Агонией по венам

В комнатах слишком пусто, и тишина звенит подобно головной боли поутру после очередной весёлой ночи. Эти стены можно забить до отказа вещами, золотом и барахлом, но они всё равно останутся пустыми. Нежилыми. Не её. Кардану бы никогда в покоях своего бывшего сенешаля не появляться, себя же не травить, но он приходит, ведомый невидимым никому поводком: одурманенный, пьяный, трезвый, разбитый и полный едкого гнева, что способен разъесть океанское дно до самого сердца благоволящей ему, верховному королю, земли. Кончики пальцев скользят по полкам, по изголовью кровати. Одной ночью он, раздосадованный, выбросил в окно подсвечник. Шуму-то было. Но тишина — звенящая, гулкая, осуждающая — никуда не пропала. Он присаживается подле кровати, откидывая голову, что увенчана короной даже тогда, когда её нет. Веки смежает, надеясь, что темнота под ними сможет вытравить гнетущий, изъедающий ему внутренности образ. — Я здесь, — хрипит он, просаживаясь голосом, сворачиваясь лёгкими, ломаясь-ломаясь-ломаясь. — Ты можешь не говорить со мной. Но вернись. Пронзи меня кинжалом, кричи или не вымолви ни слова. Будь королевой всего и ничего, вырви мне сердце и вонзи в него зубы. Кардан сглатывает, вспоминая жар её бархатной кожи, горечь поцелуев, от чего они становились только желаннее. Он помнит привкус железа во рту и её тихие, украденные им стоны. Вернись домой, Джуд. Ко мне.