Фарамир, сын Гондора

       — Если я вернусь, думай обо мне лучше, отец.        — Это зависит от того, как именно ты вернешься.       Слова вонзились шипами в его сердце; они прорастали, подобно ядовитому древу, раскидывая в его душе свои колючие ветви. Пораженный внезапной болью, Наместник разжал пальцы. Ветвь Белого Древа выпала из его руки, и три темные капли крови упали на серый камень.       Три капли — за тех троих, что он любил и потерял навсегда.       Он стоял один во дворе Башни — высокая неприступная фигура в темном плаще, отделанном соболиным мехом, и над ним светлели на фоне темного неба голые ветви Древа.       Денетор больше не смотрел на север в ожидании прихода Теодена и его Рохиррима, ибо какая надежда была в том теперь? Какая надежда теперь, когда красная стрела ушла и не возвратилась? Его взгляд обратился на восток, где он видел лишь ночь и нарастающую бурю. А еще дальше — великий безымянный ужас.       — Зачем мы продолжаем сражаться? Почему нам просто не лечь на землю и не позволить тьме сомкнуться над нами?       Он не замечал, что говорил вслух, пока из сумрака ему не ответил голос.       — Во имя надежды. Во имя Света, который еще горит на Далеком Западе.       С быстротой воина Денетор обернулся; удивление и гнев вспыхнули в его глазах.       — Я не звал тебя, Митрандир. Почему ты приходишь незваным, без предупреждения, подобно вору в ночи?       — Я хотел говорить с тобой.       — Тогда говорил бы во время совета!       — Это не для чужих ушей, — ответил Митрандир. — Я пришел поговорить о твоем сыне, Денетор.       Он стоял перед ним — высокая фигура, бледнеющая во мраке, слабо светящаяся, словно излучающая свет изнутри.       — Мой сын мертв.       — Я говорю о том, что еще жив.        И когда правитель ответил, глаза его были черными от горя.       — И что же с ним? Он всего лишь отправился выполнять свой долг. В конце концов, разве не должен он защищать своих людей теперь, когда Боромир мертв?       — Так и есть, и так он и поступил.       Его длинные пальцы скользнули по сломанной ветви с той нежностью, что он дарил всем живым существам. Но это была рана, которую не мог исцелить даже Олорин из Майар, ибо кто, кроме Единого, мог даровать жизнь? Тень боли пробежала по его лицу.       — И все же он твой сын. Неужели ты не приберег для него доброго слова на прощание?       — Я сказал ему то, что было необходимо. Он мой сын, мой собственный! И я обхожусь с ним так, как считаю нужным! Вечно, Митрандир, вечно ты вставал между нами! Разве не так было, еще когда он был ребенком?       Меч Денетора вырвался из ножен, ярко блеснув в темноте. Дрожа от ярости, Наместник обрушил его на серый валун, стоявший между ними: клинок расколол камень надвое и глубоко вошел в землю. Золотые искры взметнулись и угасли в темноте.       Но маг был спокоен. Поднялся ветер, подхватив его длинные седые волосы, и в его ослепляющей ярости они показались Денетору похожими на паутину огромного паука.       — В этом не было нужды, Денетор, сын Эктелиона. Ты — Наместник и Правитель Гондора, но ты глупец! Твердая голова у тебя, но еще жестче твое сердце. Фарамир не обратился бы ко мне, будь ты для него хотя бы наполовину отцом! Но знай же, Лорд Наместник, что сердце Фарамира никогда не отворачивалось от тебя. Ибо зачем бы ему было идти на такой риск, как не из любви и преданности?       — И что же, значит, вина лежит на мне? — Голос Денетора звучал тихо, словно издалека, но руки его под тяжёлым темным одеянием дрожали. — Наполовину отцом, так ты говоришь? Но скажи мне вот что, Митрандир мудрый, был ли он мне когда-то больше, чем наполовину сыном? Вечно следовал он собственной воле! Клятвопреступником зову я его, ибо он говорит, когда я велю ему молчать; не приходит, когда я приказываю ему явиться; и отпускает во тьму вещь, которая нужна мне для спасения страны!       Митрандир долго не отвечал. Постепенно его ярость утихла. Возможно, в другое время, в другом месте, в другой жизни Наместник и его сын могли бы любить друг друга так, как должны любить друг друга отец и сын. Возможно, смерть и общее горе могли бы наконец сблизить их, но теперь он понял, что этому не дано было случиться, ибо таковы сердца человеческие.       — Значит, вина Фарамира в том, что он жив, а Боромир мертв? Что он держал в своих руках Кольцо Власти, и не нашел в себе достаточно повиновения, чтобы отдать его тебе?       — Именно так! — Вскричал Денетор. — Разве это не его сон обрек моего Боромира на смерть? Как бы я хотел, чтобы тот сон никогда не являлся ему! Вероломный сын и вероломный брат!       Его голос звучал в темноте, резкий и полный горечи, подобно крику чайки.       — А ты, Митрандир, несущий несчастье, вероломный проводник, ведущий последовавших за тобой на гибель! Да падет злой рок на вас обоих! Зачем пришел ты в этот Город в сей темный час? Мой Боромир мертв — неужто ты пришел, чтобы отнять у меня и Фарамира?       На мгновение Митрандир закрыл глаза, и когда он вновь открыл их, они были наполнены жалостью и печалью.       — Я никогда не хотел этого. Боромир мертв, но Фарамир жив, и не я отобрал его у тебя. Твоего благословения он ждал, прежде чем отправиться навстречу тьме, но я, а не его отец, даровал его ему. Молчание.       — Денетор, — произнес он с мягко, — не по моей воле люди благородства и чести уходят из этого мира с отчаянием в сердце. Это ты отправил собственного сына, не поблагодарив и не благословив, навстречу бесполезной опасности. Ты сам отобрал его у себя.       Долгое время Наместник молчал; его взгляд обратился на Восток, где небо окрасилось теперь кровавыми красками, и медленно он опустил лицо на дрожащие руки. И вдруг он вскинул голову и громко засмеялся, как смеется человек, чье сердце переполнено горем. И когда он вновь встретился взглядом с магом, он тихо произнес:       — Что ж. Раз он не принадлежит мне больше, он не будет принадлежать никому!