Фарамир, сын Гондора

Он простился с ними по обычаю своего народа: кладя руки на плечи и целуя в лоб. — Да пребудут с вами мысли всех людей доброй воли! ~Две Крепости~ Хеннет Аннун, 8 марта 3019.       Для него они были подобны детям. Убаюканные шелестом водопада, они лежали, прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Они никогда не узнали, как долго он стоял, наблюдая за ними — неподвижная высокая фигура, окутанная тенями. В тусклом свете свечи он видел слабое мерцание тонкой серебряной цепочки, и в маленьком кулаке, полураскрытом во сне — нечто, сверкавшее гораздо ярче. Оно светилось в темноте, словно горело собственным пламенем изнутри.       Проклятие Исильдура. Вот оно — то, что привело к гибели Боромира. И в темноте оно взывало к нему тысячей соблазнительных голосов, обещающих все, чего он когда-либо желал. Он видел в его золотом отблеске мир, излеченный от старых ран, где мощь Врага была повержена — мир без страха и зла. И в этом мире был Белый Город, сияющий в утреннем свете, величественный и прекрасный, как когда-то в дни своей славы. И у подножия Башни Эктелиона стоял человек, увенчанный короной древних королей, высокий и сильный, как Элендиль в древние дни, и когда человек обернулся, он увидел под крылатой короной улыбающееся лицо своего брата — доброе, величественное и полное света.       Затем он услышал голоса, любимые и до боли знакомые, голоса из воспоминаний и снов, голоса живых и давно ушедших: «Скоро ты научишься волшебству музыки, дитя мое! Ты станешь музыкантом!» … «Мы сразимся с ними, ты и я, и никто не устоит против нас!» … «Ты мой истинный сын» …       И неожиданно вожделение поднялось в нем.       Все это может стать твоим. Все это и многое другое.       Тебе нужно лишь протянуть руку и взять его.       Это было бы так легко. Маленькие и слабые, что могли они поделать против него?       Возьми его.       Его рука непроизвольно потянулась вперед.       Но что это, если не пустые обещания?       Он остановился, задохнувшись.        Мы люди слова — мы, люди Гондора. Мы редко хвастаемся, но если делаем это, то поступаем, как сказано, или же погибаем, пытаясь осуществить это.       Нет, я не взял бы этой вещи, даже если бы нашел на дороге.       Он сказал это безрассудно, в момент гордости. Он медленно отвел руку. Нет, не гордость и не опрометчивость побудили его сказать это, но что-то еще, что происходило из глубин его сердца. Отвернувшись, он закрыл глаза и прижался щекой к холодной каменной стене.       Нет, все-таки еще не поздно.       Он мог взять Кольцо и нарушить клятву — или он мог довериться случаю и сердцам двух полуросликов. Какими слабыми они были и какими усталыми; но в слабости была сила, и в силе слабость. И надежда там, где никто не ожидал найти ее.       Он мрачно улыбнулся: разве Боромир тоже не любил истину, честь и добродетель? Но разве он не пал в конце концов?       В ту ночь он ощутил тяжесть судьбы всего мира на своих плечах. И он знал, что с того пути, что он выберет сейчас, будет уже не повернуть назад.       Что сказал бы его отец? Слова любви, похвалы и нежности? И он услышал в темноте голос своего отца:       Великое оружие принес ты мне, сын мой, — оружие, что восстановит мощь Гондора; великий и могущественный дар в час нужды.       И вновь Фарамир увидел лицо того, кто станет королем, и крылатую корону Гондора на его челе. Но разве не он совсем недавно говорил с полуросликами о своих надеждах, которые он так долго лелеял в своем сердце?       Что до меня — мне бы только увидеть, как снова цветет при дворе королей Белое Древо, увидеть Серебряный Венец, дождаться мира и вернуть Минас Тириту древнее имя — Минас Анор — прекрасный и светлый город, гордый, как князь среди равных князей, а не господин среди рабов.       Не Боромир; не Боромир, но истинный король. Из каких темных глубин его сердца явилось это видение, обратившее его истинные надежды в надежду на величие того, кого он любил и потерял, и в исполнение его собственных желаний?       Нет.       Это было могущественное оружие — слишком могущественное для рук и сердец людей.       Он открыл глаза и, обернувшись, снова увидел в темноте отблеск золота. Стояла тишина, нарушаемая лишь шелестом падающей воды. Едва слышно, он произнес:       — Не по твоей воле, отец, но по моей собственной. И пусть твой гнев и гнев всего мира падет на меня, если сделанный мной выбор обернется злом.       Наклонившись, он мягко опустил руку на лоб спящего полурослика.       — Иди же, Фродо, и да пребудет с тобой благословение Валар.