Фарамир, сын Гондора

…И тот, кто жил слепцом, когда лишь шаг Был до прозренья, хочет жить с начала, Гневясь на свет — как быстро он иссяк… Отец, в свой смертный час подай мне знак Хвалой, хулой, молю тебя устало: Не уходи покорно в добрый мрак, Гневись, гневись, что свет земной иссяк! ~Не уходи покорно в мрак ночной~ Дилан Томас       Он горит. И все же его руки холодны, словно сама Смерть заявила на него свои права. Вот он лежит на узкой постели, неподвижный, подобно молодому древу, тронутому зимним морозом; он не слышит ни грохота битвы вдалеке, ни тихого, полного боли плача человека рядом с собой.       Слезы текут, беззвучно падая на пылающее от лихорадки лицо сына Наместника. Если бы он мог ощутить их вкус, он узнал бы, что они были горькими, подобно желчи, ибо в каждой прозрачной капле были заключены невысказанные горе и любовь. Загрубевшая, но нежная рука вытирает их с лица сына; и дрожащие пальцы водят по небольшому глубокому шраму под правым глазом, по линиям знакомого и любимого лица. С трепетом рука его замирает над слабо бьющимся сердцем, затем над раной, все еще сочащейся кровью через повязки.       Ответь мне, дитя мое.       Но ему ответила лишь тишина. И Наместник вспомнил невысказанные слова благословения и прощания своему сыну. Он вспомнил гнев Митрандира и собственные поспешные слова, произнесенные в ярости и горе. Денетор закрыл глаза, содрогнувшись от боли.       Если я вернусь, думай обо мне лучше, отец.       Что думал он теперь о своем сыне, так преданно отправившемся навстречу смерти по приказу отца?       И вдруг ужасная мысль поразила его, и он задрожал под своим тяжелым одеянием. Нет, нет, такого не могло быть. Разве мог Фарамир отправиться в Осгилиат, думая, что собственный отец отправил его на смерть? Но теперь ни закрытые глаза, ни безмолвные губы его сына не могли дать ему ответа на этот вопрос. Но нет, его сын не мог быть таким глупцом — ибо с чего было Фарамиру поверить в такое? Кроме как за-за лжи Митрандира… Он мрачно улыбнулся.        Если я вернусь, думай обо мне лучше, отец.       Нет, это были лишь слова молодого человека, произнесенные в момент гордости и гнева. И на мгновение Денетор успокоился и почувствовал облегчение.       - Ваш сын вернулся, Правитель, совершив великие подвиги, — сказал ему Имрахил с печалью и упреком. Но Имрахил не знал — он не видел того, что Всевидящий Камень открыл ему в тайной комнате Башни Эктелиона: безымянный ужас, убивший всякую надежду в его груди, Враг, против которого не мог сразиться ни один человек, каким бы храбрым и благородным он ни был, какие бы великие дела ни совершил. Но он, Денетор, осмелился противостоять Ему — и смерть и разрушение всего, что было ему дорого, стало ему наказанием.       Конец был близок. Он чувствовал это в дрожащей под ногами земле, в слабо доносившихся до его слуха криках умирающих; и в едком запахе пожаров, прокрадывающемся сквозь щели в ставнях высоких окон.       Скоро не станет этого кабинета с высокими полками, уставленными книгами, хранящими мудрость, накопленную веками; не станет старинного стола с ножками в виде орлиных лап, который так завораживал Фарамира в детстве.       Он вспомнил засохшее Древо — Враг срубит его простым топором и предаст жителей города огню и мечу. Тысячу лет люди его рода хранили Гондор — сначала вопреки всему надеясь, что однажды Король вернется; когда же возвращение Короля стало не более чем возвышенной легендой далеких дней величия, они хранили Южное Королевство во имя своего народа. Знали ли тогда правители Гондора, — тогда, в далекие дни своего величия и мудрости, — что он, Денетор, станет последним Наместником; что в его руках все, чему они посвятили долгие годы своего верного служения, обратится в прах?       Он странно улыбнулся — линия его рта изогнулась, выражая лишь горечь. Как слеп он был, как слеп! Но теперь он прозрел. Пусть приходит тот самый Следопыт с Севера и делает, что ему угодно. Да будет его Королевство королевством пламени и разрушения, да будут мантией ему перья падальщиков, а венцом ему — кости!       И так, в ужасающих глубинах тьмы его сердца, отчаяние наконец задушило надежду.       Долго смотрел он на сына, которого любил меньше другого.       — Когда-то, давным-давно, я изгнал тебя. И теперь ты вернулся.        Медленно, он протянул руку и коснулся горячего от лихорадки лба.       — Так много должен я сказать тебе, сын мой, но времени так мало — так мало…       Его голос стих до едва слышного шепота, и если бы Фарамир открыл сейчас глаза, он увидел бы своего отца таким, каким никто не видел его прежде и уже не увидит впредь.       — Но боюсь, теперь ты не услышишь меня, ибо уже слишком поздно. Слишком поздно!       Стены комнаты сомкнулись вокруг него, подобно гробнице. Слуги зажгли бы свет и развели бы огонь, ибо в Белом Городе еще стоял холод ранней весны, но Денетор запретил им это. Ибо зачем был ему огонь теперь, когда сына его сжигало пламя, что нельзя было погасить; зачем свет, если он бессилен был рассеять тьму?       — Прости меня, дитя мое, — прошептал он в отчаянии. — Но хотя бы в конце пути мы не разлучимся — нет, я обещаю тебе это, — я, твой отец.