Фарамир, сын Гондора

Пол-лиги, пол-лиги, Пол-лиги вперед, Вперед, в Долину Смерти, Шесть сотен всадников идет, «Вперед, Бригада Легкая! К оружию!» — Он приказал, Вперед, в Долину Смерти, Шесть сотен всадников идет. ~Атака Легкой Бригады~ Альфред, Лорд Теннисон Минас Тирит, 11 марта 3019 — Значит, ты хотел бы видеть его на моем месте? — Да, хотел бы. Он был верен мне, а не своему учителю-магу. Он не забыл бы о нуждах своего народа и его Правителя. И уж если судьба дала бы ему в руки могучий дар, он привез бы его мне.       Сказанные накануне слова преследовали его в эти часы — последние часы его жизни. Он отослал оруженосца, отчаянно желая побыть одному и под лучами рассветного солнца успокоить боль в своем сердце. Но ни рассвет не наступил в тот день, ни покой не пришел в его сердце.       Не будет ни гробницы, ни покоя — лишь смерть для Фарамира, Капитана Гондора.       Он сидел на узкой жесткой постели, на которой спал его брат, когда был ребенком. Комната, окна которой выходили на восток, на Итилиен, мало изменилась с тех пор. Она была пустой, не считая низкой кровати, старого сундука у окна и небольшой искусно украшенной лампы в форме лебедя, которую она привезла из Дол Амрота когда-то давным-давно. Рядом на кровати лежал крылатый шлем Капитана Белой Башни, бережно отполированный до блеска, и его побитый во многих сражениях клинок следопыта.       Они ждали его — его люди, готовые отправиться с ним в его последний поход: ему оставалось лишь завершить свое облачение шлемом и мечом и ступить на дорогу, которая приведет к его концу. И все же ему было страшно.       Страшно.       Он встал и ощутил на себе тяжесть доспехов своего брата — тяжесть, непривычную для того, кто так долго носил легкое кожаное снаряжение следопыта. Довлел ли это над ним долг его брата? Или же бремя его смерти?       Когда-то, еще ребенком, Фарамир мечтал о доспехах Стражей Башни и о жизни со своим братом в Городе, чьей историей, искусством и знанием он так дорожил — но когда он стал мужчиной, оказалось, что сердце его принадлежит Итилиену и его суровым следопытам. Теперь он принадлежал им — им и только им, ибо где был его дом теперь, как не там?       Медленно Фарамир застегнул потертый пояс с мечом поверх тяжелой брони, и семь звезд и Белое Древо блеснули холодным светом.       В тот день он не надел бы иного облачения, ибо оно дарило ему странное утешение: он знал, что так какая-то часть его брата будет с ним, и что это придаст ему сил в сражении. Он также знал, что под сияющими доспехами Капитана Белой Башни он оставался следопытом Итилиена, и так он оставался верен себе самому.       Но что, если он все-таки ошибся? Что, если собственной рукой он оттолкнул последнюю надежду и обрек мир людей на вечную тьму? Он вздрогнул, и у него перехватило дыхание. И он ощутил сильный страх — страх, какого не знал никогда прежде.        Но теперь не время сожалеть, не время думать о том, что он держал в руках и отпустил. Не будет больше шанса для Фарамира, Капитана Гондора, чтобы показать себя. И он неуверенно засмеялся, прежде чем успокоиться.       Все же кое-что еще оставалось.       Ты потерял Боромира, но я сделаю, что смогу, чтобы выполнить его долг — если таков твой приказ.       Да будет так.       Другие сожаления, другие воспоминания, другие слова, высказанные и невысказанные, слишком болезненные, чтобы вспоминать их. Всего этого больше не будет. Больше не будет.       Снизу доносился топот копыт и лязг доспехов. Люди взбирались на коней, и во главе сияющего отряда развевалось на ветру белое знамя Правителей Гондора. Его руки в перчатках, изготовленных для другого, взялись за сияющий шлем. Он увидел в нем отражение собственного лица — измученного и усталого, но все же так похожего на лицо его брата. Лишь глаза были другими — его глаза, голубые, подобно морю в гавани Бельфаласа.       Возможно, даже сам Наместник, взглянув из окон своей высокой башни, на мгновение поверил бы, что его любимый сын вернулся, и что это другой его сын погиб там, далеко, в тенях Амон Хен…       Внезапно он очнулся от задумчивости. Он поднял голову, прислушиваясь. До него доносились обрывки песни, разносимой ветром; ее напевал мужской голос. И он хорошо знал слова: Народом Эльфов правил встарь Гил-Гэлад, мудрый государь, Чей мир — свобода, радость, свет — Теперь в преданиях воспет. Был меч его, как вихрь, могуч, Копье — мгновенный лунный луч, И звезд небесных чистота Сияла в зеркале щита.       