. Долгое время слышался лишь звук царапанья пера о бумагу, и он остановился лишь, чтобы запечатать письмо, прежде чем потянуться к следующему. Оно было написано знакомой рукой — мелким аккуратным почерком, напоминавшим его собственный. С трепетом в сердце он сломал печать и прочел письмо дважды, прежде чем бросить его в огонь. Подрагивая среди языков пламени, слова горели, пока не обратились серым пеплом.       И все же он должен был ответить. И он сидел, уставившись на огонь, пока слова не пришли ему в голову.       «Мой Лорд Наместник, приветствую…»       Стук в дверь. Вздохнув, он отложил перо.       — Войдите.       Дверь открылась, и за ней показался худощавый юноша, промокший от снега и дрожащий от холода. Неловко, юноша поклонился.       — Мой Лорд.       Сделав над собой усилие, Фарамир встал, улыбнувшись.       — Юнец. Что привело тебя сюда? Должно быть, за окном ужасная погода.       — Я — я хотел бы поговорить с вами, Капитан, если вы не возражаете.       В другое время он рассмеялся бы, ибо юнец был бледен и серьезен, и лицо его выражало странное беспокойство — как у ребенка, пойманного на краже сладостей. Но он не мог смеяться в тот день, и он сказал лишь:       — Тогда проходи и сядь к огню. Можешь налить себе вина — там, на сундуке, — пока я закрою окно. Бреголас снесет мне голову, если ты простудишься. У него уже достаточно простуд и обморожений — по крайней мере, так он сказал мне. Надеюсь, путь из Ойолайрё не был слишком утомительным? И как твоя рана?       — Путь прошел достаточно хорошо, Капитан, а рану время от времени зудит, но Бреголас говорит, что она заживает.       Он чувствовал, что темные глаза следили за ним в тишине, и когда он закрыл окно и сел у огня, юноша глубоко вздохнул и быстро произнес:       — Я хотел поблагодарить вас, Капитан — за то, что вы вынесли меня из сражения — иначе я был бы уже мертв. Я пришел бы раньше, но я не мог найти вас. — Он вспыхнул. — Мой меч и моя жизнь к вашим услугам.       И вопреки себе, Фарамир улыбнулся. Впервые за день холод немного отступил, и он почувствовал тепло, и оно исходило не от огня и не от вина.       — Разве ты уже не принес присягу моему отцу, Лорду Наместнику? Нет, сиди, Эдрахил, это была всего лишь шутка. Я сделал для тебя лишь то, что сделал бы для любого из моих людей — разве не говорил я, что мы братья?       И потянувшись к вину, он сделал большой глоток.       — Ты должен быть верен Гондору, юнец. Я всего лишь один из его капитанов, слуга Наместника, которому я служу так преданно, как могу. Тем не менее, твоя верность делает тебе честь, и я не забуду этого.       — Но Капитан…       — Довольно, юнец. А теперь выпьем же за здоровье Наместника и за твое.       Юноша опустил темные глаза.       — И за ваше, Капитан.       Это было сладкое вино с привкусом верескового меда. Какое-то время они не разговаривали, и трижды Фарамир наполнил кубки твердой рукой, все еще перевязанной бинтами. И все же Эдрахилу казалось, что взгляд капитана был обращен внутрь себя, и в неярком свете свечи он выглядел изможденным человеком, обремененным тяжестью многих забот. И он, Эдрахил, хорошо знал свинцовый груз горя, ибо разве не отягощал он его сердце в течение многих дней?       Наконец, он не смог больше выносить нависшее молчание.       — Вы не очень хорошо выглядите, мой Лорд.       Капитан вздрогнул.       — Нет — нет, со мной все в порядке. — Он помолчал. — Ты сказал мне той ночью, что твой отец послал тебя занять место брата.       — Да, — ответил юноша, и складка залегла между его бровей.       — Я освобождаю тебя от присяги — можешь вернуться в Бельфалас, если ты того желаешь.       — Вы… Вы меня отсылаете?       — Нет, — устало ответил Фарамир. — Ты можешь уйти или остаться, как велит тебе сердце. Я не хочу, чтобы твой отец потерял еще одного сына; и, думаю, я не должен держать тебя здесь, если ты пришел к нам не по своей воле. Ты можешь вернуться домой, юнец, и быть рядом с отцом.       Долгое время Эдрахил смотрел на огонь. Свободен — свободен уйти или остаться, как велит ему сердце. Но теперь он был связан с ними, как и они с ним, узами, закаленными в огне и крови сражения. Всю свою жизнь будет он помнить свой дом у моря и своего отца, который ждал того, кто никогда не вернулся. Но и он больше не мог возвратиться и снова стать ребенком — так же, как мертвец не мог восстать к жизни. И когда он встретился взглядом с Капитаном, он наконец понял, о чем Белег говорил ему когда-то давно. В этом человеке было благородство, печаль, — и дух принадлежности к иному времени, иному месту.       — Но почему, Капитан — почему вы это делаете?       — Эдрахил, юнец, — мягко ответил Фарамир, — Ты не понимаешь?       — Нет.       — Подумай, мой юный друг, — ответил он, не сводя с юноши своего проницательного взгляда.       — Я — я думаю, вы возвращаете нас друг другу. Чтобы мы могли загладить вину, пока это еще возможно.       — Значит, ты все-таки понимаешь.       Тогда Эдрахил ответил пылко:       — Но я принес клятву Правителю Гондора — разве не он должен освободить меня от нее?       — Ты находишься под моим командованием, ибо разве не я Капитан Итилиена и Белой Башни?       Как странно прозвучали эти слова в его ушах; и сердце его болезненно дернулось в груди.       — Как твой капитан, я располагаю властью освободить тебя от клятвы, если я так решу. Что касается прочего, то это будет улажено между мной и Лордом Наместником. Ты должен лишь помнить, что вернулся домой по моему приказу, которому ты должен подчиняться беспрекословно.       — Это очень великодушно с вашей стороны, мой Лорд. Но я останусь. Мое место теперь здесь, с вами — и с моими братьями, и если когда-то мое место было у очага моего отца, то я оставил его, и пути назад теперь нет. Мой отец — гордый человек, Капитан, и я знаю, он не хотел бы, чтобы я вернулся к нему вот так — не тогда, когда столькие сражаются, проливая свою кровь, пытаясь обратить тьму вспять. Он сказал мне выполнять мой долг так, как выполнял его мой брат, но я знал, что это горе говорило в нем. Я так же знал — хоть он и не сказал этого — что он хотел бы, чтобы я остался.       Что ты знаешь о скорби? Ты не мог любить его так, как любил его я. Ты и твои сны — разве принесли они нам что-то, кроме зла?       Это горе говорило в нем. В конце концов, лучше всего было думать так.       Он долго смотрел в освещенное тусклым светом лицо юноши — у него были черные глаза и худые руки: глаза, уже видевшие смерть, руки, уже пролившие кровь. У него было детское лицо, но руки его больше не были руками ребенка, ибо что-то ушло — что-то, чего уже нельзя было вернуть. Мужество, доброта и благородство также были в нем. Возможно, когда-нибудь юнец станет капитаном, за которым последуют другие.       — Я решил, мой Лорд, — произнес Эдрахил тихим голосом. — И ничто не изменит моего решения, даже вы.       — Таким сыном мог бы гордиться любой отец, — улыбнулся Фарамир.       Покраснев, юноша опустил глаза.       — Я сделал не более, чем велел мне долг, Капитан.       — Что ж, теперь, когда твое будущее решено, тебе лучше вернуться. Бреголас, должно быть, сейчас вне себя.       Улыбнувшись, Эдрахил низко поклонился.       — Он всегда вне себя, мой Лорд — суетится, как курица.       — Что тут поделаешь. А теперь, когда ты уходишь, будь хорошим юнцом и передай это Анборну. Это сообщение из Белого города — завтра мы возвращаемся в Итилиен. Анборн знает, что делать.       — Итилиен? Но мы же только что…       Он опустил руку на плечо юноши.       — Итилиен. Но не ты — раненые остаются.       — Мой Лорд…       — Еще представится случай, Эдрахил. Нас здесь более двухсот человек — дай другим их шанс на славу, — сказал он шутливо. Но это был тон, не предполагавший возражений.       — Да, Капитан.       Легкие шаги юноши затихли, и прежде чем дверь во внешний мир закрылась, до него донесся веселый свист одного человека и легкий смех другого. А потом он снова остался один с письмом, которое он теперь должен был закончить.       «Мой Лорд Наместник, приветствую…»       Затем последовали четыре строки, написанные мелким аккуратным почерком; затем еще три. Потом он перечитал то, что написал, и тщательно обдумал каждое слово.       Перевернув лист, он начал писать снова. В итоге он насчитал двадцать строк, написанных убористым почерком — по одной за каждый год, проведенный в сражениях в Итилиене. Как жаль, что почерк его был так не похож на размашистое письмо Боромира — Боромира, который мог заполнить три листа там, где он — только один. Но он не мог писать, как Боромир — так же, как он не мог стать Боромиром.       Строки начали прыгать и расплываться перед ним, и он устало прикрыл глаза, обхватив руками свою раскалывающуюся от боли голову. Как долго может человек обходиться без сна? Два дня? Три? Он устал, очень устал, но он не должен спать, ибо спать означало видеть сны — а в снах он видел теперь лишь смерть. Странно, что взрослый человек мог так бояться собственных снов… И он засмеялся тихим хриплым смехом, странным для собственного слуха — больше похожим на кашель ребенка, подумал он…       Он так и не узнал, как долго он просидел так, обхватив голову руками, над большим черным пятном, растекшимся по бумаге там, куда он уронил перо во сне. И он не слышал, как Дамрод ворвался в комнату и остановился в дверях:        — Капитан, вы слышали…       Никто не видел выражения сострадания и облегчения на его лице. Неслышными движениями, которым он научился за годы, проведенные в Итилиене, Дамрод взял плащ, лежавший на узкой жесткой постели у стены, и накинул его на плечи спящего. И с бесконечной осторожностью он добавил полено в огонь, следя, как разгоралось пламя, переходя от голубоватого света к ярко-желтому. Он хотел было потушить гаснущую свечу, но затем остановился — нет, пусть еще хотя бы недолго у него будет свет.       Снаружи дрожал на морозе стражник, топая ногами под каменным навесом в попытке согреться. Их взгляды встретились.       — Он наконец заснул. Ради Валар, пусть никто не тревожит его до утра.       И Дамрод, ступая навстречу ночи, остановился и обратил взор к неподвижному небу. В воздухе кружился снег в своем холодном безмолвном танце. И он снова увидел перед глазами последнюю строку письма, которое позже будет брошено в пламя:       Ты жив — так живи.