Холод охватил его сердце. Встав на ноги, он подошел к окну.       Там были его люди, их лица бледнели во мраке в ожидании; другие спешили по своим делам. Но поющего среди них не было. И все же он все еще мог слышать его голос, звучавший все слабее и слабее, прежде чем затихнуть: Но он ушел развеять тьму, Что стала гибелью ему, И канула его звезда Во мрачный Мордор — навсегда.       Сон наяву, значит. Руки его судорожно сжали подоконник. Столько снов, и все дурные — и вот теперь они приходили к нему не только в мрачные ночные часы, но и посреди дня. Воистину, он был проклят. Глубоко вздохнув, он некоторое время стоял, пытаясь взять себя в руки.       Шаги по каменному полу.       Медленно он закрыл глаза, и ресницы легли на его бескровные щеки, подобно теням от терновника.       — Фарамир.       Знакомый голос, теплый и добрый.       Надежда умерла в нем.       Но все же он обернулся и улыбнулся, приветствуя старого друга.       — Митрандир. Я рад тебя видеть.       От света, исходящего от его белых одежд, тени, казалось, отступили, а в глазах мага были мудрость и сострадание.       — Я знаю, Фарамир, ты хотел бы видеть на моем месте другого.       — Это мало что значит теперь. Он не придет.       Он тихо подошел к магу и произнес:       — Он посылает меня на смерть, Митрандир, не благословив и не простившись.       И железная маска, которую он так долго носил, наконец, сошла с его лица, и в бледном свете утра оно больше не было спокойным и гордым, но лишь глубоко несчастным.       — Ты благословишь меня? — Снова кривая улыбка. — Ученик мага, все-таки.       Маг бережно возложил руки по обе стороны лица молодого капитана.       — И очень способный. Я дарую тебе мое благословение, и делаю это с радостью. Но не говори о смерти, Фарамир. Никогда. Не отчаивайся; не отдавай свою жизнь безрассудно от горя. Ты еще будешь нужен здесь для других дел — иных, чем война. Твой отец любит тебя, Фарамир, и он вспомнит об этом за миг до конца.       Долгое время Фарамир молчал, и глаза его потемнели, словно жизнь в нем наконец угасла.       Твой отец любит тебя, Фарамир, и он вспомнит об этом за миг до конца.       Боромира он любил, и ту, что покоилась в тихой могиле у моря.       Моя мать, мой брат, почему вы взяли все и ничего не оставили для меня?       Затем он посмотрел на восток. Он никогда больше не увидит солнце. Быть может, для других наступят сумерки и долгая ночь; цветущая весна и теплое лето, для них опадет листва и выпадет снег зимой; но ничего — для сына Наместника, лишь долгий сон и забвение.       — Митрандир, — сказал он тихо, — я не хочу жить.       Потом он ушел. И долго еще после того, как затих звон его шпор по каменному полу, смотрел старец на темнеющий восток, где не вставало солнце, и вспоминал слова, сказанные много месяцев назад за много лиг отсюда.       Я бы хотел, чтобы Кольцо никогда не приходило ко мне. Я бы хотел, чтобы ничего этого не случилось.       Как и я. И все те, кто дожил до этих времен. Но это не им решать.       Все, что нам остается — это решать, что делать с отведенным нам временем.       Они проехали через семь кругов Белого города — люди в сияющих доспехах; но их не встречали ни пение, ни радость — лишь тишина и слезы, и бледные цветы, падавшие на землю подобно снегу.       Когда огромные ворота открылись, отряд остановился, и Капитан, чьи доспехи мерцали в сером рассвете, последний раз обратил свой взгляд на высокую башню. Затем он развернул коня и, не оглядываясь больше, прошел со своим отрядом под высокой аркой, и с развевающимися белыми знаменами они были подобны потоку сияющих звезд в темноте.       Тяжелые ворота закрылись, и перед ними простерлись Пеленнорские поля.       Они скакали через зеленую равнину, и заслышав их приближение, люди вдоль Раммаса почувствовали воодушевление в сердцах, и вдруг им показалось, что среди всадников вдалеке был он — его шлем был выше, чем у других, его доспехи сияли ярче. И среди людей пронеслась молва, что это был сам Боромир, восставший из мертвых в час великой нужды.       Но зоркие следопыты закричали: «Фарамир! Фарамир!» И все подхватили зов, обратившийся нарастающим хором приветствия, и блистающая фигура вдали подняла сияющий меч в ответ.       А во мраке за рекой войска Моргула спустили на воду свои лодки, и на мгновение белые воды Андуина потемнели от тени черных крыльев.       Конец. Он наконец настал.